Сёстры

     Девочек звали Толя и Руфа. Это были их детские, домашние имена, по-взрослому – Евстолия и Руфина. Они жили в деревне Нернема, и это тоже было домашнее, «детское» имя. Оно пришло из прошлого и почему-то не вписалось в казённые бумаги. В бумагах деревня значилась как «Сидоровское», в память о каком-то неизвестном Сидоре. Нернема-Сидоровское стояла у озера. Все здешние деревни и деревушки окружали озеро как девушки, водящие хоровод. Наверное, озеру это нравилось: в нём вдоволь водилось рыбы и была по-особенному вкусная вода. У каждого дома – колодец, но воду на чай не ленились носить из озера. По праздникам деревни ходили друг к другу в гости: Ильин день отмечали в Нернеме, на Спасов – плавали на лодках в Спас (так назывался остров посреди озера и деревня на нём). Зимние праздники справляли в Ковже, Печенге и Чепце. Так и кружили каждый год, и казалось, что этой жизни и этому хороводу не будет конца… Однако что-то очень неправильное  уже случилось  где-то далеко в мире, и, повинуясь этой неправильности, постепенно опустели деревни вокруг озера, разрушился радостный хоровод, и незаметно сама собой изменилась  жизнь и люди в ней… 
      Но поначалу Толя ничего не знала об этом. Она стала первенцем в семье молодого рыбака и лесоруба. И мать, и отец много работали, но им хватало времени и сил, чтобы приголубить дочь. Девочка любила обоих родителей, но маму – немного больше. Ни у кого в деревне не было такой красивой, весёлой и ласковой мамы, как у неё. Толе пошёл пятый год, когда в один день всё переменилось. Утром отец поднёс к дочери пищащий свёрток и сказал: «Смотри, это твоя сестрица», а мать всё не вставала с печи. Чужая бабка возилась то с матерью, то с младенцем, отец хмурился, Толю не пускали на печь. Обедать сели поздно и без матери, это было непривычно и плохо. Вечером девочка спряталась в своём уголочке, никто не искал её, она поплакала немного и уснула. Сквозь сон слышались какие-то громкие, тревожные голоса, ходили по дому люди, а утром соседка гладила Толю по голове, вытирала концом платка слёзы на своём лице и говорила непонятно: «Сиротки…». Толя не помнила, как хоронили мать, просто тосковала по теплу, по ласке. Отец позвал в дом свою одинокую сестру Агафью, и она стала вести хозяйство и нянчить маленькую. Агафья никогда не была замужем и не имела детей. Она кормила Руфину молоком из рожка, смотрела, как трудится крошечный ротик, и внутри неё что-то сладко переворачивалось, хотелось взять малышку на руки и крепко прижать к груди. Через пару недель девочку из лукошка, стоящего на печи, переложили в люльку, и теперь всё чаще Толе велели и рожок держать, и колыбель качать. Сидеть у люльки было скучно, Толе хотелось на улицу, к ребятне, к озеру, но Руфка плакала, тётка сердилась, и Толя сидела и качала. Незаметно прошло время. Руфка перестала лежать в люльке, затопала по избе, и летом Толя стала брать её с собой на улицу. Но если Руфка разбивала колено или нос, тётка ругала Толю. Ей тоже случалось упасть, набить шишку, или оцарапать руку. Но за это никого не ругали, только саму Толю. И за дырку на платье – её или Руфином – тоже ругали Толю. Толе было обидно, она крепилась, не плакала, но иногда потихоньку щипала Руфку за ногу или толкала в бок. Руфка могла заплакать, но пожаловаться не могла: она поздно начала говорить, и говорила плохо, непонятно. А ещё она быстро забывала и снова тянулась к Толе, просилась с ней на улицу. И Толя тайно праздновала победу. Через несколько лет отец привёл в дом новую жену. Агафья молча собрала небольшой узелок и ушла. Вечером отец велел Руфине: «Иди, зови маму ужинать». Руфка пошла, сказала: «Мама! Иди…», застыдилась, спрятала лицо в подол платья и убежала. Она первый раз сказала: «Мама». Толя смотрела исподлобья, думала про себя: «Не мама» и боялась, что отец узнает и рассердится… Вскоре родились новые дети, и теперь Руфа с Толей по-очереди качали люльку. Мачеха была строгая и учёная – работала в школе. Толя пошла учиться, и теперь целый день слушала мачехин командующий голос: и на уроках, и дома.
     Прошло время, началась и закончилась война. Вскоре не стало отца с мачехой. Младшие братья после армии остались в городе. А сёстры всё жили у озера. Евстолия вышла замуж за бывшего фронтовика в соседнюю деревню. Руфина забрала в опустевший родительский дом состарившуюся Агафью. У сестры один за другим рождались дети. Она вместе с ними навещала Руфину и впавшую в детство тётку. Хитро улыбаясь, Агафья подзывала к себе Толиных мальчишек, заманивая их пряником. Те подходили настороженно, чуя подвох. Всучив пряник, Агафья другой рукой ловко хватала смельчака за вихор и больно дёргала. «Ты их зачем обижаешь?» - сердилась Евстолья. И бросала в лицо  всем детством прочувствованные слова: «Ты потому обижаешь, что ты – тётка! Тётка, не мать!»
     Незаметно пролетели годы. Умерла старенькая Агафья. Сёстры с семьями вслед за другими перебрались из опустевшей деревни в железнодорожный посёлок. Детство, как и озеро, отошло в прошлое. Иногда только мужья-путейцы ездили туда на рыбалку, а женщины – на богатые ягодами болота, неподалёку от родных мест. Между тем Евстолия вырастила пятерых детей, вынянчила внуков, похоронила мужа. Руфина тоже овдовела, и, заработав небольшую пенсию, усердно трудилась на своём огороде, пока её не разбил паралич. Пять лет она то лежала, то сидела на кровати, « в углу». Единственный сын, вернувшись из армии, устроился на работу поближе к дому и преданно ухаживал за ней: вставал по ночам, по-несколько раз в день прибегал проведать, стирал бельё и варил каши. Евстолия приходила к сестре, чтобы исполнить родственный долг. Приносила с собой угощение: овсяный кисель, пирог, кусок холодца или кулёк сладостей. Больная жаловалась на судьбу, охала и стонала. И в сердце Евстолии, пришедшей с добрыми намерениями, постепенно вскипала обида. Она крепилась, но неизменно срывалась. Старое лицо искажала злая гримаса. «Ты – лежишь, тебе всё подают, за тобой убирают, я слягу – ко мне никто не придёт!» И уходила, в сердцах хлопнув дверью. Руфина беспомощно глядела на закрытую дверь, говорила тихонько: «Вот – сестра. Приходит, кричит…» и плакала.
     После похорон Руфины, на кладбище, Евстолия покачнулась, упала,  ударилась о чужую оградку (потом оказалось – сломала руку). Когда её подняли, проговорила жалобно: «Это Руфка меня толкнула» и смотрела на всех выцветшими старыми глазами, то ли серыми, то ли голубыми, так похожими по цвету на воду далёкого озера, возле которого стояла когда-то деревня с домашним названием Нернема.