Домом жить

Архангельску

Для читателя: по «Словарю поморских и специальных слов и выражений, объяснению собственных имен и названий» Б. В. Шергина; «Поморськой говОре. Краткому словарю поморского языка» И. И. Мосеева:

бель – густой летний туман, который стелется над лугами, полями или водой;
быстрИна – быстрое течение реки;
Варавино – микрорайон в Архангельске;
гОлбец – помещение за печью (или подклет);
горнИло – топочная камера печи;
долОнь – ладонь;
кАмка - шелковая ткань с разводами восточного или венецианского происхождения;
ладОм – хорошо;
лазОри – утренние зори;
мАтица - балка, которая поддерживает доски потолка;
наливАшки – шаньги (северный пироги на сметане);
плести – здесь: врать;
пОветерь – попутный ветер;
ПогОдица – пронизывающий ветер с осадками;
рОзный – рваный;
стАя – помещение в жилом доме, отведенное скотине;
ТалАги - аэропорт в Архангельске;
Третий – Третий лесозавод; район в Архангельске, названный по работающему когда-то предприятию;
угОр – возвышенный берег;
шАять – тлеть;
через ШИршу в МАймаксу – очень длинный нелогичный путь (Ширша – деревня в Приморском районе Архангельской области, Маймакса – округ в Архангельске. Топонимы находятся в разных концах города, что и рождает поговорку).

Город засыпал в свете. Горизонт, точно матица, держал небо над серебряным зерцалом северной реки. Под сводами светлого неба расправил свои крылья закат, чтобы склонить вечер к ночному сумраку, но солнце, будто огонь в горниле, держалось на розовой полоске разлившегося облака, не давая мгле ни секунды и раскрашивая высь в причудливую камку. На розном берегу, как стена, стоял лес. Там в долони сосен шаял бель, пуская свой пепел на гладь реки. Под угором уснули в ожидании поветери лодки да катера. Царила звучная тишина, переливающаяся в отливах белой ночи.

Но пройдет час, второй, и утро зазолотит мягкие верхушки молодых листочков, которые только-только проклюнулись в конце мая – весна припудрила зеленью улицы, готовясь к летнему половодью...

…Ключ от родительской квартиры Наташа всегда носила с собой и очень берегла. Войдя в дом, она сразу почувствовала запах вымытого пола и выстиранного белья – мама недавно навела порядок. Форточки были приоткрыты, ветер теребил чистые белые занавески. Дом был наполнен свежестью, как в детстве, когда зимой мама приносила с улицы замерзшее белье и развешивала его дома на веревки, растянутые по ширине всей комнаты. Тогда квартира наполнялась ещё и морозом. А маленькая Наташа, представляя, что она актриса, любила вертеться между развешенными простынёй и пододеяльником, воображая, что ее скрывает театральный занавес и она вот-вот выйдет на сцену.

Навстречу Наташе вышла толстая трехцветная Хавроша. Она недоверчиво обнюхала гостью и присела рядом, с любопытством наблюдая за ней.
- Забыла меня, подруга? – Наташа хотела погладить кошку.
Хавроша брезгливо посмотрела на руку женщины, увернулась и убежала, шлепая подушечками лап по чистому полу.

