Три женщины

- I -

Надя снова забыла, зачем пошла на кухню. На столе стояла чашка с недопитым чаем, и она не могла вспомнить, когда его заварила. Завтракала ли сегодня? В раковине лежала тарелка с остатками творога и чайная ложка. Наверное, всё-таки завтракала.
Каждый день, как маленькая жизнь. Её надо как-то прожить и постараться проснуться наутро и хоть что-то запомнить из прошлой, вчерашней.
Сначала она всё записывала на листочках, и какое-то время это помогало. Но недолго. Надя смотрела и не понимала, о чём они. Полный дом непонятных бумажек. Она брала их в руки одну за другой, читала, откладывала, снова брала, и так могло продолжаться часами.
Порой наступали минуты просветления, и тогда становилось по настоящему страшно. Тряслись руки, слёзы наворачивались на глаза. Хотелось, чтобы кто-то был рядом, помог, поддержал. Но никого не было. Тогда Надя звонила дочери или внучке. Не часто, она боялась им надоесть, а когда всё-таки набирала их номер, то почти всегда забывала, что хотела.
– Мама, ты как? Что-то случилось? Я на работе, давай я тебе вечером перезвоню, хорошо?
– Нет, всё в порядке. Голова только совсем дурная стала, забываю всё. Я спросить хотела.
– Мам, давай вечером. Я обязательно позвоню. Мне некогда сейчас.
Гудки…
Иногда дочь забывала перезвонить: много дел, ответственная работа, домашние хлопоты. Не виделись уже несколько месяцев – далеко живёт, хотя, смотря как посмотреть – четыре часа на поезде. Но это деньги, а их вечно не хватает.
Надя любила заниматься домом, отвлекалась. Особенно сейчас, когда мысли в голове жили какой-то своей, непонятной ей жизнью. Делала коллажи из фотографий, украшала фоторамки. Меняла местами многочисленные вазочки, статуэтки, старые детские поделки дочери и новые – внучки, рисунки мужа. Комод, пианино, все тумбочки были заставлены фотографиями с близкими ей людьми. Это выглядело своеобразного рода выставкой, экспозиция которой часто менялась, а люди на фотографиях – нет.
Сегодня Надя достала совсем старые, пожелтевшие снимки родителей. Их осталось немного, не больше десятка. Отец на них выглядел очень статно, глаз не отвести: широкоплечий блондин с большими серыми глазами, прямым носом, широкими и симметричными бровями, а маленькие и тонкие, непропорциональные относительно других черт, губы придавали выражению лица некоторую загадочность – казалось, что ещё мгновение и улыбнётся. Мама рядом с ним смотрелась совсем невзрачно и как-то по деревенски. Простые, грубые черты маленького лица, близко посаженные глаза, жидкие и прямые тёмные волосы, широкие скулы. Родителей Надя помнила хорошо.
Долго рассматривала, отобрала три фотографии, ходила с ними по квартире, примеривалась, куда поставить. Забыла, что хотела сделать. Удивилась, увидев их у себя в руках, вернулась в комнату, села в кресло и включила телевизор. Рассказывали что-то про животных – тигров. Уснула в кресле, фотографии выпали из её рук на пол. Когда проснулась, было уже темно. Зимой темнеет рано. Хотелось пить и есть. Время обедать. Наверное.


