Мог Энн Энников. Последний инструктаж

 Мог Эн Энников. Последний инструктаж.
        Тетрис обычно влетал в аудиторию шаром, а потом расслаивался, и каждый из слушателей видел именно ту фигуру, которую он хотел. Эн вообразил его тетраэдром, потом октаэдром, хищником, модным актером его школьных лет. Но это была последняя лекция «Деление на ничто, материи на вакуум», и в монотонном голосе проскальзывала легкая грусть. После его полета в антигравитиновом костюмчике к нейтронной звезде им, как говорил Тетрис, заинтересовались. Там.

       В сознании Эна Энникова все еще властвовало детское правило, что на ноль делить нельзя, но это так же совпадало с тем, что с разрешением этой операции ничто не мешало получить переменную, устремленную к бесконечности. Лектор демонстрировал это деление тут же, на одной пылинке, что, раздваиваясь чертой, возникшей как бы из ниоткуда, раздувалась как огромный мыльный пузырь, охватывая разноцветной пленкой аудиторию со слушателями и самим лектором, как бы нехотя останавливавшим процесс расширения. Это походило на всемогущество, но отнюдь не было им. Все это называлось отрицательным давлением пустоты и было последствием ее деления, вызывалось разлетом частиц, летящих из будущего в прошлое. Кажется, на Земле их называли тахионами. «Когда же из времени выкачана вся энергия, оно почти превращается в вечность, замедляя свое течение, - заявил лектор. – Но я не намерен заставлять вас так долго ждать окончания лекции, тем более что за подаренную вечность придется заплатить ценой полного покоя. Чувство меры никогда не должно нам изменять. Существует предел, после которого все процессы зависают, и вы сами становитесь бездельниками. Я только чуть-чуть откачаю энергию». Хотя Энников давно уже привык к запредельным вещам, но сейчас ему показалось, что частицам, составляющим его суть, стало лень осмыслять что-либо, воспринимать любые сигналы извне.  Так, в прошлой жизни перед экзаменом, сон охватывал его при чтении лежа какой-нибудь умной книги, сильно пестрящей формулами.  Но здесь сонное видение стало осязаемым и с совершенно отчетливой реальностью увиделись: мама, сестра, подружки…  Ему даже показалось, что он ощущает тепло рук матери, слышит ее слова, переживает детство, юность… Он увидел все вплоть до момента разрыва гранаты – это была как бы выколотая точка в его сознании. И старый вопрос: кома это или вторая реальность, медленно повисал над ним, подобно антигравитационному парашюту, когда в телесном облике он выполнил приземление на нейтронную звезду, и чувство недоумения превзошло все остальные.

        Видимо, для просмотра будущего требовался еще больший объем откачанной энергии, или будущее даже для этих фокусников было закрыто непроницаемой пеленой. Более того, границы непознанного окружающего их были во много раз больше, чем в самом скромном разуме среднего человека. Впрочем, опыт кончился, и Тетрис сейчас же объявил время вопросов. Внезапно Энникову пришло в голову, если только, конечно, какую-то часть его теперешнего голографического облика можно было назвать головой, узнать о точности прогнозов будущего и получить ожидаемый ответ, что они, как и все другие разумные системы, очень приблизительно могут предсказать даже прошлое, ибо не знают, во что оно обратится при любом выверте настоящего, способного концентрировать в себе поток времени. Это напомнило Энникову чье-то афористическое замечание о России, как стране непредсказуемого прошлого. «Не сверхсущества, а некоторые нули, – подумал он про себя. –  А кто или что же являются их частными?». Видимо, скрыть продолжение вопроса не удалось, и Тетрис досадливо отмахнулся: «Спросите об этом Яхве. Он как раз раздумывает над этим». Он всегда в сложных случаях ссылался на Яхве.  Порой это звучало и как «Бог его знает», и как «сам черт не разберется». Почти всегда это оставалось пустым звуком.