Наташа сняла обувь, прошла по квартире, положила сумку в своей комнате. Дома родителей не было, должно быть, они уехали в город или на дачу. Наташа присела на диван. Сердце ее щемило от покоя и воспоминаний. Ей казалось, что дом ее ждал, и Наташа чувствовала это. Большую комнату – гостиную – заливал приятный солнечный свет. Его лучи падали на фотографии, висевшие по стенам, мимо которых так часто проходило её время, когда маленькая Наташа жила здесь с родителями. Книжный шкаф, наполненный знаниями мира, стоял в углу, отдавая легким ароматом благородной пыли, времени и бумаги; его полки чуть прогнулись – мамина привычка ставить книги двумя, а то и тремя рядами. Сколько вечеров они провели вместе, читая за кружкой сваренного какао сказки и рассказы, повести и приключения, сидя на старом кресле, рядом с которым стоял круглый торшер с цепочкой для света. Впрочем, старая советская мебель и сейчас ещё ощущалась надёжной, но была безжалостно подрана Хаврошей. Под потолком парила деревянная щепковая птица. На окнах цвела красная герань. Раньше Наташа ее не любила из-за резкого запаха и листьев, похожих на лопухи. Теперь герань – точно светочь дома.
Но душа Наташи кипела, рвалась к холстам, что так часто стала писать во сне.
Закрыв дверь и спустившись вниз, на лестничной площадке Наташа встретила тётю Машу, или, как ее презрительно называл её папа, Машку, женщину откровенно старую и откровенно сварливую.

- О, приехала, - сказала она, увидев Наташу, - а родители-то как с полчаса уехали, я в окно видела. Чё, не открыть?
- Да у меня ключ. Как здоровье, тёть Маш?
- А, - отмахнулась Машка, - согласно возрасту. Ну так я пошла, на почту вот собралась… А с Маринкой-то Шуньгиной вы в школе учились?
- Да, в одном классе.
- Ой, и цаца. Тоже к матери вот приехала. Мужик, говорят, ее бросил, так она вот домой прискакала. А ты чего? Замуж не вышла? Кольца, смотрю нет… Девка ладная,  а чё, не берут в Питере? Там-то богатых нет, только грамотные одни. А чё с шибко грамотных? Много ли проку?.. Что с наших алкашей…
- Я пойду, тёть Маша, - нетерпеливо ответитила Наташа.
- Да беги, беги…

Новость о том, что Марина здесь, Наташу обрадовала. Она решила, что точно зайдет к ней, тем более, Марина жила этажом выше.

Наташа вышла из дома, свернула на аллею, на которой росли липы и тополя – дорожку, покрытую морщинами разбитого асфальта. Но она стремилась к реке. Казалось, ноги сами её несли. Перейдя одну, вторую, третью улицу, Наташа наконец вышла к ней: «Двина!». Ударил влажный речной запах, небо разбилось на ясную, светлую высь и тяжелый, готовый упасть, свод. Как и тогда, пятнадцать лет назад, сейчас река смиренно разливалась по берегам. На Двине играл ветер, задирая ее подол, отчего она стыдливо хмурилась и волновалась. Кричали чайки, у берега в маленькой заводи плескались утки… Чуть левее стояла старая гавань – приют тех, кто и теперь, как завещали предки, покорял просторы Северной Двины и беспокойного Белого моря. Справа на воде лежали леса, которые сплавляли вниз по реке… И сердце Наташи замерло: перед ней – даль и ширь, перед ней простор и горизонт. Столько лет она жила на парадной Неве, пережатой камнем, а сейчас перед ней вольная и чистая – её – Двина.

Папа часто говорил, что Двина только кажет свой смиренный нрав. Поддавшись ветру и дождю, река ярится в своих берегах, не терпит ни человека, ни света в своих водах. Осенью она кипит страшной тёмной мутью, угрожая предстоящей зиме. А зиме покоряется, закрываясь от неба льдом… Как-то она с папой вышла на катере по реке хмурым летним днем. Небо было настолько низкое, что, казалось, упирается и в дома, и в саму Двину, но непогода будто раззадорила папу, да и Наташе было интересно… Пройдя по темной волне до моря, они остановились на левом берегу. Пылил дождь. Папа по привычке поставил закидушки, зная, что рыба ушла от шторма… Зачем тогда собрались? Так интересно же! Приключения она любила, как и папа. Возвращались обратно они в страшные ревущие волны: одна не успевала накрывать катер, как другая безжалостно хлестала его. Из кабины катера Наташа видела, как папа, одетый в брезентовый плащ управлял их крохотным судном. Каким же героем он тогда ей казался! Они одни посреди стихии…

…Изменился город. Стал ещё суровее. Серее. Беднее. Но Наташа трепетала от счастья возвращения: где-то внутри нее лопались маленькие пузырьки восторга, проявляясь на коже легкой дрожью. Она была дома.