* * *
Родилась Надюша на окраине Москвы, в бараке, через год после окончания войны. В роддоме предложили от девочки отказаться: слабая совсем, не жилец. Мама дочь забрала. Выкормила. Выменяла на рынке настенные часы с кукушкой на рюмку манки, а своё зимнее пальто – на целую бутылку кагора. Часы вообще вещь ненужная, а пальто… Так тогда август стоял, до зимы ещё далеко, придумают что-нибудь. Страшное время: голодное, холодное. Главная цель – выжить. Любви, ласки, нежности не было, не до них, особенно Надюша это почувствовала, когда у неё появились братья. С пяти лет она стала для них нянькой. Тогда все так жили. Или всё таки дело не во времени, а в людях?
Надюше часто снились сны про её жизнь в бараке. Страшные, как и жизнь тогда.
Он представлял собой одноэтажное деревянное здание на десять семей. Для каждой – по комнате и общая кухня. В комнате человек по пять, а то и больше жило. Все удобства, естественно, на улице. Зимой в туалет страшно ходить было – грязь, вонь, замёрзшие фекалии на дне глубокой ямы. Скользко, чуть-чуть оступишься и провалишься в бездну. Так ещё и соседские парни подсматривать бегали, смеялись, шутки пошлые отпускали, а однажды они Надюшу в этом туалете закрыли, только через час кто-то из соседей услышал крики и выпустил. У неё тогда истерика жуткая случилась, успокоилась только, когда отец пощёчин надавал.
На общей кухне тоже особого порядка не наблюдалось. Соседи в основном татары и мордва. Чистоплотностью они не отличались и ходили вечно, злые, понурые, замученные бытом и работой. Мама Надюши ни с кем не дружила, с соседками не болтала, не сплетничала – быстро еду приготовит и в комнату к себе идёт. Не любили её в бараке, чудной считали. Ещё и завидовали, что муж красивый такой. Она его всю жизнь ревновала ужасно, но он на других не смотрел, не гулящий был. А вот выпить любил – вечерами после работы во дворе часто с мужиками «рыбу забивал» под водочку. Пьяным не буянил, маму Надюши почти не колотил, детей – только если, за дело.
А однажды Толику, брату Надюшиному, влетело сильно. Ему тогда ещё и четырех лет не исполнилось. Соседка котлеты жарила, и запах быстро по всему бараку распространился. Мясо редко ели, в основном, картошку и макароны серые, вот Толик и не выдержал, стащил со сковородки одну и почти не жевавши проглотил. Когда всё выяснилось, папа на кухне при всех с него штаны снял и молча ремнём бил. Долго бил. Надюша плакала, пыталась заступиться за брата, так он её оттолкнул с такой силой, что она полкухни пролетела.
Надюше тоже однажды от папы досталось, уже тогда в школу ходила. На катке упала, сильно ногу расшибла. Пришла домой вся в слезах, рейтузы порваны, коленка в крови. Он коньки у неё выхватил, закинул под кровать, а её сильно так по лицу ударил и сказал, что если она, дура, кататься не умеет, то пусть дома сидит.
Примерно в этом возрасте Надюша узнала мамину историю. В школе задали сочинение про войну, надо было написать про родителей – где воевали, в каких войсках, какую пользу принесли своей стране и народу. Надюша за ужином у них и спросила. Так вышло, что папа в тылу на заводе работал, а мама горничной служила на правительственных дачах. Надюша, как это услышала, так сразу дар речи потеряла – как про такое в сочинении писать?
А у мамы лицо сразу изменилось, в глазах блеск появился, и Надюше даже показалось, что она улыбнулась.
Маша, Надюшина мама, росла самой старшей дочерью в семье. Жили они в Тульской области, в какой-то маленькой деревне. Всего их было одиннадцать сестёр и братьев. Мать Маши умерла, когда девочке исполнилось тринадцать лет, но отец быстро женился на пятнадцатилетней. Несладко Маше пришлось. Мачеха издевалась над ней всеми возможными способами и, конечно, поручала самую грязную и тяжёлую работу. Отец молодой жене не перечил, любил, но и за дочь волновался: не особо красивая, замуж быстро не выйдет – и он тогда написал письмо своей сестре, которая уже давно жила в Москве. Чем та занималась, он, правда, не знал, но очень надеялся, что племянницу к себе возьмёт.
Так в шестнадцать лет Маша переехала в Москву. Тётка её работала поварихой на дачах у местной партийной элиты, туда же она племянницу и пристроила. Горничной. Счастью девочки не было предела: ей выдали красивую форму – белый передник и такую беленькую штучку на голову, на чепец похожую, её накладкой ещё называли. У Маши стало вдоволь еды и своя маленькая комната, а работалось – легче не придумаешь: застилала постели, мыла полы, вытирала пыль, собирала посуду со столов. Так ещё и делать всё это приходилось не каждый день, а только, когда «хозяева» приезжали – чаще всего по выходным. Вечерами в просторном зале, где даже сцена и ряды кресел стояли, прямо как в театре, эти солидные и красивые мужчины в костюмах или военной форме кино смотрели на большом экране, или артисты выступали – песни пели, танцевали – и Маша, когда работу заканчивала, тоже успевала немножко посмотреть.
Иногда «хозяева» привозили с собой женщин, много пили, смеялись. Женщины в ярких, откровенных платьях с глубокими вырезами, красной помадой на губах и почти все курили. Маша в первый раз, как их увидела, удивилась, что у этих мужчин могут жёны так выглядеть. Поделилась с тёткой, и та хохотала до слёз, когда услышала, а потом объяснила, что это вовсе никакие не жёны, а обычные шлюхи. Настоящих жён Маша позже уже узнала. Они были почти, как те актрисы, которых в кино показывали – в дорогой одежде, строгие, молчаливые. Не все, конечно, красавицы, но породистые – это точно.
Через год война началась. Она мимо Маши прошла – её жизнь не изменилась.
Надюша слушала маму и не понимала, как ей вообще реагировать, можно ли об этом в школе говорить или лучше не надо. Папа прервал жену на середине истории, Надюше велел в школе молчать и написать про своего дядю, который под Ельцом погиб. Пообещал потом рассказать. Обещание так и не сдержал, а Надюша тогда переписала что-то из детской книжки про войну и подвиги, только имена изменила.
Чуть позже она услышала продолжение этой истории. Папа не ночевал дома пару дней – поругались они с мамой, и он ушёл пожить в общежитие к другу. Мама вечером выпила чуть больше, чем следовало, и разговорилась.
Когда война закончилась, все, конечно, очень радовались и Маша тоже. На дачах праздник всей обслугой закатили, пока «хозяева» отсутствовали. Вот на этом празднике она и встретила Надюшиного папу. Он работал слесарем на автобазе, и кто-то из парней его позвал – девушек много, а мужчин – раз-два и обчёлся. Красивый, молодой, здоровый – это после войны большая редкость. Но Маша даже и не смотрела в его сторону: столько вокруг красавиц, ей до них далеко было, а он возьми да и влюбись по-настоящему, в жёны через неделю позвал. Маша – к тётке, с вопросом, как быть. Та обрадовалась и даже похлопотала за парня, попросила его в местный автопарк устроить, а он, дурак, ни в какую. Прислуживать не желал. А так дали бы им комнату побольше, как семейным.
– Вот так, дочь, мы и оказались в бараке, а я – на заводе. Ты учись, может, по-другому жить будешь. Мир везде. Коммунизм построим, заживём. Вы заживёте, мы уже навряд ли. И отцу не говори, что я плакала.
– Мам, хорошо всё будет, квартиру ведь скоро дадут. Там и газ, и вода. У мальчишек отдельная комната. И вообще скоро человек в космос полетит, представляешь? – Надюша хотела обнять маму и даже сделала шаг навстречу, но увидела в её глазах такую холодность, что стало как-то не по себе, и она замерла.
– Ты чего встала? Спать иди. В космос они полетят.
Больше они к этой теме про прошлое мамы не возвращались. Им, действительно, в скором времени дали квартиру. Трёхкомнатную. На Нагорной. В уже почти настоящей Москве. Большие дома, детские площадки во дворах. Клумбы и много деревьев – тополей. Их тогда сажали в огромном количестве, только и успевали на субботники по озеленению ходить. В квартире из кранов лилась не только холодная, но и горячая вода, а ещё имелись туалет и ванная. После барака это стало настоящим раем. Надюше выделили свою комнату, братьям тоже, в зале спали родители. Комнаты оказались смежными и не особо большими, но это абсолютно никого не расстроило.
Надюша и братья пошли учиться в новую школу. Младший, Андрей, быстро подружился с ребятами во дворе, и они гоняли в футбол в коробке на соседней улице. Наде часто приходилось его искать, насильно приводить домой и заставлять делать уроки. Толик же рос тихим и спокойным, правда, часто болел и всегда очень серьёзно: гнойный отит, свинка, воспаление лёгких, бесконечные ангины. Пару раз лежал в больнице – Надюша готовила и носила ему домашнюю еду, книжки. Он много читал, полюбил шахматы, потом увлёкся зарубежной музыкой. Когда она нашла у него фотокарточки с изображёнными странными молодыми людьми в брюках клёш и длинными волосами, хотела их все порвать, но обычно на редкость спокойный Толик проявил характер. Заявил, что Надюша ему не мать, и нечего ей лезть в его жизнь, он сам разберётся. Она обиделась и заплакала. Хотела, как лучше, чтобы мальчики нормальными людьми стали, профессию хорошую получили, а они совсем не ценят её заботу. Почему? Ответ на этот вопрос Надюша так и не нашла, а возможно, просто и пыталась найти.
Сама она была похожа на маму и внешностью, и характером. Не очень общительная, неласковая, училась средне. В старших классах ей стала нравиться химия, думала, что после окончания школы пойдёт в лаборантки. Дружила Надюша только с двумя девочками: Тамарой и Людой. Они жили в одном доме и вместе учились.
Надюша всегда восхищалась Тамарой – та словно появилась совсем из другого мира. Мира, в котором не существовало барака, пьяных соседей, драк во дворе, семейных скандалов. Папа Тамары был академиком, мама занималась домом. Когда Надюша впервые попала к ним в квартиру, ей показалось, что она очутилась в музее. Шикарная старинная мебель, огромные вазы с цветами, на полу повсюду ковры. Её пригласили остаться на обед. Ели в комнате. Суп подавали в супнице, а к пирогу с черникой прилагалась маленькая вилочка. Все говорили тихо, никто никого не перебивал, а отец Тамары называл свою жену «радость моя». Вернувшись из гостей, Надюша дала себе обещание, что обязательно тоже будет так жить. Когда-нибудь.
После окончания школы она неожиданно для самой себя поступила в институт: подружка попросила на экзамены вместе с ней сходить – одной страшно. Подружка провалилась, а Надюша стала учиться на химика-технолога. Примерно в это же время в её жизни появился Леонид. Он был другом её брата – учился с ним в техникуме и часто приходил в гости, они с Толиком играли в шахматы.
– Лёнь, тебе что Надька нравится? Она же тупая и внешность обычная. Вообще ни о чём. Ещё и лезет вечно со своими нравоучениями.
– Да, нравится, и даже очень. Я жениться на ней хочу.
– Чего? Совсем сдурел. Хотя, женись, если уж так хочется. Будешь мне не только другом, но и родственником.
– Женюсь. А тебе шах и мат. Ещё партию?


