Глава 39

Вадим вылетел в срок и через час с небольшим был в Барнауле. На такси подъехал к дому. У подъезда толпился народ с яркими венками, чуть в стороне катафалк. Вадим остановился. Жгуче прошибла слеза, с усилием воли проглотил комок слёз, застрявший в горле, и вошёл в подъезд.

Быстро поднялся на этаж. Кругом были люди: на лестничном марше, на площадке, в прихожей. Стоял приглушённый говор, запах формалина, плавленого воска свечей и сладкий привкус тления…

Протиснувшись сквозь толпу, Вадим вошёл в зал. На широкой деревянной лавке стоял маленький гробик, оббитый красной тканью, весь в живых цветах, а в них покоилась спящая его дочь. У изголовья, на тумбочке – её портрет, обрамлённый с угла полосой чёрной ленты и подрагивающий огонёк свечи.

Вдоль гробика, с обеих сторон, на стульях сидели незнакомые люди – старики и старухи. С торца, вся в чёрном, Люся и Любовь Михайловна. Антон Павлович стоял. Завидев Вадима, быстро подошёл, молча поздоровался за руку и усадил у изголовья маленькой покойницы.

Вадим, как старик, тяжело опустился на стул, посмотрел на Люсю устало, каменно. Она подняла на него взор затуманенный, жаркий – без слёз, слегка кивнула. «Хоть в пору самой ложись в гроб…» – подумал Вадим и перевёл взгляд на дочь. Девочка лежала в воздушной кисейно-прозрачной фате – как невеста.

Казалось, она спала, тень смерти не коснулась её лица. Вадиму почудилось, что вот сейчас она откроет свои светлые глазки и радостно произнесёт:
— Папа!..

Он положил свою тяжёлую руку на скрещенные кисти рук дочери – холодные, неживые. Слёз не было, стоял огненный жар в глазах, и круги большие, жёлтые парили и лопались у переносицы, как воздушные шары. И пульсирующая боль сердца сжимала дыхание. Он смотрел на свою дочь и безмолвно просил:

«Леночка, скажи мне что-нибудь, ну скажи, девочка моя, кто тебя обидел? Кто отобрал у меня… Ты же спишь? Ты сейчас встанешь, и мы уйдём… Встань, здесь так холодно…»

Вадим склонил горячий лоб на руки своей дочери, обнял гробик – не рыдал, не плакал, а только шевелил губами. «Ты у меня красавица, скоро вырастешь, и мы вместе будем ходить в школу. Я куплю тебе красивое платье, пышное, как у невесты, и понесу на руках…»

Он, как обезумевший, мысленно поднимал свою дочь, просил, словами возвращая к жизни, и как будто не понимал, что это уже невозможно. «Вставай, Леночка, не надо пугать меня! Ведь это неправда, ведь это сон…» – Плечи Вадима вздрогнули. – «Я такой одинокий, у меня нет никого, только ты, Леночка! Я за тобой приехал…»

В зале зашевелился народ, повис громкий шёпот, возвращая Вадима к реальности. Он поднял голову и увидел в длинной рясе батюшку, с раздражением подумал: «А этот зачем здесь?! Поп здесь не нужен! И молитвы его, как блеяние одинокого козла в пустыне, ничего не дают». – И твёрдо, вполголоса, всё ещё обнимая гробик, сказал:
— Всем выйти! Оставьте нас…

Люди услышали, переглянулись, зашептались, но остались стоять, наблюдая за приготовлениями батюшки к отпеванию. Вадим выпрямился от гроба и, продолжая сидеть, повторил громче:
— Я сказал, всем выйти!

Народ затоптался, шушукаясь, а батюшка недоумённо посмотрел на Вадима и перевёл взгляд на рядом стоявшую Любовь Михайловну, как бы спрашивая: что же делать…

Люся поднялась с места и подошла к Вадиму, наклонившись, шепнула:
— Так положено, Вадик.

Вадим сверкнул взглядом, словно обжёг Люсе лицо, гулко, с болью в душе произнёс:
— Она тобой положена в этот гробик, и от пьяного попа не воскреснет. – Он скрипнул зубами и со злостью, почти закричал: – Всем вон!!!

