Глава 42

Конец сентября. Двор усеян опавшими листьями, которые ещё продолжали, кружась, сыпаться на сухую землю. Вид пожухлой ботвы картофеля, как букли непричёсанной женщины, навевали меланхолию.

Вадим грелся в последних лучах вечернего тёплого солнца на скамье отчего дома в ожидании Вики. Стояла жёлтая вечерняя тишина в ожидании бабьего лета, чтобы вспыхнуть последний раз жаркими днями и закружить сединой паутин на ветках голых деревьев.

Вот уже скоро год, как Вадим и Вика вместе, а всё по-прежнему врозь – живя гражданским браком, без надоеданий и без бурных, как раньше, страстей. Она приходила к нему, он бывал у неё, но отношений своих не фиксировали. Вадим закурил, сидя на скамье у садового стола, под голыми ветвями дички, и, затягиваясь дымом, вспомнил свой визит с Викой к её маме.

«И зачем пошёл? Пошёл потому, что упросила Вика, да и попутно из-за любопытства. А может, высказать то, что уже высказал, да жаль не всё». – Вадим усмехнулся. – «Сейчас бы не пошёл ни за какие коврижки».

Анна Михайловна – что сталось от этой былой, некогда всесильной женщины?! Она страдала тяжёлой формой сахарного диабета и имела какую-то группу инвалидности… В комнате, где она лежала, стоял запах лекарств, как в аптеке. Какие-то пузырьки, флакончики, таблетки лекарств – инсулин, изоп – были теперь постоянными её спасением. Даже зарубежные одноразовые шприцы громоздились стопкой на краю стола. Лежала, прикованная к кровати, с обильной сединой, застрявшей в некогда красивых волосах.

Вадиму даже показалось странным, что он когда-то трепетал от одного только её имени – железная была тётка! И Вадим усмехнулся: была…

Сейчас она лежала уродливой массой с одышкой астматика, в белоснежной постели, и с запоздалым сожалением смотрела на Вадима. Может, кто-нибудь и сказал бы, что её жизнь была не из лёгких, только Вадим на это бы ответил: а кому было тогда и сейчас легко?

Арест и расстрел мужа – ерунда! Значит, было за что. А нет – так менее пятидесяти процентов Союза прошло через это, и никто не отказывался от своих мужей, отцов, братьев и сестёр, терпели, скрывали и жили. А она смалодушничала, а попросту струсила! И может, не откажись от него, он бы остался жив, и таких примеров было немало. Были перегибы? Да, были! А сейчас их что, нет? Ого! Сейчас такие перегибы, что Сталин уже десятки раз перевернулся в гробу от безысходности наказания.

Пришлось пережить болезни дочери? Недосыпание? Чепуха! Кто не болел в детском возрасте? Девяносто процентов детей не имели того, что лежит у неё на столе, и ничего – выжили. А она?

Как ни крути, она ничего дурного в этой жизни не видела, а одни только блага и цеплялась за них, как утопающий за соломинку. Остальное, что заполучила и сейчас имеет, это, как говорится, наказание божье за грехи тяжкие…

Анна Михайловна, завидев Вадима, вдруг расплакалась и отвернула голову к стене, увешанной ковром. Прижала душистый платок к глазам, жалостливо всхлипнула.

— Мама, перестань, – неловко, с укором попросила Вика и поправила подушки поудобнее, чтобы она могла свободнее обозревать присутствие Вадима.

Анна Михайловна быстро взяла себя в руки, загороженная корпусом дочери, удобнее облокотилась на подушки и взглянула на Вадима.

А Вадим стоял в проходе просторного зала и медленно обозревал его обстановку. Здесь почти ничего не изменилось с тех далёких для Вадима времён: та же мебель, та же тюль, цветы, телевизор. Поменялся лишь цвет и рисунок обоев, да высокие потолки поменяли свою конфигурацию. Если раньше по всему периметру рисунок был строгий, прямолинейный, то теперь по углам красовался замысловатый орнамент с гроздьями виноградных лоз. Раньше этот зал внушал доверие и лёгкий трепет, теперь казался холодным и чужим. А ведь когда-то он здесь, второпях, как срывают яблоки в чужом саду, срывал Викины поцелуи, и этот мир казался ярко-сказочным.


Вадим перевёл взгляд на разбитую болезнью Анну Михайловну, встретился с тоскливо-виноватым взглядом не состоявшейся тёщи и с запоздалой раздражительностью подумал: «Какого чёрта мне здесь ещё надо? Вот она лежит под белыми пуховиками и на чёрта совсем не похожа, а ведь чёрт и чёрт по всем статьям!» Но он пришёл. Пришёл по просьбе Вики, и уйти, не поздоровавшись, было бы по крайней мере свинством, хотя бы по отношению к Вике.