* * *
Лёня родился в Москве в простой семье. Отец работал сантехником, правда, обслуживал он «генеральские»  дома. Мама довольно долго сидела дома с Лёней и его сестрой, когда же они подросли, устроилась в ЖЭК . Жили они в Новых Чёремушках в просторной квартире. Летом под окнами расцветала сирень с волшебным ароматом. У Лёни он всегда ассоциировался с домом и мамой, доброй, тихой и ласковой. Любившей детей искренней, ничего не требующей взамен, любовью.
Он рано научился читать: брал отцовские газеты – книг в доме мало. Когда старшая сестра пошла в школу, ему исполнилось пять лет, с того времени Лёня учился по её учебникам, поэтому в первый класс пришёл со знаниями второклассника. Он записался в центральную детскую библиотеку, учился на одни пятёрки, конечно же став примером для всех одноклассников, но никогда не зазнавался, всегда помогал товарищам. Учёба ему давалась легко. Когда Лёню приняли в пионеры, он сразу побежал записываться в различные кружки: шахматы, авиамоделирование, юный радиолюбитель, благо Московский Дворец пионеров  рядом находился.
А вот с физкультурой Лёня не дружил. Высокий, худой, неуклюжий, он с детства носил очки, а в десять лет, упав со ступенек, выбил себе передние зубы. В старших классах за свою неловкость и отсутствие хороших координации и реакции он получил прозвище «прямило Чебушева» .
Но при этом, если присмотреться, находилось в нём и что-то аристократическое.
Бабка Лёни, Елизавета, родилась дворянкой. Её отец владел небольшим поместьем в Московской области, но в начале двадцатого века пристрастился к азартным играм. Долги росли, а доход был совсем небольшой. Положение могло спасти только удачное замужество единственной дочери. Решили ехать всей семьёй в город, искать жениха. Лиза получила хорошее воспитание и имела приятную внешность, и почти сразу после её первого выхода в свет к ней посватался молодой офицер. Влюбился, она ответила ему взаимностью. Но отцу выбор дочери не понравился: денег у офицера не было, только имя, молодость и красота. Перспективы, конечно, имелись, но спасти бедственное положение семьи они не могли. Отец присмотрел для себя другого зятя – купца в летах. Естественно, что богатого. Занимался тот тканями – делом прибыльным и надёжным.
Лиза вышла замуж, побоявшись ослушаться воли отца, поплакала немного и родила почти подряд двоих сыновей.
Купец оказался хорошим и добрым человеком, и жили они душа в душу, но недолго. Случилась революция. Купец решил эмигрировать в Канаду, и тут Лиза заупрямилась, она ни за что не хотела бежать из России. Муж уехал без неё. Лиза осталась в Москве одна с двумя маленькими сыновьями. Устроилась на работу учительницей.
Лёня любил с бабушкой чаёвничать. Она верила в Бога, а ему, такому любознательному мальчишке, нравилось слушать её истории. Бабушка брала его с собой в церковь, крестила тайно от родителей. Лет в восемь он прочитал Евангелие. Верующим не стал, но религией, как таковой, заинтересовался.
Бабушке за чаем Лёня первой из родственников и сообщил о своём желании жениться на Наде. Ему тогда исполнилось двадцать, он с отличием окончил техникум, с лёгкостью поступил в МИРЭА  на вечернее отделение и устроился работать в НИИ. Считал себя уже совсем взрослым, самостоятельным и готовым к семейной жизни. Бабушка была категорически против: не пара ему эта Надя, да ещё и старше на три года. У него перспективы большие, а с ней он пропадёт, не даст она ему выучиться. Собрали тогда семейный совет, на котором единогласно решили, что жениться мальчику рано, сначала надо институт закончить, жильём отдельным обзавестись. Как говорится, встать на ноги. Лёня объявил голодовку, через три дня семья капитулировала.
Спустя два месяца он привёл в дом молодую жену.



* * *
Надя очень удивилась, когда Леонид сделал ей предложение. Не смогла сдержаться и засмеялась. Ответила однозначное «нет» и попросила больше с глупостями к ней не приставать.
– Том, представляешь, мне Лёнька предложение сделал, – рассказывала она своей подруге.
– Это такой худой и беззубый? В очках? У вас дома постоянно ошивается? И что ты ему ответила?
– Спрашиваешь ещё, отказала конечно. Кстати, я тут в кино ходила, фильм «Мужчина и женщина»  посмотрела, так там у героини костюм замшевый, просто чудо. Если б я в таком в лабораторию пришла, все бы дар речи потеряли. И сапоги ещё хочу, тоже замшевые, на шпильке.
– Размечталась! Даже мой отец замшевые сапоги достать не может. А чем этот твой Лёнька занимается?
– Не знаю, – Надя фыркнула и пожала плечами, – и знать не хочу. Ты же помнишь, какой я жизни хочу? Вот чтобы как у тебя дома: суп из супницы, диван кожаный и люстра хрустальная.
– Так когда мама за моего отца замуж выходила, он в университете учился и жил в общежитии, не было у него ничего. Кстати, как там у тебя сессия? Сдала?
– Нет, историю партии завалила. Я вообще решила документы забрать из института. Тяжело мне, я бы без этого Лёни вообще после второго курса вылетела, он мне все контрольные и курсовые по математике решал.
– Ничего себе, он же младше нас. Умный что ли?
– Чего это ты им так интересуешься, у тебя же Паша? Ну, да, умный. Наверное.
Наде этот интерес подруги к Леониду был почему-то неприятен, и она переменила тему разговора, начав расспрашивать её о Паше, с которым Тамара собиралась через неделю ехать в Ялту.
Придя домой, Надя закрылась в своей комнате – к Толику опять пришли в гости ребята, в том числе и Леонид. Она просто лежала на кровати и рассматривала узор на обоях. Думала о том, что, глупо, конечно, бросать институт на четвёртом курсе, но эти партийные съезды и решения, принятые на них, никак не хотели запоминаться, а в лаборатории она на хорошем счету – Изольда Дмитриевна многому её научила, да и вообще она совсем не стремиться к карьерному росту. Выйдет замуж и станет домохозяйкой, как Томкина мама.
В дверь постучали – Надя вздохнула, решила, что это, наверное, Толик. Снова будет просить деньги на пиво, пообещает вернуть со стипендии и, конечно, забудет. Так ей никогда не накопить на замшевые сапоги.
– Надь, не спишь? Это Лёня. Можно войти? Поговорить надо, – немного заикаясь, спросил Леонид.
– Поговорили уже. Я отдыхаю, – раздраженно ответила Надя.
– Пожалуйста, я на минутку.
– Так и быть, заходи.
Леонид вошёл в комнату и присел на край кровати. Было видно, что он очень нервничает. На лбу выступили капельки пота, очки сползли на кончик носа. Леонид никак не мог найти применение своим непропорционально длинным рукам: то клал на колени, то пытался скрестить на груди.
– Надя, я помню, что ты мне отказала. Не знаю, по какой причине – ты не объяснила, поэтому могу только предположить, что это из-за моей неуклюжести. Да, я порой смешон.
– Ещё как. А кто тебя стрижёт? Все волосы в разные стороны, – перебила его Надя.
– При чём тут это? Послушай, я для тебя всё сделаю. Жить станем не хуже других, я уже сейчас неплохо зарабатываю, а дальше только лучше будет.
Леонид встал с кровати и начал ходить по комнате. Надя посмотрела на него, усмехнулась и спросила:
– А сапоги замшевые можешь мне достать?
– Достать? С антресоли? Могу, конечно, только зачем? Ещё же тепло совсем, – искренне удивился Леонид.
– Ты серьёзно? Ладно, проехали. А ничего, что я не люблю тебя?
– Ничего. Полюбишь потом. У тебя же всё равно никого нет. Дома тебе всё осточертело, институт, как я понимаю, ты бросишь. И, в конце концов, если дело в сапогах, то добуду я тебе сапоги.
В тот вечер Леонид так и не смог убедить Надю, но ему удалось зародить в ней сомнения. И ещё ей очень хотелось, чтобы подружки завидовали, и белое платье хотелось, и много цветов. Только вот Леонид абсолютно не похож на того мужчину, за которого она мечтала выйти замуж.
Но вскоре произошло событие, которое вынудило Надю иначе взглянуть на его предложение и на него самого.
Её младший брат через месяц уходил служить в армию, и Толик радовался, что теперь вся комната окажется в его полном распоряжении. Надя тоже радовалась, но по другой причине. Андрей в последнее время совсем отбился от рук, вечно пропадал на улице, закурил, часто от него пахло спиртным, иногда вообще не приходил домой ночевать, а учёбу совсем забросил. От сестры отмахивался, грубил. Вот она и надеялась, что армия изменит его отношение к жизни. Но за неделю до проводов, Андрей привёл в дом девушку, Катю, и сказал, что она останется здесь жить, пока он служит. И сегодня у них вообще-то радостный день, поженились они – их по справке буквально за неделю расписали. Беременная Катя, уже четвёртый месяц как. Сама она из Красноярска, в Москве работает на швейной фабрике, живёт в общежитии. Но условия там плохие, ей, беременной, тяжело там, да и с малышом потом помощь понадобится. Все, конечно, опешили от такой новости, но и выгонять официальную жену брата и сына было совсем не по людски. Только непонятно стало, где её поселить? Единственный вариант – в одной комнате с Надей.


