Поздняя любовь

 
 
Мы не были с ним близки. Так, иногда встречались в гостях. По-настоящему познакомились нынешней лютой зимой.
 
Это поздняя любовь догнала меня в том самом возрасте, когда я уже завязал. Я был уверен, что завязал. Просто я хорошо себя знал. Все глупые капризы («хочу — не хочу», «нравится — не нравится») остались в юности. У меня была стабильная семейная жизнь. И пристрастия, давно ставшие привычками. И вдруг — ковид.
 
Как же всё изменилось. Появилась дикая тяга к новому, к иным ощущениям. Даже собственные сны начали пугать. Знакомый врач подтвердил: у мужчин случаются инверсии вкуса, особенно после такой злой заразы. Убеждал не избегать своей новой сути, не стесняться, практиковать по потребности. «Что ж делать, батенька, раз вам теперь по душе разнообразие».
 
Милый мой доктор, я и не думал стесняться.
 
Наоборот. Теперь я спешил домой и ёрзал за рулём от нетерпения перед очередной встречей с ним. Да, с ним. Вы не ослышались.
 
Знаете, что такое туннельное зрение? Мир сузился, всё разнообразие желаний покинуло сердце, осталась одна мысль: немедленно обладать. Прильнуть, испить до капли, вылизать — и совершить всё то, что свойственно больше молодости, чем зрелости в последней её четверти.
 
А он — всегда тёплый, вкусно пахнущий, того самого нежно-розоватого оттенка, который свидетельствует об истинном здоровье. И неизменно ждал меня дома. Только меня. Теперь-то я понимаю: он знал тайный рецепт счастья.
 
Встречались мы обычно на кухне, так у нас повелось. Не в подъезде же, на потеху соседям.
 
В самые морозы я нарочно растягивал удовольствие: прикладывал промёрзшие ладони к его нагретым от долгого ожидания бокам. Потом закрывал глаза. И молчал. К чему нам слова? Пусть говорит телевизор — он мастер произносить глупости, за ним все рекорды болтовни на века вперёд. А у нас — гулкое, как удары сердца, предвкушение.
 
Микроволновка и холодильник сочувственно мигали светодиодами в такт моим жадным и уверенным движениям.
 
А после можно было бы и закурить. Размять сигарету, затянуться, подразнить кого-то по ту сторону экрана — и вдруг затушить её о белую скатерть. Это было бы дерзко. Совсем как в старом итальянском кино. Можно было бы. Если бы я курил.
 
Заметив моё усталое пресыщение, он обижался. Но быстро остывал. Дело такое, не каждый осилит два подхода.
 
Утро мы всегда проводили врозь. Он бывал тогда не то чтобы неприятен — скорее неуместен. Были, скажем честно, и другие привязанности. Любовь — святое, но не любовью единой жив человек. Иногда хочется в одиночестве выпить горький кофе, помечтать. Это же не считается изменой?
 
Так проходил день за днём. Он встречал меня, не меняясь, разве что в мелочах: то вдруг кислил, то казался пресноватым. Ну и ладно, я и сам не сахар. Тот ещё характер.
 
Беда пришла неожиданно. Жена уехала на неделю, оставив нас втроём: меня, сына и его. Очень много его. Пожалуй, даже слишком много. Первые три дня я наслаждался им, потом терпел, под конец начал избегать.
 
Сын не выдержал первым. Уходил из дома на самой заре, а в обед звонил и просил перевести денег на еду. Заикаясь и путаясь, говорил, что устал, что видеть его больше не может, что сыт по горло. Что ста рублей хватит на чай с хлебом, и пусть, лишь бы не он.
 
Просто жена уехала в Москву, оставив чистую квартиру и огромную кастрюлю борща. Целый холодильник отличного борща. Тридцать тысяч кубических сантиметров идеального борща. А мой бедный мальчик его не любит — вот и сбежал.
 
И я вдруг почувствовал, что мечтаю о другом. Или о другой.
 
Пришло знойное уральское лето, и в жару я хочу холодную окрошку. Или даже свекольник.
 
Милый мой доктор, вы были правы: мне по душе разнообразие.
 
Да, я не святой. Люблю вкусно поесть, каюсь.