Она предложила ему стул напротив мамы, а сама осталась стоять чуть сбоку, положив ему на плечо руку. Словно на пожелтевшей фотографии замерло время минувших лет…

— Так вот ты каким стал… – неопределённо произнесла Анна Михайловна с еле уловимой улыбкой и замолчала.

Вадим не ответил. Её голос скользнул по душе и заныл зубной болью. Ему не хотелось говорить вообще, а уж ворошить прошлое, ещё не затянувшейся до конца глубокой раны, тем более. Он безразлично смотрел на Анну Михайловну, как на фарфоровую статуэтку, забытую на полке.

— Красавец! – снова подала голос Анна Михайловна. – Даже краше, чем был. И эта седина тебе к лицу. – И снова замолчала, тяжело дыша.

Она разглядывала Вадима, и трудно было определить, о чём она думала в отношении дочери и самого Вадима, стоя у черты жизненного пути. На что Вадиму было абсолютно наплевать!

— Молчишь… – через некоторое время произнесла она.
— Молчу. А что говорить?
— Как живёшь?
— Как все. Вашими молитвами. – съязвил Вадим и усмехнулся, глядя в упор на не состоявшуюся тёщу.
— В бога я не верю, молитв не читаю. А если он и есть, то уже наказал меня, и тебе не надо иронизировать и напрягаться. – ответила она и устало перевела дыхание.

Этот разговор давался ей нелегко. С трудом преодолев свой недуг, продолжила:
— Хотелось увидеть тебя, каким ты стал, и повиниться… – Она опять замолчала.

А Вадим подумал: «Повиниться?.. Так просто? Отвратительно нагадить и без сожаления смахнуть… А что у тебя в душе – по барабану! Ловко! Но даже если по большому счёту оценила она меня или нет, мне тоже наплевать! Время ушло, и мы не те, что были прежде, и слова, высказанные мне, – пустые. Как и всё вокруг вас, и вы сами».

— Ты не прав, – будто прочтя его мысли, тихо произнесла Анна Михайловна и устало закрыла глаза.

Долго лежала не шелохнувшись, так что Вадим подумал – не уснула ли… А то и пора уходить. На что та ответила:
— Не спеши, ещё уедешь. А в остальном ты прав, о разбитом говорить – зря воду лить. А вот с обидой жить, согласись, нелегко.
— Обиды нет. Она сгорела в той дыре, куда вы меня запихнули.
— А камень-то за пазухой держишь…
— Камень?.. Ну что вы! Есть одна философская мысль, если забыли, напомню: никогда не держи камень за пазухой – это неудобно. Лучше сверни кукиш в кармане!
— Дерзок. Дерзок, однако! Как прежде, только кусаешь больнее. Но я не об этом, я о другом. Вы хорошая пара, красивая! Я благословляю вас и живите дружно. – Она опять надолго замолчала.

А Вадим подумал: «Благословляет она, ага – неверующая. Твоё благословение – как к чёрту в ад!»

Вика сжала ладонью плечо Вадима, как бы упрашивая помолчать. Благословение мамы для неё сейчас было важным – пусть лучше позже, чем никогда. Этим благословением снимался запрет на её любовь к Вадиму.

Вадим не разделял её желания, но промолчал. Ему хотелось уйти, его угнетало, даже слегка коробило это благословение. Анна Михайловна снова открыла глаза, глухо, словно из-под земли, промолвила:
— Одного мне только жаль, что я не увижу внуков…

Это переполнило закипавшую душу Вадима, и он злорадно воскликнул:
— И слава аллаху!

В глазах Анны Михайловны вспыхнуло недоумение – как же так?! Она благословила… – И, осознав его эмоциональный всплеск, вздохнула – не простил. А вслух сказала:
— А ты жестокий.
— Было время у кого учиться. Не узнаёте? Ваша школа!
— А говорил, что не держишь зла.
— Это с какой стороны посмотреть. Вы для чего меня пригласили? Благословить? И этим надеялись увидеть умилённый восторг? Вон как у Вики сейчас, а затем нанести сокрушительный удар по внукам! – Вадим усмехнулся. – Выжидать, как хищница, вы умеете, только зряшные ваши потуги на смертном одре!