- II -

Сегодня Надя проснулась с ясной головой, помнила, что нужно сходить в поликлинику, а потом – в магазин и в аптеку. Утро выдалось на редкость удачным. После завтрака Надя помыла посуду и стала собираться. Куда-то подевался медицинский полис. Она точно помнила, что вчера он лежал на комоде в комнате, но сейчас его там не было. Стала искать, конечно же занервничала. Посмотрела везде, где он мог находиться. Не нашла. Присела на табуретку в коридоре и заплакала. Зазвонил сотовый телефон. Надя ответила – звонила дочка.
– Мам, ты помнишь, что тебе в поликлинику сегодня. Через час выходить. Ты чего молчишь?
– Помню. Я полис не могу найти. Везде посмотрела, нет нигде. Вот была бы ты сейчас здесь, быстро бы нашли. А теперь, как идти без полиса.
– Не начинай. Ты всю жизнь всё прячешь, а потом найти не можешь. Кто деньги хранил на антресоли в коробке с гвоздями, а украшения – под ванной в банке из-под «Пемолюкса»? Господи, что ты сейчас-то панику разводишь на пустом месте. Зачем тебе полис? Всё в электронном виде есть, в базе у них все твои данные. Собирайся и иди.
– Всё у вас в электронном виде. Вот ты мне телефон новый привезла, а я так и не научилась им пользоваться. Мне бы инструкцию хоть какую-то, а то тыкаю по нему, тыкаю, всё без толку, ничего не понимаю.
– Я знаю. Я приеду, мы ещё раз попробуем. А сейчас собирайся в поликлинику. Ты справляешься же сама, да?
– Справляюсь, конечно.
Конечно она справляется. Надя посмотрела на входную дверь. На ней она мелом написала показания счётчиков. И ещё имена. Дочки, внучки и их мужей. Хотя нет, внучка вроде пока не замужем, просто живёт с мальчиком. И как только такое возможно, неприлично же. Хорошо, хоть дочь второй раз замуж вышла, а то Надя уже устала мужские имена на двери переписывать. Вот она вообще замуж девственницей вышла и всю жизнь с одним мужчиной прожила. Понятно всё тогда было, а сейчас сплошной разврат. Жить стало страшно.
На полке рядом с дверью лежал полис…


* * *
Надя всю жизнь чего-то боялась. В детстве собаки, которая жила в будке рядом с бараком. Она хоть и на цепи сидела, но ведь и сорваться с неё могла. Боялась, что брат умрёт – слишком часто болеет. Боялась, что её в комсомол не примут – училась не очень, троек много было. Всегда боялась. Того, что ещё не случилось, но могло. Иногда какие-то страхи всё-таки происходили в реальной жизни, и тогда Надя говорила одну и ту же фразу: «Почему с нами только плохое случается? Почему мы такие невезучие?».
Теперь она боялась, что поступила необдуманно, под влиянием ситуации, и это замужество ничем хорошим не закончится. Пару раз думала всё отменить, но испугалась, что неправильно поймут, да и Леонид был очень внимательным и заботливым.
Регистрироваться решили в Грибоедовском ЗАГСе , точнее решила Надя, а жених согласился и провёл не один час в очереди, чтобы подать заявление. В специализированном магазине по выданному им «Приглашению»  удалось купить для Леонида вполне приличный костюм, хотя рукава у пиджака всё равно оказались немного коротковаты. Платье у Нади уже было. Точнее оно просто было – одно на всех: до неё в нём выходила замуж её двоюродная сестра и подруга Люда. Скромное, но довольно элегантное. Наде оно нравилось, хотя это и не особо важно – нравится или нет, на другое деньги всё равно отсутствовали.
В день свадьбы, стоял конец апреля, вдруг неожиданно пошёл мокрый снег и поднялся сильный ветер. Надя сразу отнесла это к тем самым случаем плохого, которое всё-таки произошло. Вдобавок к мерзкой погоде Леонид пришёл с ужасной стрижкой, которая подчёркивала его лопоухость и большой лоб, в руках он держал букет белых гвоздик. Нет, он, конечно, попытался купить розы, но не смог. Единственное, что примирило Надю с реальностью – чёрная «Чайка». Машина подъехала к подъезду, и её сразу же окружили ребята, гуляющие во дворе. Надя стояла у окна и переводила взгляд с лопоухого жениха на блестящий, чёрный, безумно красивый автомобиль.
Она не заметила, как в комнате появилась мама и тоже подошла к окну:
– Бедный парень, тяжело ему с нами придётся? Вот умный ведь, а дурак!
– Почему это? И вообще я из-за вас замуж за него выхожу. Посмотри только на его уши?
– Красавица выискалась, ну-ну. Счастье не в ушах и не в розах. У него сердце огромное, и тебя он любит. Ладно, давай помогу фату надеть, и иди, а то опоздаете. За Толиком присмотри, чтобы не напился там.
– А вы что, с папой не поедете, что ли?
– Чего мы там не видели?