      
        На этот раз что-то пошло не так. По несколько растерянному виду Тетриса, засиявшему всеми красками, по мгновенно охватившей зал тишине, Эн понял, что произошло нечто экстраординарное, отдаленно напомнившее ему внезапное явление генерала в роту, когда он был несколько не в себе. Голос зазвучал как бы из пустоты, но с внятной интонацией.
          – Значит, выверт настоящего… Ну и команда у вас, Тетрис!
   
     Указующий луч уперся в призрачное тело Энникова. «Сейчас начнется разнос», – подумалось Эну, испытавшему то же, теперь уже далекое ощущение не совсем трезвой головы во время объяснения с начальством. Тетрис пробормотал что-то о воспитании могов в свободном духе и в свободных пролетах мимо звезд с жестким излучением как раз по указанию вышестоящих лиц. Это жесткое излучение вызывает завихрения в их мыслительной деятельности, и… Тетрис тут же в пространстве написал какие-то знаки. Да, у него лихие курсанты. Правда, посадку на нейтронную звезду в материальном теле на отлично выполнил только один. Вот он. Готов к полету в собственном теле. Можете с ним побеседовать.

         Ничего отличного в приземлении на этот гадкий шарик с массой Солнца и радиусом в три десятка километров и вертящегося со скоростью сто километров в секунду, не было. У них был антигравитин, и все искусство приземления состояло в том, чтобы в полете висеть поближе к дуге окружности, чтобы схватка гравитации и антигравитации не оторвала от тела голову. Все это несколько напоминало прыжок в высоту с переворотом над планкой. И взлетать пришлось с лежачего положения, в котором комбинезон вытягивал его в дугу. Неподходящая поза для покорителя нейтронных звезд…
        Указательный луч поплавал вокруг знаков Тетриса короткое мгновение и властно потянул Эна: «Ко мне». Было интересно, имелся у них ад или штрафбат в виде полетов в черные дыры? Как говорил Тетрис, оттуда еще никто из ангелов, рискнувших отправиться туда, не возвращался. Тот свет еще свет того света.
        В ожидании последних приключений он поднимался по спиральной лестнице, отдаленно напоминавшей «Лестницу Иакова» из картины В. Блейка, но пустую без восходящих и нисходящих крылатых существ. И осанну, конечно, никто не пел, и трона никакого он не увидел. Комната была очень маленькой и пустой, не имеющей ни стола, ни стульев, зато сквозь прозрачные поверхности стен, потолка и пола сиял звездами черный космос. И многоименный Яхве, Элохим, Брахман, Аллах, появившийся как бы из пустоты бездонного пространства, напомнил Энникову бородатого профессора физики, которому он в свое время с большим трудом сдал экзамен на тройку и услышал еще в качестве ироничного поощрения: «Знаете все, не понимая ничего». Абсолютный нуль непонимания. преследовал его всю жизнь.
          Вместо немедленной отправки в тартарары любезный старик пригласил садиться. Сейчас же появились необходимая обстановка кабинета начальства, стены и полы сделались непрозрачными, зато по стенам побежали картины земных художников, и только в потолок еще заглядывали любопытные звёзды. «ейчас меня и отправят к черту», – подумалось Эну, остановившему взгляд на «Девятом вале» Айвазовского. Но его собеседник заговорил, не прибегая к навязчивой передаче мыслей, ставящей под сомнение каждую мысль: насколько она твоя или чужая и сколько в ней истинности. 
          – Этот баламут Тетрис – артист высшей категории. Он всегда застает своих избранников в критический момент и потом работает с ними.  Опасный момент де преображает душу. Вас он стащил с вот-вот готовой взорваться гранаты за миллисекунду до взрыва. Остановил практически необратимый процесс. Для Земли вы пропали без вести. Вы прошли полную программу подготовки по перемещению во времени и в пространстве, но возник совершенно маленький парадокс: вы оказались атеистом, а человечество привыкло к ангелам, и не скоро откажется от этого представления.
