Две любимые женщины

Вот и свершилось то, чего я так ждал и что давно должно было свершиться.  Зима ушла насовсем, и я дома, я в своём родном городе.  Какое утро, какая прекрасная, весенняя погода, как радостно светит солнце, как звучно капает с крыш, как легко дышать — и какая необыкновенная встреча!  Я медленно шагаю, слегка ошалевший, как будто с утра ни с того ни с сего выпил бутылочку пива.  Я совершенно свободен, мне некуда спешить, я гуляю и — наконец-то — я не один.  Со мной две мои дорогие, нежно любимые женщины.

Одну зовут Москва.  Она, строго говоря, не является женщиной, поскольку даже не является человеком.  Она вообще-то просто город.  Но каждый, кто хоть сколько-нибудь понимает её, не может не почувствовать в ней сильного женского начала.  Изменчивая и застывшая, ветреная и верная, жестокая и прощающая, кипящая и спокойная, древняя и вечно молодая, милая моя Москва!  Как часто я покидал её и возвращался к ней, скучал о ней и ругался на неё!  Как часто прогоняла она меня и ласково принимала снова в свои объятия! 

И вот она с недоверием смотрит на ту, кто вдруг появилась откуда-то рядом со мной, на ту, которой я тоже говорю, что люблю её и только её.

А другую мою любимую женщину зовут Наташа.  Строго говоря, она тоже не женщина, она слишком маленькая для этого.  Она ещё просто девчонка, точнее, девушка, хорошая, умная, красивая, порядочная, но сколько в ней замашек взрослой женщины!  Она восхитительно красива, однако рядом с окружающей её со всех сторон красотой Москвы её чисто женская красота не так бросается в глаза.  Совсем не так, как это было там, где мы с ней встретились — а встречались мы с ней только в те моменты, когда я покидал Москву, и Москва казалась чем-то безнадёжно далёким, нереальным, сказочным.  Но почему-то так устроено сознание, что я всегда видел, а точнее, только ещё мечтал увидеть Наташу рядом с собой в Москве.  Мне всегда казалось, что она достойна быть рядом со мной в Москве, и что ей здесь понравится, и мы с ней вдвоём проведём здесь лучшие ночи и дни нашей жизни... Но благими намерениями сами знаете, что...  Кажется — значит, крестись.  Как же это не догадывался я, так самоуверенно называющий себя знатоком людской психологии, к чему приведёт встреча Наташи и Москвы? 

Вот они две стоят рядышком и смотрят друг на друга.  Ну конечно же, в обществе Москвы Наташа чувствует себя явно неуютно.  Это как будто она была бы со мной в компании другой красивой женщины, допустим, Марины.  Она видит, что отовсюду на неё глядят стерегущие каждый её промах всевидящие глаза Москвы, а мои глаза всё чаще смотрят куда-то по сторонам.  Она ведёт своими глазами в те же стороны, но ничего там особенного не видит.  И никак не может понять, почему же люди не оборачиваются ей вслед — ведь до сего момента головы, по крайней мере, половины человечества всегда и везде поворачивались к ней, как в армии в строю, а она спокойно проходила мимо, и головы вытягивались дальше вслед за ней.  К тому же Москва ей совершенно незнакома, хотя она уже была здесь раньше, сколько-то там лет назад.  Но ведь это было только на миг, да и Москва была тогда ещё совсем не та, а теперь она стала другим городом даже для меня.  Наташа здесь чужая, она не чувствует душу Москвы.  Она просто не отсюда, она совсем из другого мира.  Всё равно что с другой планеты — из маленького провинциального городка, а там вся жизнь устроена по-другому.  Другие люди, другие привычки, по-другому говорят, по-другому относятся к одним и тем же вещам.

Там, в Наташином мире, она была первой, одной из первых, яркой, ослепительной, невероятной, удивительной.  Она сразу бросалась в глаза, она приковывала к себе внимание тем, что она не такая, как все вокруг — не клушка, окружённая выводком детей, не размазня, давно забывшая следить за собой — а красивая, подтянутая, стройная, накрашенная, по моде одетая, редкая, интересная собеседница, с великолепной фигурой, с обворожительным взглядом серых улыбающихся и слегка поддразнивающих глаз, с нежным, чувственным голосом.  А здесь, рядом с Москвой, кто она?  Кто будет смотреть на неё?  Все спешат по делам.  У всех свои проблемы.  Смотреть по сторонам на красивых девушек просто некогда, да и их вокруг такое количество, что чувство красоты притупляется.  Невозможно всмотреться в одно отдельное лицо, выхватить его из толпы, разглядеть.  Всё вокруг сливается в один однообразный фон.  Всё вокруг кажется обычным, будничным, маленьким, незаметным — по сравнению с Василием Блаженным, Историческим музеем, Спасской башней, бесконечными лабиринтами Гума... И Наташа потерялась.  Она привыкла быть центром Вселенной, а кто она здесь?  Какая-то приезжая девушка, которых кругом тысячи, если не миллионы, вдобавок ещё ничего не знающая, не понимающая, стесняющаяся своего акцента и боящаяся разговаривать с людьми, не чувствующая цену нашим деньгам, пугающаяся расстояний между разными местами в городе.  Ведь в Москве для неё всё далеко.  Куда ни захочешь пойти — надо подавать такси.  В её мире двадцать минут пешком — это расстояние, которое и представить-то себе трудно, ну как от Земли до Альфы Центавра.  А у нас в Москве что такое двадцать минут? всё равно что ничего.