* * *
Следующие семь лет своей жизни Надя помнила плохо. Считается, что человек одинаково хорошо запоминает и радостные, и печальные события, а хуже всего помнит рутину, те времена, когда ничего особо эмоционального в жизни не происходит. Мозг за ненужностью стирает такие воспоминания. Эти семь лет для Нади стали самой настоящей рутиной. Была просто обычная, повседневная жизнь.
Что-то покупали из одежды, но не замшевые сапоги на шпильке, ссорились иногда, но быстро мирились, болели, но не опасно. Правда, Надя никак не могла родить ребёнка. Три выкидыша за три года. Не судьба, решила тогда она, и для себя эту тему закрыла.
Жили то у родителей Леонида, то у Нади на Нагорной. Младший брат вернулся из армии и сразу развёлся с женой. В семье не любили вспоминать ту историю – неприятно, когда тебя обманывают и используют. Оказалось, что ребёнок был не от Андрея – он ещё в армии об этом от добрых людей узнал. Написал письмо Кате и попросил уйти из дома его родителей. Тихо, без скандала. Странно, но всё, действительно, так и прошло. Катя собрала вещи и уехала домой, в Красноярск.
Надя никак не могла вспомнить, как выглядела эта Катя, и кого она родила тогда – мальчика или девочку? Надо Андрея спросить как-нибудь, или, может, и не надо. Ни к чему старое ворошить.
Зато Надина комната освободилась, стало, где жить. В квартире родителей Леонида тоже появилась комната для них: бабушка Лиза переехала на время к своему второму сыну. Хотя вслух это никогда не произносилось, но было понятно, что все старались облегчить жить молодым. Как могли, как умели.
Надя вспомнила один вечер. Прошло где-то года четыре после свадьбы, жили тогда у Леонида. Она пришла после работы и сразу же закрылась в их с мужем комнате. Не хотелось идти на кухню и готовить ужин: придётся общаться со свекровью, а они плохо ладили в последнее время. Ждала Леонида – пусть сам готовит. Он пришёл где-то через час. Надя вышла в прихожую, чтобы открыть ему дверь, и конечно же столкнулась со свекровью:
– И не стыдно тебе, Надя? Муж с работы голодный пришёл, а тебе его и накормить нечем. Сынок, там навага жареная на сковородке, поешь.
– Мама, не начинай. Мы сейчас вместе что-нибудь приготовим и поедим. Отец дома? – Леонид попытался перевести тему разговора.
– Спит твой отец. Пьяный, как всегда. И не надо мне зубы заговаривать, никудышная у тебя жена, а мы предупреждали…
Надя стояла и молча смотрела на то, как Леонид разговаривает с матерью. Не вслушивалась. Смысл? Вечно одно и то же – бедного сыночка жена не ценит. А за что ценить? Ну, да, добрый, умный, хороший. И всё. Не о такой жизни она мечтала. Не о такой. Даже квартиры своей и то у них нет. Откуда ей взяться, если не пробивной Леонид совсем, стесняется не то, чтобы потребовать, даже попросить. Давно бы уже начальником отдела стал, а он застрял на должности младшего научного сотрудника и торчит на ней который год. И ездят от одних родителей к другим – до первой ссоры. Здесь свекровь, там Надина мама. Надо было всё-таки ужин приготовить, наверное. Надоели эти склоки вечные.
Свекровь, видимо, выговорилась, развернулась и пошла в гостиную. Надя услышала, как она напоследок пробурчала себе под нос: «Ночная кукушка перекукует… Только толку-то, родить всё равно не может».
– Надя, спокойно, не надо, не заводись, – Леонид обнял её за плечи, – она – мать, её тоже понять можно. Вот когда у нас родится ребёнок…
– И ты туда же? Навагу иди ешь мамину. Я на диете. Не хочу ничего.


* * *
Когда Надя узнала о том, что снова беременна, она уже несколько лет как работала в Исполкоме , должность – маленькая и скромная, но в последний год её начали продвигать по политической линии. Появился и замшевый костюм, и немецкие сапоги на шпильке. Дела шли совсем неплохо, и перспективы виделись довольно радужными. Беременность, однозначно, оказалась некстати. Тем более что картина повторялась: угроза выкидыша уже со второго месяца, жуткий токсикоз. Необходимы полный покой и уколы магнезии. Надя просила сделать ей аборт – показаний хватало, но врачи отговаривали, повторяя, что это её последний шанс родить, не девочка уже – за тридцать. Надо лежать и терпеть. Она не хотела терпеть, и этого ребёнка не хотела, но Леонид не простит, если сделает аборт. Никогда не простит.
Родилась девочка. Слабенькая. Страшненькая. Надя назвала её Сашей. Так звали медсестру, которая принесла ей дочь на кормление.


- III -

Александра снова забыла перезвонить матери. Пришла с работы абсолютно выжатая, сил хватило только на то, чтобы сходить в душ и сделать себе овощной салат. Порезала остатки сыра и колбасы, открыла бутылку вина, включила телевизор. Наткнулась на какой-то старый советский фильм. Чёрно-белый. Что-то про счастливую жизнь, любовь и стабильность. Враньё, конечно. Хотя, почему враньё? Просто чья-то мечта, о которой сняли добрый фильм.
– Мам, можно я твою сумку возьму? Сиреневую.
– Можно, а ты куда?
– На свидание. Поздно буду, не жди меня, спать ложись. И не пей много, пожалуйста.
– Юль, я, наверное, сама разберусь, что мне делать. Аккуратнее там.
– Я, в принципе, тоже сама разберусь.
Александра подумала о том, что из Юльки получилась очень красивая девушка. И умная, и смелая. Упёртая, в хорошем смысле. Что она была очень сложным ребёнком, очень, но как-то справились, и всё обошлось.
– Мам проверь реферат, пожалуйста. Я тебе на почту скинула. Завтра сдать надо.
– Опять в последнюю минуту. Я устала, вина выпила…
– Всего-то полбокала. Тебе же ничего не стоит: работы минут на двадцать, – Юля отправила маме воздушный поцелуй. – Ну пожалуйста, пожалуйста.
– Иди уже, сделаю, конечно.
Александра не умела говорить «нет», особенно дочери. Честно говоря, она её немного побаивалась. Но плохой мир всё-таки лучше доброй ссоры. Пока он был жив, всё оставалось хорошо. Почти так же хорошо, как в старом советском фильме.
Александра так и не смогла до конца примириться со смертью своего отца.