...Возвращаясь, Наташа увидела школу. Что-то снова дрогнуло внутри, но она свернула направо. Через дорогу начинался лес. Когда-то папа именно здесь учил ее кататься на лыжах. Наташа помнит, как была неповоротлива в жуткой шубе песочного цвета, пуховой серой шапке на завязках, валенках и красном шарфе. Лыжи были старинные, из папиного детства, как сейчас помнит –  зеленого цвета (потом были желтые, чуть побольше,  -   эти лыжи она потом сломает не раз, и папа не раз их перебинтует, зальет эпоксидкой и прошкурит, чтобы дочь каталась) без креплений, на резинках. Скользить в таком обмундировании было сложно, и маленькая Наташа падала, заваливалась в снег, путалась в палках, лыжах и рукавицах. Папа бежал впереди, изредка оглядываясь и подбадривая: «Шаг, ещё шаг – и оттолкнулась!»; а она топталась на одном месте, вырыв на лыжне ямку, кряхтела в снежном своем положении, готовая плакать, мокрая от пота, красная от обиды на весь мир. Наконец маленькая Наташа дошагала до невысокой горки. «Снимай лыжи да спускайся!» - крикнул папа. На что пятилетний ребёнок ответил: «Нет, я скачусь. И я всё равно научусь кататься на лыжах!» - въехала прямо в кусты.

Зимы на Севере суровые, но уютные, прибранные. Ещё осенью зима застилает плоть земли, скованную гипсом рьяного мороза, тяжёлым шелковым полотном. В добрый солнечный день оно искрится под припёком, разрастается голубой сетью из тени, что плетут деревья и кусты; а в ненастье сливается с тяжёлым белым небом, расчёсанным сильной погодицей. Маленькой Наташе всегда было удивительно, как же живут в эту стужу деревья? Как же они, тонкие, нежные не боятся сломаться под игривым обманчивым ветром? Однажды она ломала такую ветку из любопытства и не нашла на сломе ничего, кроме перебитой зеленоватой сердцевины. Наверно, поэтому деревья не умирают зимой, ведь у них тоже есть сердце… Наверно, поэтому Север прячет своё сердце в дереве, потому что как ни руби, как ни секи дерево, а оно дает тепло, огонь, значит датё и жизнь…

Лес для папы был домом, для неё – местом силы. Когда в пятнадцать лет Наташа переживала муки несостоявшейся любви, папа повёл ее на охоту. Накануне уже со знанием дела она заряжала патроны. Занятие ей это нравилось: было интересно отмерять порох, сажать в патроны пыжи. «А это что?» - спросила она папу. «А это пуля», - ответил папа. «Какая большая…Пуля», - с восторгом повторила Наташа.
В августе лес спокоен. Папа с уважением относился к нему: приходя, он менялся в лице, был рад и светел. «Пап, где стрелять?» - Наташу разрывало нетерпение выкосить в этом лесу все березы и ёлки от обиды на безысходную любовьи она искала возможность разрешить себе бунтовать. Папа указал на сосну и мишень, сделанную из ржавой банки, оставленной каким-то неродивым гостем. «Смотри, ружьё ставишь плотно к плечу, чтобы при отдаче его не выбило. Готова?» - учил отец. «Сильно больно будет?» - спросила Наташа и выстрелила неожиданно для себя… Пулей. По банке она не попала – та вылетела куда-то в сторону, а пуля влетела сосне прямо в корни – сейчас уж дерево затянуло ее… Плечо не выбило, но детская боль прошла…


