Моё девятое мая

    9 мая мы с детьми были в Вологде. Первый раз – со всеми тремя, с шестилетним Мишей – на ночной электричке отправились так далеко с одной целью: посмотреть Город. Думали увидеть парад, и он, кажется, был, говорят, что был, на Площади Революции, но мы туда не попали. Первое яркое Мишино впечатление: две ручки крана (на вокзале), из которого – он радостно сообщил мне об этом – течёт то горячая, то холодная – вода. Множество машин на улице. Первая в жизни поездка в троллейбусе. Потом – танк, в сквере, облазили его сверху донизу, а затем уж прямо к сверкающей золотой маковке колокольни, манившей издалека. По пути Миша вспомнил озабоченно: «А молиться утром, мама?», и я на ходу прочитала им «Отче наш». Подходя к церкви, он же: «Когда видишь крест, надо креститься, мама!» Я послушно перекрестилась.
    Внутри архитектурного комплекса было тихо, красиво, зелено.  Реставрированное здание музея ласкало глаз. Дождались его открытия, внимательно осмотрели биологический и исторический отделы. Время от времени приходилось напоминать: «Руки за спину!» - и читать надписи, а дети сами находили мне за стеклом зверей, зверушек и птиц. После музея непременно надо было подняться на колокольню – такую красивую, белую, вверх устремлённую, с золотым куполом! Старший убежал вперёд, а младших я крепко держала за руки. Тащили меня за собой, брыкаясь от нетерпения, когда я останавливалась передохнуть. Всё сужающейся лестничной ленточкой – до самого верха. Наконец – балкон, смотровая площадка; обозрели видимую часть Вологды, а главное, что увидели – реку, и памятник около неё. Спустившись вниз и присев на стул – отдышаться – спросила у местных ребят, что это за памятник. «Это поэт, Батюшков»,-  охотно откликнулись те. Увидели и дом поэта с мемориальной доской. Откуда-то донеслись как будто звуки громкоговорителя (парад, наверное, закончился). Кучка ветеранов у памятника Ленину. Флагштоки с разноцветными флагами посреди улиц…
    Для нас это просто совпало: Вологда и Девятое мая… В моём детстве Девятое мая было  другим. Всегда отец вставал в минуту молчания, и слёзы неизменно на глазах. Он никогда не видел собственного отца, пропавшего без вести в самом начале войны. Не успел увидеть и ни одного внука, умерев от инфаркта в 50 лет. (И сколько их ещё ушло так рано, не подсчитанных  жертв войны, росших в военную и послевоенную пору в деревне, падавших от голода с ног?..) Отца ему заменил брат матери; крёстный, тоже, как и дед, Павел. Дядя Паша, рыжий, весёлый гармонист, вернувшийся (счастливчик!) с войны, однорукий, но живой. Словно до сих пор слышу ту гармошку на солнечном крыльце летнего деревенского дома под Ярославлем и чувствую вкус мёда, из сот, или намазанного золотым пластом на кусок белого хлеба (прямо на улице! Вот узнала бы мама!). Дядя Паша – пасечник. А ещё – пастух, и однажды я пасла с ним коров, и даже нашла в траве гриб (помню, как хвалил, почему-то посмеиваясь в рыжие усы). В деревню отец возил меня через лето: от села 4 км пешком, на руках переносил через Талицу, на руках – вверх по крутому её берегу, через бор. (Я была тогда младше Миши). А когда лес кончался – прямо за поворотом дороги – вдруг выныривала деревня, вся, целиком, а до неё – пшеничное поле, просёлком рассечённое – надвое. И отец спускал меня с плеч и говорил торжественно: «Дыши!», и я дышала. Хилое северное городское дитя в золотом поле ярославской пшеницы, с  золотым мёдом на белом хлебе, в Золотом Кольце России, под золотым куполом Вологодского собора – десятилетия спустя…
    (март 2001г.)