* * *
– Почему так мало времени у нас было? Он же ещё совсем нестарый. Я не понимаю, почему именно он? Господи, он не может умереть, понимаешь? – Александра уткнулась лицом в плечо мужа и заплакала.
– Тише, тише, Юльку разбудишь. Мне тоже очень жаль твоего отца, но только если чудо произойдёт… Такое количество опухолей… Даже врачи удивились, – Влад говорил очень мягко, старательно подбирая слова, боялся причинить жене ещё большую боль. Если это возможно, конечно. Александра безумно любила своего отца. Влад тестя, конечно, уважал, ценил помощь, но тёплыми их отношения нельзя было назвать. Он замечал, что тот его недолюбливает, не видит в нём опору для дочери и внучки, а ещё – ревновал Александру к отцу: его она так никогда не любила.
– Я это понимаю, я не понимаю другого: за что это всё ему, мне, всем нам? Он же хороший.
– Хорошие всегда уходят первыми.
– Мама хочет отвезти его в Москву, там связи, врачи…Она не теряет надежды. Только я не уверена, что он дорогу перенесёт. Смотреть на него не могу. Жалость невыносимая внутри.
– Перенесёт. Пусть везёт, Надежде Михайловне так легче будет. Юлю возьмём на вокзал или не надо?
– Возьмём. Может, это последний раз, когда она его увидит.
Александра долго не могла уснуть этой ночью. Она вспоминала, вспоминала и вспоминала. Своё счастливое детство рядом с папой, его смех, забавно оттопыренные уши, большие и надежные руки. Как же она не заметила, что он болен, как пропустила? Ведь были же «звоночки», были. Он постарел. Стремительно и неожиданно. Плохо спал, всё время мёрз, быстро уставал. Постоянно ходил по дому в тёплой жилетке и меховых чунях… Нельзя всё это было списывать на переезд и ремонт в его новой квартире. Нельзя, но они списали. Если бы можно было отмотать жизнь на год назад, всё было бы по-другому. Или не было? Жизнь, в любом случае, не терпит сослагательного наклонения.
Отец являлся для Александры единственным авторитетом, почти духовным наставником, к нему она всегда прислушивалась, доверяла. А он предал. И вдруг Александра поняла, что отец просто очень устал: слишком многого все от него требовали. Дома, на работе. Родственники, друзья. Он думал обо всех, а о нём не думал никто.


* * *
Александра закончила проверять реферат дочери. Как обычно, всё оказалось не так просто – провозилась с ним больше часа вместо, обещанных Юлькой, двадцати минут. Зацепилась взглядом за папку с фотографиями на рабочем столе. Долго рассматривала старые, на которых Юлька ещё совсем маленькая. Хотела подлить себе в бокал ещё немного вина, оказалось, что в бутылке почти ничего не осталось и уже совсем поздно, давно за полночь. Завтра ей снова будет сложно заставить себя встать утром.
Александра прекрасно понимала, что надо перестать пить. Взять себя в руки. Собраться. Надо. Отцу бы очень не понравилось, если бы он увидел, как она существует последние несколько лет. Ведь уже проходила через всё это после его смерти. Тогда выбралась. Ради Юльки. А сейчас нет никого, ради кого хочется жить. Хочется исчезнуть, не быть.
Хлопнула входная дверь, Юля вернулась со свидания. Александра чертыхнулась: не успела лечь спать до её возвращения, теперь придётся слушать нотации по поводу и без. «Хотя, может быть, и всё обойдётся, – подумала Александра, – главное, подождать и не выходить из комнаты, пока дочь не уйдёт к себе».
Не обошлось.
Дочь приоткрыла дверь:
– Не спишь?
– Нет, фотографии смотрю. Реферат сделала. Вино опять всё выпила. Ещё вопросы есть?
– Ты чего такая злая? Я просто пришла тебе спокойной ночи пожелать, а ты… Ладно, я к себе. Можешь идти на кухню или куда там тебе нужно.
– Прости, Юль, я просто устала.
– Пить будешь меньше, тогда и уставать так не будешь.
– Сколько можно? Скажи мне, сколько можно, а? Я пью вино! Не водку, а вино. Сухое. Мне так легче. Хорошо, я алкоголик, если тебе так хочется. Только, пожалуйста, не мучай меня. Я прошу!
– Ненормальная. Мне просто хочется видеть тебя счастливой.


- IV -

Надя утром собралась сходить в церковь – поставить свечки. Родителям и мужу – за упокой, братьям и внучке с дочкой – за здравие. Долго решала, куда пойдёт: в ту, которая рядом с домом, или прогуляется немного. Раньше она много гуляла. Выходила, когда уже смеркалось, и шла пешком до Кремля. Замоскворечье ей очень нравилось. Маленькие, узкие улочки, небольшие дома. Мало современных, этих уродских коробок или несуразных небоскрёбов, чувствуется возраст, история. Иногда гуляла по Горького – так и не привыкла называть улицу Тверской – заходила в кафе, заказывала себе кофе и пирожное. Теперь на всё это совсем нет сил. Ходить долго тяжело.
Всё-таки решила прогуляться до Полянки. Светило солнце, почти весь снег уже сошёл. Пахло весной и чем-то свежим. Подумала, что можно ещё зайти на рыбный рынок и побаловать себя красной рыбкой, дорого, конечно, но очень захотелось чего-нибудь вкусного. Даже почувствовала вкус во рту, представила, как достаёт из духовки запечённую форель, поливает её лимоном, выкладывает на тарелку и украшает веточкой розмарина. Наливает в бокал белое вино. У неё такие чудесные бокалы. Не хрустальные, конечно, но ножки у них витиеватые и очень красивые золотые ободки. Дочь, правда, их не любит, говорит, что они пошлые и совсем не для вина. Всегда достаёт другие. Ни разу не уступила, а Надя так мечтала, чтобы они хоть раз выпили из них – её любимых.
Когда выходила из церкви споткнулась на ступеньках и упала. Разбила лицо. К ней, конечно, сразу подбежали, помогли встать, вытереть кровь, посадили на скамеечку. Подождала немного, вроде бы только рука болит и губа распухла. Встала и пошла домой.


* * *
На второй день после родов у Нади поднялась температура, грудь стала каменной и жутко болела. Сашка родилась слабенькой, постоянно засыпала во время кормления. Тогда Надя легонько постукивала пальцем по носу дочки и плакала, глядя на неё: маленькие серенькие глазки, короткие светлые реснички, почти невидимые бровки и абсолютно лысая голова, даже пушка нет. Она мечтала о сыне, считала, что мужчинам в этом мире всегда легче, чем женщинам. Называла Сашку в записках, которые передавала мужу, просто ребёнком и всегда только в мужском роде. Писала о том, что в мире ещё на одну страдалицу стало больше, что опять всё плохо, и не стоило ей рожать, только хуже всем сделала. Леонид успокаивал, отвечал, что Сашка вырастет красавицей, так всегда бывает: из замухрышек вырастают самые обворожительные женщины. Писал, что дочь точно заполучила его ум и вырастет умницей, а как только Надя вернётся домой, то поймёт, какое это счастье – быть мамой.
Надю выписали на пятый день с температурой тридцать девять. Точнее, она выписалась сама по совету медсестры, которая ей очень симпатизировала из-за того, что Надя в честь неё назвала свою дочь. В роддоме нашли стафилококк – это опасно, а мастит можно лечить и дома.
А дома начался ад. Надя лежала и плакала, Сашка кричала и отказывалась брать грудь, Леонид не знал, что делать. Родителей мужа Надя к ребёнку не подпускала.
На следующий день Леонид догадался поехать в роддом и привезти медсестру к ним. Та немного расцедила грудь Нади, конечно, не обошлось без криков и слёз, научила Леонида, как ему отсасывать гной и отправила на молочную кухню за смесью.