… Мама была дома.
- Наташа! – у мамы выступили слёзы. – Чего не сказала, что приезжаешь? Встретили б… А я прихожу, смотрю чемодан стоит; чего, думаю, стоит, а потом вспомнила, что твой. … У меня и к столу-то ничего нет… Куда бегала-то?
- Здравствуй, мам. – они обнялись. – Да я… гуляла… Я не верю, что у тебя в холодильнике ничего нет.
- Ну дак найдём чего. Отец вчера вон треску засолил, дак тоже неймётся: солью засыпал, поставил к теплу, через два часа съел… А то вон через Ширшу в Маймаксу вчера за блёснами ездил. Зачем – спрашивается – здесь вот на Варавино у мужика и нашёл… Вот сейчас картошки сварим, да с маслом. Чего ещё? Ну вот огурцы привезли с дачи, не знаю, чё там насолилось, я спихала всё в банку, рассолом залила… Да где они?
- А вот там у тебя что?
- Ой, да там наливашки вчерашние, я и забыла.
Мама суетилась, бегала по кухне, не зная, в какой угол посадить дочь. Налила ухи, поставила; откуда-то появился компот из черноплодки, нашлись огурцы. Мама достала хлеб, какой печет только она.
- Нет у тебя ничего, говоришь? – улыбнулась Наташа.
- Да чё там, было бы что… Ну так чего, по рюмке? Настойку на смородине впервые сделала, соседка рецепт дала, ничё получилась… А ты чего одна? Семён-от где?
- А Семён не знает, что я здесь.
- Поссорились? – озабоченно плеснула мама.
- Да нет, мам. Я просто по вам соскучилась.
- Не плети, Наташ… Но ваше дело. С приездом, дочь.
- А мы папу ждать не будем?
- А нас он не ждёт, и мы ждать не будем. Ну да давай…
- Мам, вы поругались? Где вообще папа?
- Закрывать яму поехал, всё у его не слава богу… Надолго ты к нам?
- Я, мам… Поживу пока, билет в Питер не брала. Уже обратно меня собираешь? – улыбнулась Наташа.
- Да ну бог с тобой, девка, живи давай. Ешь вот.
Разговор с мамой закрутился тонкой канителью: про работу, про здоровье, про дачу, про отца… Крутился, вился и плёл невидимые мосты, которое рушило расстояние.

Наутро в окошко Наташи светило солнце. Она сладко потянулась и увидела Хаврошу, сидящую у кровати и внимательно следившую за Наташей. Кошка заметила, что Наташа проснулась, и спряталась под кровать.
Мама пекла блины.
- Доброе утро! Ты во сколько проснулась? – спросила она маму, войдя на кухню.
- Ой, да я в полшестого проснулась, полежала - не могу уснуть, дак в шесть уж встала. Как спалось-то?
- Хорошо.
- Давай ставь чайник, заварка свежая. Да я с тобой попью.
За окном цвёл июнь, обнимал распустившейся рябиной, бьющей в окно.
- Мам, я к Марине схожу. Тётя Маша сказала, она тоже приехала.
- Да тётя Маша про всех все знает, куда от ей спрячешься. Сбегай, конечно. Блины возьми. Да передай Катерине банку с облепихой, давно ей обещала.
Забрав гостинец, Наташа поднялась к однокласснице.
- Наташка! – дверь открыла мама Марины, Катерина Ильинична, - Маринка только глаза продрала, сейчас подниму ее. А ты проходи на кухню, чаю налью сейчас.
- Привет, подруга, с выпуска тебя не видела! – сонная Марина обняла Наташу. – Рассказывай, как живёшь.
Наташа светилась. Она рассказала про университет, про ее книги, что удалось выпустить, про интересную переводчиком, про страны, где была – про всё то, о чём мечтала маленькая Наташа.
- Слушай, молодец. А я вот пока в магазине нижнего белья работаю.
- Тоже хорошо. Главное, чтобы работа нравилась.
- Ну да, когда деньги есть, можно и работать там, где нравится, - процедила одноклассница.
- А сюда в отпуск или по делу?
- Я продаю дом! – объявил Марина.
- Насовсем? – дрогнула Наташа.
- Конечно насовсем, - улыбнулась Марина, - как же ещё продают дом?
Наташа немного помолчала.
- Не жалко?
- А чего жалеть? Ты как тоже мать моя: «Зачем продавать?» да «Никому избушка не помешает, время тяжелое». Ну кому я хуже сделаю? Дом бабка на меня отписала, – злилась Марина
- Ты там всё детство провела… Я же его помню: мы ездили с тобой туда. В десятом классе, кажется?.. И вот так продавать совсем незнакомым людям… - задумчиво произнесла Наташа и вдруг прибрала свои слова:
- Это, конечно твое дело…
- Стариков нет. Я давно живу Москве и возвращаться не собираюсь… Да и гнить будет дом без присмотра. Зачем? Найдут применение.
- Да, наверно, - вздохнула Наташа.