Вадим говорил громко, нисколько не щадя Анну Михайловну, называя слова своими именами, только лишь без матерных загибов – а хотелось. И он продолжал:

— Я, как и вы, не меняю своих принципов. Как у нас сложится с Викой – это подскажет жизнь. Но одно я могу твёрдо пообещать: что если когда-нибудь у нас будут дети, а вы ещё будете во здравии, то внуков вы, уважаемая Анна Михайловна, – на слове «уважаемая» Вадим сделал ударение – вы никогда не увидите! Никогда!

Вика испуганно сжала плечо Вадима, и глаза её просили о пощаде. Анна Михайловна тихо и удручённо сказала:
— Вот видишь, детка, я была права…

И Вадим, не сдерживая себя, взорвался:

— Вы всегда были правы, и я нахлебался вашей правды до седины! Вы, как дамоклов меч, с невидимым постоянством висели над нами! Вы и только вы сделали свою дочь мужской подстилкой с высшим образованием, а меня окунули в грязь вонючих простыней! Вы и только вы вырвали плод из утробы собственной дочери! И только вы перекрыли кислород любящим сердцам в письмах! Вы убили моих родителей, мою бабушку, мою дочь и мою чистую, непогрешимую любовь!..
— Что ты говоришь?! – вскрикнула в задыхающемся стоне Анна Михайловна.
— Что, не нравится правда?! Да! Она тяжёлая, но ведь это только слова, а не действия, учинённые некогда вами! Но я удовлетворён. Вы бессильны! Вы пустое место! Через вас можно перешагнуть и не заметить. – Вадим встал и обнял Вику, продолжая обращаться к Анне Михайловне: – Думаю, хватит с вас на сегодня, хотя сказать ещё много чего есть…
— До-че-енька… – простонала Анна Михайловна.
— Что, и слушать не хотите? Как рыли нам яму, а угодили туда сами! – Вадим встряхнул тихо плачущую Вику и, как в завершении, контрольным выстрелом произнёс: – Пошли отсюда, здесь смертью пахнет.


Сентябрьское солнце упало за яблоню и лучами запуталось в голых ветвях, усеянных гроздями мелкого ранета. Их потом, за длинную зиму, склюют оголодавшие птички, а сейчас они красиво украшали янтарным цветом яблоню, как ёлку на Новый год.

Вадим ждал любимую женщину, греясь в закатных лучах вечернего солнца, размышляя обо всём понемногу: на одних подолгу содержательно останавливался, другие отметал в сторону и лишь мимолётно касался впечатляющих моментов. Улыбка то и дело вспыхивала на его губах. Вадим закурил, посмотрел на часы, затем на солнце и расхохотался, вспомнив прошлогоднюю осеннюю охоту – ехали-то за уткой.

Где-то в Кустанайских степях, далеко за городом Рудным, после трудового дня у своих коллег-почвоведов решили поохотиться на водоплавающую дичь. Раз зовут – надо ехать. В эту командировочную поездку с Вадимом увязался друг Сенька, который был в отпуску. Шеф не возражал и посоветовал, кроме ружей, взять ещё и удочки – так, на всякий случай.

Что значит тысяча вёрст по Сарыарке? Тьфу! Махнули и не заметили. И вот после трудового дня на озере. Природа первозданная, дикая – ни жилья, ни души человеческой; степь, лёгкий шелест ветра в камышах, да запахи трав – до головокружения! Лечебные!

На «Уазике» остановились на склоне небольшой сопки. Склон сопки опускался к озеру, заросшему камышом, в котором десятки троп убегали к плёсам. Тишина, и только на озере слышен грай дичи. Охотники попарно разбрелись на вечерний перелёт. Вадим остался с Сенькой.

Облокотившись о капот, Вадим зарядил ружьё и прислонил его к бамперу, закурил, любуясь своей новой вертикалкой в два ствола. А Сенька закинул ижевскую двустволку за плечо, спросил:

— Ну что, старичок, пошли…
— Куда?
— В камыш. Там притаимся, на плёсах слышишь – стон.
— Очень надо комаров кормить!

Сенька недоумённо посмотрел на Вадима, спросил:
— Зачем тогда приехал?
— А меня спрашивали?

Сенька пожал плечами и ответил:
— Ну ты как хочешь, а я пошёл.
— Валяй. – И Вадим присел на бампер.

Ему действительно что-то расхотелось чвакать в резине по жиже и болотным кочкам. Может, просто устал – дорога-то неблизкая. И он залюбовался красотой вечернего заката. Огромный красный диск едва касался горизонта, выполаскивая степь кровавой печенью. Стелился запах прелого болота, и рой мошки зудел над ухом, потревоженный дымом сигареты.