Люди вздрогнули от страшного стона, засуетились, толкаясь, заспешили к выходу. Люся заплакала, упав на колени, и прижалась головой к гробику. Вадим отдёрнул её:
— Не шуми, поздно. А нужно было послушать меня, эх… – Он с горечью махнул рукой и посмотрел тяжёлым взглядом на замешкавшегося батюшку: – Ты ещё здесь? Козёл драный!

Пятясь, батюшка перекрестил Вадима:
— Свят-свят-свят! Вразуми, Господи, неразумное дитя Твое…

Вадим медленно поднялся и сделал шаг в сторону батюшки:
— Сейчас я тебя перекрещу…

Люся вскрикнула, схватила Вадима за руки:
— Вадик, милый, не надо!

Любовь Михайловна загородила батюшку спиной, выталкивая его к выходу. Антон Павлович подошёл к зашторенному зеркалу, из-под него вытащил бутылку, наполнил полный стакан водкой и протянул Вадиму:
— На, выпей, легче будет.
— Не хочу. – Он отстранил руку тестя и медленно опустился на место.

Антон Павлович покрутил в руке наполненный стакан, вздохнул и сам залпом выпил, присел рядом. Люся тихо плакала, Любовь Михайловна отрешённо смотрела на тело внучки, и слёзы медленно текли по её щекам. Вадим устало обвёл всех взглядом, горько прохрипел:
— Все беды от неразумных женщин…

… Хоронили скромно, без речей, да и слух пополз среди народа – отец-то покойницы антихрист, неверующий. Только тихие слёзы Любови Михайловны да истеричные рыдания и вопли Люси нарушали кладбищенский покой.

Холмик мёрзлой земли украсил свежеотёсанный крест с выжженной надписью: «Тишина Елена Вадимовна, октябрь 1971 г. – январь 1975 г.»

Вадим долго стоял с непокрытой головой. Он простился первым, поцеловав дочь в холодный лобик, тихо простонав: «Я никому не прощу твоей смерти, клянусь».

Люсю увезли домой ещё тогда, когда опускали гроб, и она зашлась истошным криком. Ей натирали виски, совали под нос ватку с нашатырём, сделали укол и в обморочном состоянии увезли вместе с Любовью Михайловной.

Народ потихоньку расходился, усаживались в автобус, а кто и брёл с кладбища пешком, медленно вдоль аллей покидали территорию.

Загрузившись людьми, автобус уехал. Антон Павлович стоял чуть в стороне с каким-то парнем, а недалеко за кустами стоял «Москвич». Антон Павлович курил – столько лет не курил, а тут затягивался дымом глубоко, жадно, как на фронте. Он подошёл к Вадиму, позвал:
— Вадим, пора…

Не оборачиваясь, Вадим ответил:
— Вы езжайте, я побуду ещё с ней, подойду позже.

Антон Павлович притоптал папиросу, сокрушённо вздохнул. Ещё неуверенно потоптался и, махнув рукой, побрёл к машине.

Вадим остался один со своей дочерью.

Стояла морозная тишина. Он опустился на колени и только теперь заплакал. Его никто не видел, он смахивал слёзы, склонившись к жёлтому холмику свежей земли, гладил его рыхлое, холодное тело и говорил одними губами:

«Прости меня, прости… я ещё к тебе приеду. Я поставлю тебе такой памятник, что люди, проходя, будут останавливаться, отдавая тебе дань внимания».

А в ушах у него стояли слова: «Пионеры пройдут – честь Мальчишу-Кибальчишу! Поезда прогудят – честь Мальчишу-Кибальчишу! Самолёты пролетят…» – Вадим застонал и склонил голову к холодной земле.

Здесь его никто не видел, здесь он мог позволить себе говорить с дочерью в голос и ощущать в мыслях её тёплые маленькие ладони, слушать её щебет и видеть цветущую, жизнерадостную улыбку – он плакал и безутешно стонал…

Вадим вздрогнул и замер от прикосновения чьей-то руки к его плечу и властный голос:
— Отставить слёзы, гвардеец!