* * *
Леонид очень уставал, но при этом чувствовал себя абсолютно счастливым. Он ощущал себя нужным и любимым этой маленькой крохой, которая полностью зависела от него, и верил, что никогда её не подведёт.
– Лёня, надо поговорить, – Надя вошла на кухню, где муж мыл детские бутылочки – двадцать четыре, они заполнили почти всю раковину. Вообще то их требовалось в два раза меньше, но Надя зачем-то переливала смесь из бутылок с молочной кухни в свои, собственноручно ей простерилизованные, и только потом подогревала и кормила дочь. Смысл в её действиях отсутствовал, но и спорить с женой было бесполезно.
– Саша спит?
– Да, только что уснула. Я её укачиваю дольше, чем она спит. И этот запах…Он убивает. Рыбий жир и её рвота.
– Это отрыжка. Все дети срыгивают, просто она чуть больше других. Ерунда, скоро перестанет, потерпи ещё пару месяцев. И с головы почти все корочки сошли. Рыбий жир реально помогает – скоро у Сашки такая шевелюра вырастит, на зависть всем!
– Каждый день куча грязного белья. Всё воняет. Это невыносимо. За что? Не надо, я знаю, что ты хочешь сказать. Лучше молчи. Мне звонили с работы. Предлагают уволиться и не выходить из декрета. Есть кандидат на моё место, чей-то родственник, взамен мне дадут двухкомнатную квартиру. Почти в центре. Я согласилась. Ты можешь только стирать пелёнки и мыть бутылки, на большее не способен.
Саша проснулась и заплакала. Леонид выключил воду, вытер руки и пошёл к дочери. Надя села на табуретку и заплакала. Идеально вымытые двадцать четыре детские бутылочки стояли на столе.


* * *
Чуть больше чем через год после рождения Саши, они переехали в новую квартиру.
Надя устроилась работать в Гостелерадио , с Сашей сидела её бабушка. Работа оказалась интересной, и платили неплохо, завязывались полезные знакомства, скоро дочь должны были взять в ведомственный детский сад. Леонид принял предложение от КГБ , хотя навряд ли он мог бы его не принять. Много работал, почувствовал, что сможет реализовать себя, решил писать кандидатскую. Саша стала лучше спать, полюбила шпинат, что очень удивило бабушку, он, по её мнению, абсолютно не съедобен. Что-то бесконечно говорила на своём, непонятном языке и не могла и дня прожить без отца.
Казалось, что солнце вышло из-за туч, можно открыть настежь окна и пустить тепло и счастье в свою жизнь. Летом планировали поехать отдыхать на море.


- V -

Юля вошла в пустую квартиру, поставила на пол сумки с продуктами, включила в прихожей свет. Устала. До её дня рождения оставалась неделя, а она так и не придумала, как будет его отмечать. Когда мама находилась рядом, всё было проще. Ещё лучше, когда они жили втроём – с папой. Жизнь выглядела понятной и правильной.
Родители развелись, когда Юле уже исполнилось двенадцать. Это казалось таким странным. Папа с мамой почти никогда не ругались. Она не видела, чтобы они ссорились, кричали. Просто вдруг всё сломалось, и Юля с мамой переехали в другую квартиру. Она и сейчас, спустя десять лет, не понимает, почему так случилось. Не хочет понимать.
Мы часто помним то, чего не происходило, вот и Юля тосковала по детству, когда была центром вселенной под названием «семья», и не хотела становиться взрослой, впрочем, как и многие из нас. Большая маленькая девочка, которой отчаянно хотелось, чтобы её просто обняли.
Она разобрала купленные продукты, достала из холодильника кефир. Следовало ещё немного поработать. Завтра в суд к одиннадцати, вечером – на учёбу в институт. Юля забралась на диван, налила кефир в стакан и включила компьютер.
Она пыталась не винить мать в том, что так тяжело и плохо, но не получалось. Та снова её бросила. Сейчас уже не так больно, а тогда, в первый раз, в четырнадцать, казалось, что мир рухнул.


* * *
– Юля, ты чего спишь в такое время? Совсем режим сбила! – Александра вошла в комнату дочери. Юля сразу поняла, что мама куда-то собирается: та была накрашена и красиво одета.
– А тебе не всё равно? Опять уезжаешь, да? – раздражённо спросила она.
– Собиралась… Но если ты не хочешь, я не поеду, – ответила Александра, стараясь не встретиться взглядом с дочкой.
Юля знала, что поедет. Придумает тысячу причин, отговорок, но всё равно поедет.
– Езжай. Я хотела себе джинсы купить, дашь пару тысяч? – ехидно ухмыльнувшись, задала она вопрос.
– Конечно. Оставлю в коридоре на тумбочке. Я приеду завтра. Наверное. В любом случае утром позвоню, разбужу тебя. Да, тебе домашнее задание задали? Всё сделала? – Александра говорила быстро и, конечно, не нуждалась в ответах на свои вопросы.
– Иди уже, – отмахнулась Юля от матери и уткнулась глазами в экран телефона.
Через пару дней у неё появилась первая татуировка. И ещё она переспала с мальчиком. Ей просто стало интересно, что в этом такого, раз мать готова променять дочь на секс. Александра, конечно, об этом не знала: витала в облаках и смотрела на мир сквозь розовые очки. Она влюбилась, как школьница, которая не замечает ничего вокруг и живёт только в те мгновения, когда любимый рядом с ней, а в остальное время о нём думает.
Юля же решила бороться: ей требовалась мама, привычная жизнь, забота, в конце концов. Она не хотела стать брошенной. Или почти брошенной. Никто не хочет быть вторым. Между ними велась война, в которой боль чувствовали обе. Почти каждое «сражение» заканчивалось скандалом, ссорой, пощёчиной. Юля отдалялась от мамы, а Александра не пыталась этому препятствовать, давала дочери всё больше и больше свободы и жила на два дома.
Никто из них не любил вспоминать то время. Спустя несколько лет, когда Александра окончательно рассталась с тем мужчиной и вернулась домой, они обе сделали вид, будто всего этого кошмара не происходило, но так никогда и не признались друг другу, что не могут простить. Каждая считала себя правой.


* * *
Александра всё взвесила и приняла окончательное решение: развод! Всем от этого только лучше станет. Придётся разрушить эту красивую картинку, которую она так долго создавала вокруг своей семьи, забывая о том, что в жизни есть место не только долгу и обязанностям, но и счастью. Оно у каждого своё, только беда в том, что Александра абсолютно не имела понятия, в чём заключается её, и решилась отправиться на его поиски.
К разговору с Владом она готовилась долго, боялась, что он сможет её переубедить. Как-то вечером вышла на балкон покурить. Влад там разговаривал с кем-то по телефону, но увидев жену, быстро закончил разговор и спросил:
– Завтра на маршрутке до школы доедете? Мне на работу рано, не успею Юлю отвезти.
– Послушай, нам надо развестись. Я так больше не могу. Пожалуйста, – вырвалось у Александры неожиданно для неё самой.
– Что не так? Я понимаю, что ты устаёшь: Юля, работа, дом. Но всё не так уж и плохо. Серьёзно. Не начинай. Хочешь, мы сходим к психологу? Я никуда тебя не отпущу. Я женился один раз и на всю жизнь, – он говорил уверенно и абсолютно безэмоционально, стало понятно, что разговор ему неинтересен, скучен, и не имеет большого значения. Влад воспринимал его как очередной всплеск недовольства жены из-за того, что не может отвезти дочь в школу.
Александра не знала, что ответить. Ей было страшно, но она не могла уступить – решение уже принято.
– Я тебе изменила.
– Неплохо. Хороший ход. Но я тебе не верю. Пошли спать.
– Он долго меня добивался. Два, может, три года. Мне он нравится. Умный. Добрый. Я его не люблю, конечно, но это шанс уйти от тебя. Начать новую жизнь. Стать женщиной.
– Ты несёшь ерунду. Я не верю.
– Зря.