 Энников хотел возразить, но передумал, вдруг ощутив, что его одевают в материальное тело, и теперь собеседник мог все прочитать по глазам, что сейчас же и немедленно подтвердилось:               –
              – Да,  да по глазам вижу.  Для людей всемогущество: это сделать все из ничего мгновенно и в любом количестве, таких умельцев я не встречал. Но вот биологию тела мы можем несколько подправить, ускорить развитие цивилизации, но не просчитать ее судьбу на ленте времени. Можем устроить взрыв сверхновых, остановить коллапс, но, увы, не знаем ни структуру всего  универсума, ни кто или что стоит за ним или над ним. Впрочем, я уверен, что и этим гипотетическим сущностям, в которых некоторые из нас верят, ни за что не оказаться вне времени и пространства. Так что в этом смысле я атеист.
             – А нельзя ли остановить войны на Земле, хотя бы за две недели, за месяц, за год…       Можете?
             – С первобытных времен начать или с последней?
             – Довлеет дневи злоба его.
             – Парадокс о девочке и крокодиле помните? В воскресный день гуляющую с папой девочку хватает крокодил и обещает папе, что отпустит ее, если тот угадает, что он с ней сделает. Папе, чтобы поставить крокодила в неразрешимое положение, остается ответить: «Ты ее съешь».
            –  Все понятно: хаос – крокодил, папа – космос.  Девочка – цивилизация.
   –Все понимаешь. В добрый час и ни пуха ни пера!
   Ответить «к черту!» Энников уже не успел. Его втянуло в крутящуюся воронку с такой силой, что сознание покинуло его призрачную душу. Очнулся он на входе в земную атмосферу в телесной оболочке да еще с раскрывшимся парашютом. Спустя несколько минут он увидел внизу муравьиные фигурки людей. Он приземлился на футбольное поле, точно в центральный круг, под оглушительный рев трибун зрителей, хотел выпутаться из парашютных строп, но парашюта уже не было, и подбежавший к нему судья изумленно спросил, как раз то, что он и сам хотел бы знать: «Ты кто? Как здесь оказался?» 
А какие-то сумасшедшие заорали: «Парашютист, шпион! Ура, упавшему с неба!»
    Ноги, однако, ему подрессорили настолько хорошо, что он с ходу перепрыгнул через судью и устремился к выходу, по случайности задев мяч, который тут же влетел в ворота мимо изумленного вратаря, который внес свой вклад в суматоху: «Ловите робота, ребята!»!" Энников увертывался, но прыгать приходилось чаще. Какой-то парень в тельняшке, кричавший «Ура ВДВ!», сделал жест рукой, и Энников увидел выход. Они побежали рядом.

           – У нас таких не было, кто изобретатель исчезающего парашюта?

      Любопытству спутника бег не мешал, и число преследователей уменьшалось. Сзади пыталась прицепиться к его гладкому балахону какая-то женщина в зеленой водолазке, которую интересовало, где можно приобрести такой же костюм. Не отставал и один упорный знаток в костюме с красным галстуком, уже тяжело дышавший, заливавшийся потом изо всех пор, но страшнее остановки сердца для него было незнание того, как почти мгновенно сгорел парашют у самой земли, никак не затронувший мастера спуска. Вэдэвэшник вложил в руку Энникова номер телефона, сославшись на матч, который хочет досмотреть. Знаток тем временем вырвался вперед и, обратив потное лицо к Энникову, трагически закричал:
                – Не могу понять!
Его чрезвычайно интересовал материал, из которого было изготовлено экспериментальное изделие, скорость самолета, температура за бортом.. Уже у самого звенящего трамвая некий товарищ спортсмен догнал их и стал убеждать парашютиста немедленно вступить в их спортивный клуб, ибо он еще не видел, чтобы с места хоть кто-нибудь перемахивал через человека среднего роста. А парашютист сделал это три раза. Энников хотел прыгнуть в трамвай, но этот озабоченный желал знать немедленно:
            –  Сколько же возьмете вы с разбега?