Вадим обернулся и тут же, вставая с колен, воскликнул:
— Комбат?! – И по-детски прильнул головой к его плечу.
— Ну-ну, крепись, мужик!.. – хлопая по плечу и обнимая Вадима, произнёс Анатолий Иванович.
— Сколько можно… – простонал Вадим.
— Сколько надо, столько можно. Ты на жизненном фронте, а здесь без потерь не бывает. Поехали! – отозвался комбат. – Шапку накинь, холодно. А вот батюшку ты прогнал зря, не дело это, не по-христиански.
— Что изменилось бы? Она воскресла?
— Мы православные люди и законы божьи мало-мальски уважать должны.
— Я его законов не читал. Да и не крещёная она была! И потом, если он есть, со своими законами, – и Вадим ткнул пальцем в небо, – как он мог позволить убить неразумное дитя?! Что она такого сделала, чтобы лишать её жизни? Что?
— Есть – нет, не наше дело! А ты живи и думай. И жить тебе придётся теперь уже за двоих и стареть за двоих. Поскольку ей теперь всегда будет три года.


— Ну здравствуй, Вадим! – произнесла бабушка Маша, обнимая его и троекратно целуя в губы. Отстранилась, глянула в лицо и с сожалением добавила: – Прими искренние соболезнования. – Она склонила голову, а затем, отступив на шаг, улыбнулась: – Это жизнь, Вадим, крепись. Ты вон какой справный парнище! У тебя всё ещё будет. И выглядишь хорошо, и седина тебе к лицу – украшает.
— Какая седина, баб Маш? Это иней, без шапки долго был.
— Да по вискам сквозь запорошило!
— Скажите тоже, не был я никогда седым, – Вадим улыбнулся. – Вам показалось, с мороза я.

Мария Ивановна прижала ладони к губам, оторопело взглянула на Анатолия Ивановича. Тот только развёл руками, дескать – вот так…
— Что это вы?.. – спросил Вадим, глядя на обоих сразу.

Мария Ивановна взяла Вадима за руку, сняла с него шапку и подвела к настенному зеркалу.
— Взгляни.

Вадим увидел своё отражение и белую изморозь, густо влепившуюся в виски. Невольно провёл ладонями по вискам, как бы смахивая запутавшуюся снежную паутину, и горько произнёс:
— Отца и мать потерял – хоть бы капельку, а здесь целый выводок. Как же это? Мне-то и тридцати нет…

Анатолий Иванович обнял Вадима за плечи, подбадривая, ответил:
— Не беда, седина мужчину украшает. – И добавил: – Раздевайся, помянем.

Вадим, оторвавшись от зеркала, стал снимать свою куртку. Глядя на него и тепло ему улыбаясь, бабушка Маша произнесла:
— Ты так в ней и ходишь, да в сапогах.
— Я привык, – отвлекаясь от тяжких дум, ответил Вадим, стаскивая с ног свои хромчи.
— Ладно, проходи в зал, – пригласил Анатолий Иванович.

Вадим прошёл. Посреди светлой комнаты стоял накрытый стол с холодными закусками. За ним сидела трёхлетняя девочка, весело болтала ножками и улыбалась.

— А это наша дочка! – счастливо улыбаясь, обронила слова Мария Ивановна и, обращаясь к ней, спросила: – Ты уже поела?
Девочка кивнула.
— Тогда беги к себе, поиграй. – Она сняла её со стула, поцеловала в причёсанную головку и ласково провела по спине: – Беги!

Девочка скрылась в соседней комнате, прикрыв за собой дверь. Вадим проводил её взглядом и, улыбнувшись хозяевам, спросил:
— Откуда дочка появилась?
— Из дома малютки взяли, когда с твоей свадьбы вернулись, – отозвалась Мария Ивановна. – Рассаживайтесь, пообедаем.

Присаживаясь к столу, Вадим заметил:
— А портрет фронтовой висит – хорошо!
— Да, и нам память, – отозвался Анатолий Иванович, наполняя из графина рюмочки водкой.

А Вадим вдруг сказал:
— А вы знаете, у меня через три дня день рождения.
— Во как! Это сколько тебе стукнет? – спросил Анатолий Иванович.
— Двадцать восемь.
— И за это тоже выпьем!

Ели и пили много. Говорили, вспоминали прошедшее армейское время, эпизоды из гражданской жизни. Вадим от переизбытка чувств расплакался одними повлажневшими глазами.
— Не стесняйся, – сказал Анатолий Иванович. – Слеза хоть и прошибает, иной раз муторно, да потом легче становится.

