Олеся

— Ну, с Богом!
Бабушка замахала платком вдогонку новобрачным. Прошлогодняя весна всплыла в моём воспоминании, как будто это было вчера. Солнце подсветило путь заводской «Победе» к районному ЗАГСу, весенняя капель отбарабанила свадебный марш по жестяному подоконнику. Тётя Тоня из комнаты в торце длиннющего коридора, под бабушкино благословение: «Выходила сколько брали», удачно «выскочила» в третий раз замуж в директорский дом, а на своё место в дедовой коммуналке успела прописать племянницу.
Перед своим исчезновением тётка представила собранию мою будущую подругу. Пока новобрачная показывала перетянутой золотыми часиками ручкой границы личного хозяйства, племянница, обворожительно улыбнувшись в приветствии, подняла бабушке свалившееся со стола полотенце, пододвинула заварочник к дедовой руке и, потрепав мою чёлку, назвала меня милым ребёнком. Мы остались стоять с открытыми ртами, когда обе феи в газовых шарфиках выпорхнули на улицу, оставив за собой шлейф умопомрачительных впечатлений. Остолбенев от увиденного, я силилась понять, что произошло с запахами. Все дома в мире пахнут по-своему. До сих пор наш пах овечьей шерстью, варёной картошкой и древесным грибком. Теперь к нему примешался незнакомый цветочный аромат. Среди прочих земных обитателей нашего муравейника появилась красавица-студентка с прической «тюльпан» на голове, в модных брюках-дудочках и туфлях-лодочках. На первый взгляд слишком высокая и слишком худая, она могла показаться даже костлявой, но по тому, как струилась выпавшая из прически прядь кудрявых волос по длинной шее и искрились необыкновенной чистотой чайного цвета глаза, было понятно, что характерным для неё эпитетом станет «мой идеал»
В редкие моменты самоанализа подсознание не раз намекало мне на некое личное несовершенство, но теперь…
Я потащилась в комнату и, встав перед дедовым шкафом, перекинула через плечо бабушкин штапельный платок. Пытаясь уловить аромат фиалок, разглядела в отражении тощие ноги, болтающиеся в материных сапогах, и неожиданно выросший нос. Не единожды в жизни, поддерживая самооценку, я пыталась делать ставку на интеллект, но с этого момента окончательно смирилась с мыслью, что красота имеет преимущество перед остальными достоинствами в системе человеческих ценностей.
Вскоре после заселения новой жилички, за пару советов по устройству личного гардероба, бабушка уже подкармливала «гарну дивчину» пирожками. Дед чинил старую тёткину мебель, помогая красавице обустроиться. Правдолюб дядя Саша теперь умывался по утрам одеколоном «Шипр» и носил полные карманы ирисок для «такой крали». Из Олесиной комнаты по вечерам звучал патефон, а студенческие посиделки приятно разнообразили наш скромный быт. Впервые мы заметили, что кухонные окна выходят на юг, и теперь солнечный свет беспрестанно заигрывал с нами, торопясь отпраздновать приход лета ещё в мае, когда Олесина герань на подоконнике расцвела махровыми шапками, а температура воздуха подпрыгнула до тридцати градусов. Благодаря дружбе с Олесей я научилась крючком поднимать спущенные петли и первая пришла в класс в собственноручно модернизированных колготках. Именно она показала мне, как рисуются стрелки на ногах под капроновыми чулками, потому что ноги от этого кажутся стройнее. Мы сшили из одинакового полосатого бело-голубого ситца юбки-бочонки и с нетерпением ждали момента, чтобы вместе выйти «на люди». В руках у нас обязательно будут одинаковые сумочки, и я начала экономить деньги на завтраках.
Однажды осенью на кухонном столе Олеси появился букетик последних в этом году «анютиных глазок». Взрослые загадочно улыбались, но я, почуяв недоброе, возненавидела его с первой минуты, потому что он точно был от толстого хахаля. Последние недели по понятным причинам подруга всё чаще задерживалась после института:
— Ведь скоро сдача курсового проекта.
Такое объяснение ситуации казалось мне самым логичным.
Сегодня вечером, под предлогом попить водички, я сто раз сбегала на кухню, чтобы взглянуть, не откроется ли калитка, не мелькнёт ли её шапочка с помпоном у нашего подъезда. Вот тогда со своего наблюдательного пункта я и увидела, как они целовались. Как она могла? Я считала её своей подругой! Треск закрываемой форточки эхом раскатился по пустынному двору, обнаружив моё присутствие и произведя нужный эффект на врага. Враг вздрогнул и метнулся со двора, будто уличённый в краже чужой собственности.
Через минуту скрипнула никогда не закрывающаяся входная дверь, и в кухне зажегся свет.
— Маруся, ты что не спишь?
Олесин голос оказался на удивление спокойным.
— Хорошо, что увиделись. Хочешь пойти со мной на «Анжелику»?
— Кто, я? С тобой в кино...? Это правда?
— Конечно!
Она хмуро посмотрела в черноту оконного проёма, но в зеркальном отражении кроме нас никого не было.
— У меня как раз лишний билетик образовался!
Фильм, за который каждая девочка нашего класса готова была отдать полжизни, шёл уже неделю в кинотеатре «Космос» под штампом «до 16». Исключением являлось посещение кинотеатра ребёнком в сопровождении взрослых лиц. Пойти с Олесей на «Анжелику» было высшим блаженством, на которое была способна моя чувственная натура.
Это было бесподобно! Вид Анжелики, шуршащей восточными шелками, с криком: «О, Жоффрей, Жоффрей!» воздевающей руки в кружевной пене к возлюбленному на эшафоте, рвал моё сердце на части. Я рыдала, уткнувшись в мокрый от слёз и соплей ворот шерстяного свитера, который никак не хотел впитывать влагу. В конце фильма, под божественные гимны, граф бросил такой взгляд в зрительный зал, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Вот это любовь! После сеанса, пока я пыталась объяснить природу насморка лёгким недомоганием, Олеся собрала прилипшие овечьи волосы с моего лица:
— Не переживай, Маруся, всё будет хорошо!
Я ощутила почву под ногами, заметила, как у распахнутой двери кинозала, ступая в реальный мир, толпа сбрасывает с себя наваждение. Люди возвращали на лица печать обыденности, опускали глаза, смущаясь пережитых эмоций, прятали руки в карманы, стесняясь недавних рукопожатий в темноте кинозала.
Осенними сумерками мы шли по улице вдоль посадок молодых сосен домой с мороженым в руках, мечтая о личном. С каждым вздохом мои лёгкие наполнялись холодным воздухом, голова — чистотой помыслов и любви ко всему человечеству. Пережитая драма захватила моё воображение. Примерить к себе подобную ситуацию я, в силу очевидных причин, не могла, материнские туфли и «шелка» были ещё не по размеру. Но желание рассмотреть в непосредственной близи живую романтическую историю уже прочно засело в моём сознании. Открывшаяся вдруг женская интуиция указывала на приметы надвигающихся перемен. Надо было просто научиться ждать.