Наташа вдруг вспомнила. Внезапно – как вчера увиденный – перед ее глазами стоял этот ещё живой дом: большой, добротный пятистенок, в котором всем нашлось место: и людям, и скотине. По-другому на Севере быть и не могло – все жили под одной крышей:  в избе – люди, в стае – животные. Небольшие окна дома украшало деревянное кружево, резные наличники, на фасаде – ажурный небольшой балкон -  балехонь, как скажут поморы;  крышу венчал деревянный конек. И в доме было тепло: русская печка, красный угол, полати, за печкой голбец, а из подклета, устроенного под погреб, бабушка Марины доставала лимонад, который дед называл «зелененьким»… Но сейчас, наверно, и крыша гнулась без хозяина, и печка остывала без хозяйки… И такой дом продать… Предать.

 Марину Наташа не понимала, потому что давно в её душе засело стыдливое желание, о котором никому она не рассказывала, - вернуться домой, сюда. В Архангельск. Сменить, наконец, камень на живое тёплое дерево. Наташа хотела жить за чистыми снегами, за северным ветром, поднимающим литую могучую Двину, которая соединила все острова, потерявшиеся в ее быстрине и которая пробилась к великому Белому морю. Наташа желала остаться в плену янтарных сосен и пить летом смолу в тяжёлый северный день. Она мечтала остаться под прозрачным пологом белых ночей, когда солнце разливало розовый воск по небесам, не оставляя ни минуты тьме. Там, где розовые лазори целуются с чистым небом.