Сенька ушёл. Пламенный закат окрасил верхушки камыша. Где-то далеко слева бухнули два выстрела, а затем ещё и ещё. На плёсах потревоженно зашумела дичь, тучно поднимаясь в небо. Она кружила над озером в лучах заката, то разрывая живое облако, то камнем падая на крыло, сбиваясь в плотную массу.

Справа раздались выстрелы, и через мгновение по озеру покатилась настоящая канонада. «Во дают!» – восхищённо подумал Вадим, и его восхищение прервал дуплет в камышах, куда удалился Сенька.

Вадим посмотрел в чистое над собой небо и ничего не увидел. В кого можно было бы палить? Он опустил взгляд на тропу и увидел в камышах мелькнувшую шапочку Сеньки, а затем и его самого с обезумевшим от ужаса взглядом. Он как метеор промелькнул мимо и пулей влетел в кабину, захлопнул за собой дверь.

Вадим в недоумении проводил его взглядом и тут же спиной ощутил неприятный холодок опасности. Он обернулся…

На него с окровавленной мордой нёсся свирепый кабан. В долю секунды Вадим запрыгнул на капот, а оттуда плашмя упал на тентованный кузов, крепко ухватившись через тент за выпирающие дуги.

В следующий момент мощный удар подбросил «Уазик» как спичечный коробок. Вадим стартовал от кузова и взлетел над ним, как распластанная лягушка.

— Ну бля, снайпер! – мелькнула мысль, и Вадим удачно приземлился на тент, в отчаянии пальцами продырявил брезент и мёртвой хваткой сжал дуги.

Повторный удар сбросил его тело с кузова в сторону, но он, держась, повис мокрой тряпкой и поджал ноги. Ещё удар вернул Вадима на место, и он, как змея, растянулся на крыше, повторяя её конфигурацию. «Уазик» больше не прыгал, как молодой козёл на краю обрыва, а замер, как изваяние.

Вадим осторожно приподнял голову, скосил взгляд и увидел в стороне лохматый круп с хвостом-антенной, исчезавший в камышах. Он приподнялся на руках, с опаской огляделся… Солнце зашло, и ложились первые вечерние сумерки. Вадим осторожно сполз на капот, пальцы на руках кровоточили, на одном из них был сломан ноготь. Вадим, морщась, откусил его вместе с кусочком крови и выплюнул на землю. Озираясь, осторожно перегнулся с капота, за ремень достал своё ружьё – оно было целым, и он с облегчением вздохнул.

Сел на кузов, свесив ноги на ветровое стекло, и только сейчас пробил холодный озноб. Трясущимися окровавленными пальцами, изломав не одну спичку, с трудом прикурил. Жадно затянулся до головокружения и зажмурился, представив, что могло произойти, не удержись он на кузове…

Щёлкнула, скрипнув, дверь, и в её небольшом просвете появилась голова Сеньки и его осторожный голос долетел до ушей Вадима:
— Старичок, а кабан где?..
— В Караганде! На извилистой тропе, с дробиной во лбу. Ты что же, мать твою, крикнуть не мог?
— Ага. Крикнешь тут, когда он, хрен волосатый, чуть было за подвесной не подцепил!.. – И Сенька вышел из машины.

Вадим зло сплюнул и щелчком отправил сигарету в траву.
— Кто же по кабану дробью-тройкой садит? – возмущённо отозвался Вадим. – По нему бьют пулей или жаканом, а твоя тройка ему как мёртвому припарка, как кулаком тебе по роже! Дятел.

Сенька быстро забрался к Вадиму на кузов, сел рядом, сказал:
— Кто же знал, что там этот хряк?..
— Затем и палить надо было? Да ещё такой малой дробью.
— Слышу, камыш потрескивает, подозрительное хлюпанье – ну я и саданул!
— А вдруг человек там?..
— Какой человек?! Когда вёрст триста по кругу и ни души! – Сенька почесал занемевшую руку, снова спросил: – А ружьишко, гляжу, твоё целое.
— Целое! – огрызнулся Вадим. – Дать бы тебе по роже, охламон!
— А моё там осталось… – не слушая Вадима, сокрушённо вздохнул Сенька и посмотрел на него. – Ты бы сходил, глянул…

Вадим от неожиданной просьбы чуть было не поперхнулся слюной, оторопело уставился на Сеньку, воскликнул с вопросом:
— Ну ты даёшь, старик! У тебя как с башкой после дуплета – дружишь?
— Да ладно тебе! Я серьёзно. У тебя ружьё при ноге, сходил бы…
— А ху-ху не хо-хо? Моё-то при ноге, а твоё в засаде. Тебе надо – ты и иди, снайпер!
— И пойду! – упрямо отозвался Сенька, но остался сидеть, чадя сигаретой.