Самому интересно. Метра три, наверное. Через трамвай что ли перепрынуть? Сколько антигравитина они заложили в обувь?
            –  Что вы говорите? Это же больше мирового рекорда!
         Знаток же схватил его за руки и обрадованно закричал:
          – Но это же формула Чаплыгина для сверхзвукового движения! –Я не мог ее вспомнить, но увидел вас и вспомнил ее специальный случай. Вы не научный сотрудник? А что вы думаете об уравнениях Навье – Стокса?
Это было интересно. Увлекшись, Эн не придал значения тому, что ладонь засветилась экраном. Светящаяся аура. Так привык к этому. что забыл...
         – Это смартфон перчатка? – простонал женский голос. – Где вы это
купили? Как вас одели! Боже! Какой материал!
… Вещевая соната. Но тут только он оглядел свою руку. Тонкий прозрачный слой покрывал ее всю до плеч, а далее по телу, слава всем святым и босым, шел сплошной серый комбинезон, переходящий прямо в обувь. Знаток припал к правой ладони, исследуя появляющиеся формулы:
             – К какому агенту ИИ подключены?
Обнаружилось, что рот раскрывается с трудом. Пришлось левой рукой показать на небо. Наверное, зря. Знаток сделал удивленные глаза, женщина перекрестилась. Выходило, что до этого он и не пытался раскрыть рта. Просто мыслями отвечал их голосам и вопросам. Поэтому они и не отставали, обнаружив в сутолоке своих мыслей неожиданные ответы. Он попытался что-то произнести, но услышал жутковатый хрип. Горло не совсем адаптировалось к воздуху. Тетрис всегда пояснял, что у бесплотного призрака больше возможностей в сложных ситуациях. Не внял. А что там с обликом? Женщина протянула ему маленькое зеркальце:
            –  После такого путешествия главное не потерять лицо.
Было любопытно, что она имеет в виду?  Только ли большой затяжной прыжок с исчезающим на последней стадии парашютом? Лицо было похоже на его собственное, на то, которое он помнил. Но с какой целью космические обормоты выбросили его в столь людное место? Без документов, без денег. В голове докучливого знатока все время крутился вопрос, а где встречающие участника такого эксперимента? Что-то не так пошло. Без связи. Но с сияющей рукой? Знаток огорчительно много знал об аэродинамике, и как ни уверяли их, что в головы им внедрена целая библиотека знаний, но нужную полку, увы, нужно было еще отыскать и делать это рекомендовалось в спокойной обстановке. Вызывала подозрение женщина, которая, кроме того, что болтала без умолку, еще и думала о рефракционных колоннах, адсорбции. И четыреххлористый углерод крутился в ее голове, выбросы в атмосферу, хладон, фреон. Спортсмен, он уже знал, что его зовут Матвей Козочкин, просто настаивал на знакомстве с великолепным тренером, и именно он спросил, то, что мелькало в мыслях всех троих:
                –  А где же ваши встречающие?
Да, действительно. Вдруг они и есть. Засланцы неближнего света? Этот знаток, помнящий уравнения аэродинамики, этот пан спортсмен, прекрасно определивший уровень его прыгучести, дамочка с головой, набитой, кроме покупок, химическими реакциями. Надо было отвечать немедленно. Помассировал рукой горло и удивился своему выдавленному голосу:
                – А вы и есть встречающие. Руководству угодно было проверить реакцию масс на новый эксперимент.
             Космические силы просчитались. В деревеньку какую-нибудь, а то… Сфотографировали, засекли, позвонили. Сейчас арестуют. Правда – психушка. Ни денег, ни документов, правда, кушать не хочется. Но тут же знаток предложил пообедать в ресторане «Солнечный», спортсмен поехать в его спортивный клуб и там прекрасно поесть, а женщина вдруг позвала его на совещание у глав. инженера химзавода, а покушать и не только можно будет прямо там. Да, интересно. Они проигнорировали частицу не в его мыслях… Все трое.