Конечно, Наташа здесь не одна, она со мной, и казалось бы, из-за этого она должна бы чувствовать себя свободнее и увереннее, но вот беда — и я здесь не тот, что был для неё там, где мы встретились.  Там я был таким странным, необычным человекоподобным существом, пришельцем из какого-то непонятного другого мира — почти иностранцем, инопланетянином.  А здесь-то я тоже один из многих, я совсем неприметный.  И более того — здесь я сознательно стараюсь затеряться в толпе, везде проскользнуть незамеченным и неузнанным.  К тому же я иду и восхищаюсь Москвой и в присутствии Наташи имею наглость вслух удивляться, почему ей не нравится то или иное украшение Москвы.  Да, я понимаю, что я жесток по отношению к Наташе, ибо это всё равно, что сказать: Наташа, посмотри-ка, как тебе нравится кулон с изумрудом на высокой груди Марины?  Но что же мне делать?  Я же и вправду люблю Москву.  Сколько раз мечтал я о ней, сколько раз вспоминал её красоту, находясь немыслимо далеко от нормальной земли, от цивилизации, сколько раз чувствовал, видя цветущие вишни и яблони с обеих сторон утомительного, но такого родного шоссе от Домодедова, что я готов броситься на благословенную Богом землю Москвы, прижиматься к ней и целовать её!  Я просто разрываюсь на части.  Но мне ли не знать, что именно так и бывает всегда, когда любишь двух женщин? 

То, что Наташе здесь не нравится и неуютно, только злит меня.  Я так или иначе выражаю своё недовольство, а Наташе только этого и надо, и она прямо на моих глазах отделяется, отдаляется от меня и вот уже почти шарахается от меня — как от предателя, как от изменника.  А Москва?  А Москва не боится потерять своё лицо, а тем более потерять меня.  Она знает, что я никуда не денусь и не брошу её.  И Москва, напротив, великодушна к беззащитной Наташе, этой маленькой и глупенькой провинциальной выскочке, к почти побеждённой сопернице, и сколько же жестокости в её великодушии!  Она распахивает перед нею витрины своих магазинов, она надевает на неё свои модные кофточки, засовывает в рот стаканчики нежнейшего сливочного мороженого, увлекает ароматами многочисленных духов, сбивает с дороги вывесками магазинов и театров, вешает на шею серебряные крестики, кружит голову запахами незнакомых ресторанов и на каждом углу трясущимися руками колоритных нищенок вытягивает из кармана пальто не столь уж и многочисленные десятирублёвки.  Наташины глаза разбегаются и просто слепнут.  Она смотрит по сторонам и ничего уже не видит, а её нежные милые ушки уже просто не слышат моих слов.  Всё, что я объясняю ей, предлагаю ей, совершенно ни к чему, и я начинаю чувствовать, что напрасно теряю время.  Наташа разбита и в панике отступает.  Ноги в красивых, но мало подходящих для ходьбы сапожках устают, дрожат и не держат её.  Бежать, бежать отсюда, скорее домой!.  Она хорохорится, однако понимает, что здесь ей не быть первой и единственной.  А ведь именно этого ей и хочется — владеть всем окружающим миром!  Увы, в реальности для этого необходимо, чтобы твой жизненный мир был смехотворно мал.  Так уж устроена жизнь.  Правду ведь говорят, что первым парнем можно быть только на деревне.  Вот только зачем?  К чему это первенство, какие такие потребности оно может удовлетворить, если в том деревенском мире нет нормальной еды, нормальной воды, нормальной зелени, нормального климата?  Нормальных развлечений, нормального секса? 

Но она всё — домой, домой, скорее, и зачем же я спрашиваю её: Наташа, куда же ты? да где же твой дом? ведь тебе же некуда идти, ведь это только я дам тебе твой дом, и он будет здесь, в моём городе?  Да он уже просто ждёт тебя.  Вот ключи.  Тебе осталось только проехать пятнадцать минут на метро от Александровского сада... 

Но именно этих пятнадцати минут нам и не хватит.  Ведь её дом где угодно — в Африке, в Австралии — но только не здесь.  Её желания превращены в хаос, они напоминают наполеоновские войска, беспорядочно переправляющиеся через Березину — скорее домой, прочь отсюда, из этой проклятой, жестокой северной страны, где никто мне не рад, где никто не ценит меня, не говорит, что всё, что я делаю, великолепно и гениально.  Где надо ещё сто раз доказывать всем своё совершенно очевидное природное право быть первой.

И я расстаюсь с Наташей, чтобы больше никогда с ней не встретиться.  Ведь она больше не хочет меня, для неё я просто противный и жалкий москвич, всего лишь один из...  А кто же она для меня после этого? 

И я расстаюсь с Москвой, чтобы вернуться к ней через месяц или чуть больше, а потом снова уехать, а потом...  Ведь она никогда и не хотела меня, ей просто было всё равно, есть я или нет.  Но и ей было хорошо со мной, и мне было хорошо с ней.

И скажите мне, пожалуйста, может быть, вы где-нибудь такое видели, чтобы одна красивая женщина сказала о другой красивой женщине, да ещё и в присутствии мужчины, что та красивее её?  Если видели, расскажите мне.  Это будет и вправду очень интересно.

1999