Возвращаясь домой, Марина услышала, как мама с кем-то разговаривает.
-… придёт от подруги... А, вот пришла!
Наташа выдохнула. На пороге стоял Семен. Вот уж с кем она говорить не хотела, так это с бывшим женихом.
- Почему ты не сказала, что едешь в Архангельск? – начал он.
- Так, я ушла, - сказала мама. – Отец придёт, скажешь, что я в магазине на Третьем. Пусть туда подъедет. Наташ, проводи гостя.
- Да, мам. Передам, - ответила Наташа и обратилась к Семёну. - Здравствуй, во-первых. Во-вторых, тебе бы всё равно сообщили.
- Я хотел бы услышать это от тебя. Это крайне неправильно с твоей стороны – оставлять меня в неведенье. Мне казалось, я уже привык к твоим выходкам…
- Выходкам? – вспылила Наташа.
- Причудам, - поправился Семён. - Когда ты возвращаешься?
- Я остаюсь.
- Наташ, не глупи. Я ничего не сделал, чтобы ты сбегала от меня.
- Сделал. Даже пытался оправдаться.
- Объяснить.
- Семён, я остаюсь.
- Да не трогал я твою черепаху!
- Вот мне всё равно. Дело не в черепахе и не в том, что ты её продал, а не Вовка…
- Ты кандидат наук, как ты можешь такой ерундой заниматься… Мне не верить, отношения выяснять на пустом месте из-за какой-то черепахи. Мы взрослые люди, что за детский сад?
- Я остаюсь, - повторяла Наташа.
- Зачем? Чего ты хочешь добиться этим?
- Здесь я дома.
- То есть, пятнадцать лет ты жила не дома?
- У меня не было дома. Было место, где я живу.
- Да что за город это? – Семён выходил из себя. - Дома со свай сходят, река прогнила, дороги… дорог нет. Что тебя здесь держит? В этом большой деревне, которая вот-вот развалится.
- Это ты сейчас о месте, где я родилась?
- Наташ, со знанием языка в Архангельске ты только училкой в занюханной школе станешь. В Питере-то тебе, наверно, лучше. Меня столько спрашивают о тебе. В университете тебя уважают…
- Я уволилась.
- Ненормальная. Зачем?
- Ты меня слышишь вообще? Как до тебя докричаться, что я на родине хочу жить?!
- На родине? Да, на родине… Север, поморские традиции… Звучит как реклама по радио. Лирика все. Сюда приехала – понимаю – ностальгия, воспоминания. Ну пройдёт неделя, другая, тебе же наскучит этот город, вспомнишь Петербург, захочешь обратно. Давай, собирайся. Я не хочу, чтобы ты тут оставалась…
- Слушай, Семён, я не претендую на понимание. Меня, если честно, мало волнует твоё мнение. Поезжай в Питер, покупай квартиру, работай на своей успешной работе. Твое это дело. А я буду здесь.
- Подожди… Так мы… - Семён вдруг осознал, что дело было действительно не в черепахе. – Я понял. Я купил тебе билет на завтра, надеялся, что уговорю. Предлагаю всё же полететь. И забрать вещи из нашей квартиры.
Наташа закрыла за Семёном дверь.

А может, он прав? Должно быть, это просто щемящая тоска, которую Наташа приехала топить… Соскучилась по маме, папу вспомнила… Может, и домой пора?..
Домой? А что такое дом? Стены? Тридцать пять квадратных метров в её петербургской квартире или там, где живёт папа?  Дом там, где тебя ждут, любят, укроют от зла? Или там, где большой город, который закалил характер, не дал лесной девочке пропасть в его паутине безграничных витрин, на которых блестит лучшая жизнь, и который вознаградил её за труды? Наташа столько лет ковала своё монолитное стабильное счастье, о котором говорят все: институт, работа, любовь… Оставить всё там?

А зачем возвращаться? Зачем она сейчас приехала? Чего ждала, не отступая в своем решении вернуться? Думая об этом, Наташа не могла ответить по-другому – потому что здесь хорошо, здесь спокойно, несмотря на провинциальную неустроенность, заброшенность края; будто Архангельск – тот Маринин оставленный дом, в котором, вопреки холоду, ещё живёт свет и душа. Достаточно ли этого, чтобы найти смелость остаться?

…Семён летит завтра.  «Ещё и пожить не успела», - скажет мама, ее лицо покраснеет, заблестит слезами, которые скатятся по морщинкам и упадут на её чистый пол. «Чего реветь, мать? - ответит папа. – Надо раз - пусть едет» - и уйдет на балкон курить.  А Наташа будет стоять в центре комнаты и укладывать ещё не разобранные вещи, чтобы вернуться в город, который сдует с нее печать двинского очарования, который примет её обратно, сейчас она в этом уверена. Который она любит всем сердцем, которому благодарная за каждый шаг по дворцовой мостовой, который научил быть смелой. Который тоже дышит Севером.

На оставленном Семеном билете было указано время вылета – 14.37.

Назавтра они оба были в аэропорту.
Среди шума объявлений, провожающих, встречающих, рабочих Наташа видела, как она прошла регистрацию, паспортный контроль, проверку ручной клади, как дождалась посадки. Наташа чувствовала, как её вели по трапу, укутывали во что-то теплое и мягкое, как в последний раз отпустили, покрыв ее плечи.
Наташа вышла из аэропорта, сказав Семену, чтобы он отправил ей вещи перевозом.

И ладом.