Так и сидели в незаметно упавшей ночи, молча курили, пока не вернулись охотники. Заприметив друзей, сидящих на машине, окликнули, сваливая в кучу добычу:

— Эй! А вы чего туда забрались? Как куры на насесте…
— Караулим, – отозвался Вадим, чиркнув в темноте огоньком сигареты.
— Кого?
— Шкуру Сенькиного кабана!
— Да ну?! А где она?
— В камыш отползла, сохнет. – Вадим спрыгнул с машины. Сенька уныло остался сидеть.

Вадима окружили охотники, наперебой весело интересуясь. Вадим рассказал, и долго потом смеялись, подначивая Сеньку. А на утро, вооружившись стволами с крупной дробью, цепью двинулись в камыш, обнаружив Сенькин трофей – ружьё, разбитое пополам по цевью.


Вадим рассмеялся и сразу же за спиной услышал голос Вики:
— Над чем смеёшься?
— Анекдот вспомнил. – Вадим обнял её за бёдра и прижался головой к животу.
— Ты ел? – перебирая его волосы, спросила Вика.
— Тебя ждал, – ласкаясь и целуя её живот через платье, ответил Вадим, теснее прижимая её к своему лицу.
— А я тортик принесла, колбаски, яиц, – слегка отстраняясь, произнесла она. – Сейчас поджарю и поедим.

Вадим не ответил, приподнимаясь, неожиданно легко поднял её на руки вместе с авоськой и понёс в дом.

— Мне бы хоть принять душ, – шепнула Вика, чувствуя его возбуждённую нетерпеливость. – Может, поедем ко мне?..
— Потом… – Вадим легко опустил её на кровать, не раздевая, лишь задрав подол, бережно проник в знойную глубину…

Они любили друг друга с изощрённой неторопливостью знающих толк в любовных истязаниях, мучительно пронизывая каждую клеточку до наслаждения. Вика была потрясающей молодой женщиной в постельных тонах – великолепной, до головокружительного восторга!..

— Фантастика!.. – утомлённо произнесла она, обнимая разгорячённое тело Вадима, успевшего в этом поединке раздеть и её, и себя, и блаженно откинувшегося на подушки. – Вадим, ну почему ты не всегда такой, как сейчас? Чаще ты грубый…
— Не знаю… – учащённо дыша, отозвался Вадим. Он лгал – он знал, почему он в любви с ней разный, но молчал. Ревность, та старая ревность к Вике, сводила его с ума.

— Давай поедем ко мне… – предложила Вика, ласкаясь к Вадиму.
— Зачем? – спросил он.
— Вадик, ты же знаешь – эта неустроенность… Да и сейчас я не могу элементарно подмыться…
— Не создавай проблем. Чего проще? Сейчас нагрею воды, сядешь над тазом – делов-то!..
— О чём ты говоришь! Какой таз, какая вода? Женщина всегда должна быть гигиенически чистой – вся. А ты – таз… Это не ванна и не душ. Пот, пыль, да мало ли… Хотя бы те же месячные. А таз – это временная мера и проблем не решает. А туалет на дворе – брр! Какая мерзость!
— Ерунда всё это! Женщины веками обходились без нынешних удобств.
— Ну да, ты ещё вспомни средневековых рыцарей, которые уходили в Палестину за гробом Господним и нижнюю часть своих женщин облачали в металлические корсеты на замок, а ключ забирали с собой. Представляешь, какой гигиеной от них несло при встрече за версту…

Вадим расхохотался, а Вика сказала:
— Не смейся. Если женщине хоть раз попробовать вкусить цивилизацию, согласись, отказаться трудно.
— Хочешь, давай отстроим баню и благоустроенный туалет, а?
— Ты упрям. Мне придётся ещё немало потрудиться над твоей дикостью, да и несознательностью тоже. Но я терпеливая. – засмеялась Вика и чмокнула его в губы.
— Уговорила. Поехали! – согласился Вадим.
— Давай сначала поужинаем.
— Ты голодна?
— Не очень, могу потерпеть.
— Тогда поехали и закатим праздничный стол!
— По какому поводу?
— Просто так! Причём я весь вечер буду объясняться тебе в любви, говорить бесстыжие слова и всю ночь исполнять сказанное…
— Не сломаешься?.. – ласково спросила Вика.
— Честное пионерское! – И Вадим жадно прильнул к её соску…
— Опять?! Когда тогда поедем?..
— Ну как только… и после этого сразу…

И Вика счастливо прикрыла глаза…