А Мария Ивановна спросила:
— В наших урюпинских краях бывал?
Вадим кулаком смахнул слезу, отрицательно качнул головой.
— Интересно, как там сейчас?.. – в задумчивости произнесла она.
— Да живут люди, – отозвался смущённо Вадим. – Проезжал как-то пару раз мимо, не заезжал, по времени спешил, и потом, нашей экспедиции там нет. А леса ничего, стоят – красивые, зелёные чубчики в степи.
— Хорошие места! – согласилась Мария Ивановна и с грустинкой посмотрела на Вадима.
— Вот и приезжайте!
— Да нет уж, мы с Анатолием здесь теперь навсегда.
— У нас леса монолитные, – отозвался Анатолий Иванович. – Стеной стоят! Горы! А мы наездились за жизнь, находились… Лучше ты к нам!
— Спасибо! Только я степи люблю, простор! Если честно, мне и в Монголии служилось легко – как дома. Степи меня выручали! А в лес люблю наездами, как в гости – полюбоваться, подышать лечебным, смолистым воздухом и домой, на простор, в обнимку со степью!
— Вот видишь, кому что на роду написано, того туда и тянет, – согласилась Мария Ивановна, подкладывая на тарелку Вадима поджаренного карася.
— Да куда мне, вы всё кладёте?! – запротестовал Вадим. – Наелся уже!
— Ешь, тело нежь! – не слушая возражений, ответила Мария Ивановна. – Тебе сил набираться надо.

Анатолий Иванович поддержал жену, спрашивая в свою очередь:
— Что теперь делать дальше думаешь?
— Домой поеду. Вот переночую у вас и айда!
— А Люся как же?
— Потом приедет, а мне на работу надо. Не прогоните?
— Да живи сколько душа пожелает! А на девять дней не задержишься?
— Без меня справят, а я дома с бабушкой.
— Люсю бы предупредить надо, что один едешь…
— Ничего не надо. – Вадим опустил глаза. – Она стылая, Леночку в гроб положила из-за своей дури и спеси. Видеть не могу!
— Не казни её, не надо. Вы молоды, будут у вас ещё дети, будут, – ласково произнесла Мария Ивановна, мягко кладя руку Вадиму на плечо. – Оно, конечно, горе, когда детки мрут, но надо простить и жить дальше.

Вадим промолчал, нависла тягостная минута.

— Ты хоть любишь её? – вновь спросила Мария Ивановна.
— Не знаю… Я теперь, баба Маша, ничего не знаю.
— У меня сложилось впечатление, ещё там, на свадьбе, не любил ты её… Мстил кому-то, а наказал себя. – Как бы спрашивая и тут же сама отвечала Мария Ивановна. – Одно правильно делаешь, что возвращаешься один. Порознь разобраться легче. Если любишь – задохнёшься без неё, нет – с облегчением вздохнёшь. Но Люсю предупредить надо, что уезжаешь один.
— Правильно! – согласился Анатолий Иванович. – Думай, парень. Парень ты неглупый, а любовь, если она есть – не продаётся и не покупается. Её и силой не берут, она даром отдаётся. А Люся девочка хорошая и жена верная. Она кержачка, её любовь заслужить надо! Разве я не прав?
— Наверно, правы, – хмуро согласился Вадим.
— Давайте замнём эту тему до лучших времён и выпьем горькую. А ты думай! – вновь напомнил Анатолий Иванович.

Они выпили, Вадим закурил. Мария Ивановна разливала по кружкам чай и вдруг спросила:
— Ты помнишь свою утопленницу?..

Вадим удивлённо взглянул на бабушку Машу. Он давно забыл о той девчонке с васильковыми с поволокой глазами и даже припомнил куклу, подаренную им, и даже усмехнулся в душе: «Фантазёрка!..» – А вот куклы давно уже не видел, затерялась она где-то…

Мария Ивановна, словно читая его мысли, сказала:
— Ей поди уже лет пятнадцать, шестнадцать… Заневестилась. В деревнях девки взрослеют шустрее – на свежем воздухе, да и еда не чета городской, здоровая!
— К чему это вы, баб Маш?

Мария Ивановна была женщиной мудрой и понимала Вадима, нутром чуяла, что не жить ему с Люсей – не жить! Изломлен человек и озлоблен. Лет мало, а спотыкался много. Она взглянула на Вадима и твёрдо сказала:
— Вот такую бы тебе… С такой бы ты успокоился. Это твоё. – И, подвинув ему кружку с чаем, добавила: – Пей!