        Мужчины дружно стали ворчать, что, даже проезжая мимо завода, форточку в автомобиле приходится закрывать, а кушать там… но женщина пояснила, что проблему форточек как раз и можно решить с удивительным незнакомцем…
                – Как Вас зовут?
 Был когда-то Николаевым, а теперь?
                –  Николай Энников. Я не химик.
Голос немножко выправлялся, хрип превращался в поскрипывание.
                – Пустяки. Человек, решающий на бегу Навье Стокса!
        Вероятно, что хочет женщина, то хочет Бог. Она уже успела вызвать такси и толкнула его к машине. Все завертелось и закружилось. На проходной она кивнула: «Этот со мной», но охранник долго требовал хоть какой-то документ, пока наконец Энников не вытянул руку, и на ней засияли данные его прежнего паспорта с только что измененным именем и фамилией. Охранник раскрыл рот и пропустил их с возгласом: «Экспериментальное изделие?!»
        Кабинет главного инженера не поражал своими размерами. За двумя столами, поставленными буквой «Т», в ожидании начальства сидели десять человек. Заняты были все дальние места.  Вполголоса говорили о зеленых, требующих закрытия завода, ибо выпускаемый им в воздух сероуглерод перекрывал допустимые нормы выброса. Уселись на свободные стулья. Стены пестрели диаграммами и пейзажными акварелями. Одна из диаграмм привлекала внимание к проблеме, две трубы тянулись вверх и красными завитками полз по ним сероуглерод, резко превышая санитарные нормы.  Многократно меньше завод выбрасывал четыреххлористый углерод
      У оконной стены сверкали радужными красками роскошные цветы, тянущие свои стебли и головки из горшков на подоконниках. Пахло цветами, а не тухлой редькой. Вошел некий Василий Леонидович и попросил их подвинуться, ибо на этом месте он всегда сидел. Им с незнакомкой пришлось передвинуться поближе к пустующему креслу хозяина кабинета. Вошли еще двое и тоже подвинули их еще ближе, ибо: «Вам Инга Тимофеевна, все с рук сойдет». Так он узнал, как ее зовут. А за креслом начальника Энников разглядел еще одну дверь, почти неприметно вмонтированную в стену. Из этого-то незаметного входа и вышел человек приличного роста с белой кипенью седины на висках с серыми холодными глазами в спецовке, но с темным галстуком. «Сам Иван Петрович!» – прошептала Инга. Главный дал общую картину. Стратегия конкурентов: закрыть, а потом перекупить. Но решение есть. Страдают от выбросов жители Купоросной балки, а там небольшой частный сектор и пара небольших зданий. Можно не останавливать завод, выкупить квартиры у города и переселить народ. Стоить это будет около восьмисот миллионов рублей, но это лучше, чем остановка.
                -- Кто-нибудь желает выступить? Инга Тимофеевна?
        Инга отрапортовала о том, что пригласила выдающегося эксперта Энникова, у которого есть свой взгляд на проблему. Пришлось соответствовать и сказать, что нужен катализатор, подогрев, синтез этого СCI4 из сероуглерода во второй колонне. При этом выброс сероуглерода сократится, а четырех хлористого повысится, но далеко не превысит санитарной нормы. Инга поддержала его своими выкладками. По ее расчетам, выброс сероуглерода сокращался где-то на 97 тонн в год. Главный зааплодировал, захлопали и другие, а затем Иван Петрович распахнул секретную дверь в стене и предложил отметить решение задачи небольшим междусобойчиком. Но есть и пить Энникову не хотелось, и он только смотрел на забытое земное веселье. Иван Петрович тоже изумленно наблюдал за гостем и в продолжение вечеринки раза два подходил к ним и говорил Инге, что она подобрала исключительного жениха: не пьет, не ест, а голова работает. Лучше не сыщешь. Завод позаботится о приданом. Под столом коленка Инги мягко толкнула его ногу, и он прочел по ее глазам: «Меньше трехкомнатной не проси».