* * *
– А потом она порвала эти билеты. Понимаете, мама порвала билеты, и мы не пошли в цирк.
Александра хотела остановить Влада. Это просто смешно – им рассказывают о дочери, её успехах, планах на будущее, а он опять со своими билетами. Сейчас ещё расскажет про мусор и обязанности. Так глупо и стыдно. Она слушала рассказ мужа и удивлялась, сколько же обиды внутри него.
– Боже, Влад, ты серьёзно? Снова эти билеты…Жуть. Извините, так вы говорили, что Юля…
– У Юли всё хорошо. Умная, целеустремлённая девочка. Красивая. Уверенная в себе. Есть небольшие проблемы с дисциплиной. Планировал обсудить их с вами.
Родион Михайлович, учитель биологии и классный руководитель Юли, смотрел на её родителей и не понимал, как эти люди столько лет живут вместе. У них есть дочь, они каждое утро завтракают, разговаривают о чём то, спешат в школу и на работу, обсуждают, чем займутся в выходные, где проведут отпуск. Как-то живут, и при этом их миры не пересекаются. Вообще.
– Владислав, про билеты мы уже поняли. Наказание за плохое поведение. Жёстко, конечно, не каждая мать пошла бы на это. А что с мусором?
Александра решила прервать долгий рассказ мужа про обязанности, сыновний долг и прочую, по её мнению, ерунду, который уже неоднократно слышала. Она положила ладонь на его коленку, обычно это его успокаивало, и попыталась в двух словах объяснить, что он имел в виду:
– Понимаете, Влад считает, что у всех в семье должны быть обязанности. Хотя бы выносить мусор. А у нашего ребёнка их нет. Это я так решила. Захочет помочь – хорошо, нет – я и сама справлюсь. Побуждать должна любовь, понимаете?
– Не совсем, – немного неуверенно ответил учитель.
– Я вам не верю, Родион Михайлович. Всё вы понимаете. И про Юлю, и про нас. Кстати, спросить хотела…
Влад продолжал слушать, как Александра обсуждала с учителем предстоящий проект дочери – фотографию вроде бы, камеру-обскура. Слушал, но не слышал. Александра и без него знала, что Юле нужно сделать. Учёба дочери – это полностью её вотчина, так же как и всякие дополнительные занятия, доклады и тому подобное. Влад много работал, приходил поздно, когда Юля уже спала, и единственное, что делал для неё – отвозил по воскресеньям на конюшню. Дочь обожала конный спорт.
Спустя год, когда родители развелись, Юле пришлось бросить его – некому стало её возить. Но она знала, что обязательно ещё вернётся к лошадям, когда вырастет, и станет делать только то, что захочет.


- VI -

Надя решила не ехать на кладбище. Губа не до конца зажила, да и далековато. Ещё боялась заблудиться там, не найти могилу мужа. Подумала о том, что это неправильно: все забыли, никто не ездит, не приводит ту в порядок. Что оградка два года некрашеная, и цветы в этом году не посеяла. Плохо это, не по-людски.
Решила Александру попросить, пусть съездит. К отцу надо. Взяла в руки телефон, и не вспомнила, кому хотела позвонить. Расплакалась. В голове снова зашумело – Надя чертовски не любила этот шум – ей представлялось, как кто-то внутри пытается забрать остатки памяти, разорвать связь с реальностью, выдувая из головы все полученные за долгие годы жизни знания и навыки. В такие минуты она сдавливала голову руками и закрывала глаза, пытаясь таким образом защититься от потери ещё одной частички себя. Иногда подвывала в унисон шуму… От страха руки и ноги у Нади покрывались мурашками. Впрочем, страшно было почти всегда – боялась стать беспомощной, обузой для родных, полоумной старухой.
Вспомнила, как умирал Леонид, подумала о том, что давно не навещала его могилу, не красила оградку – надо съездить.


* * *
Александра сидела в кресле и читала, точнее, делала вид, что читает. Она боялась расплакаться – буквы расплывались перед глазами. Рядом на кровати лежал отец. Он умирал. Уже несколько дней совсем ничего не ел, и раз в полчаса Александра пыталась дать ему попить воды, хотя бы пару ложек. Иногда отец ту с трудом проглатывал – совсем немного. Он не мог говорить, только стонал или мычал, пытаясь что-то объяснить. Александра молчала.
Как же она потом жалела, что не говорила с ним перед смертью, не вспоминала своё детство, не рассказывала про Юлю. Уверена, что отец хотел этого. Ей становилось больно даже смотреть на него, в его глаза, в которых застыл ужас.
Раньше они часто говорили о смерти, о том, есть ли что-то после неё, страшно ли умирать. Отец не был атеистом, но считал, что не всё так уж однозначно, много противоречий в православии, нестыковок, но на всякий случай просил его не кремировать. Бережёного бог бережёт. Отец рассматривал смерть, как переходное состояние. Уверял, что в ней нет чего-то такого уж особенного – закономерное завершение, которое надо принять. Говорил одно, а на деле всё вышло совсем иначе – боялся.
Александра закрыла книгу и вышла на балкон покурить. Передышка на пару минут. Завтра отца должны забрать в хоспис. Они с мамой не справлялись. Такая мука. Ничего не получалось. Пролежней с каждым днём становилось всё больше, а сил – меньше. Стыдно, страшно. Александра поймала себя на ужасной мысли, что боится не смерти отца, а того, что его завтра не заберут. Эта болезнь сожрала всю её любовь. Она боготворила отца, но человек на кровати им уже не был.
Александра докурила и посмотрела на часы: скоро должна прийти мама, сменить её.


* * *
Утром пришла медсестра делать укол и сказала, что на ногах у Леонида трупные пятна, осталось несколько часов:
– Может, ещё успеете… Ну, я пошла. Соболезную.
– Что успеем? – Александра схватила медсестру за руку. – И вы просто так уйдёте и оставите его умирать? Я не понимаю!
– Позвоните близким, может, успеют приехать и проститься. И сами проститесь. Спокойно. Это дорогого стоит, поверьте мне. Не суетитесь, уже не надо. Как всё закончится, вызывайте скорую. До свидания.
Александра посмотрела на мать и поняла, что сейчас что-то решить, может только сама. Той в комнате не было, рядом находилась женщина, которая желала только одного: чтобы человек, с которым она прожила больше тридцати лет, продолжал дышать. Мать ничего не слышала, не видела, не понимала.
Потом отец умер. Для них он умирал трижды: три последних вдоха и паузы между ними, длинною в бесконечность. Надя не дышала вместе с мужем.
Остановилось сердце Леонида, и в квартире остановились все часы. Надя не выдержала и вдохнула. Уже одна.
– Всё? Теперь точно всё? – Мать посмотрела на Александру, и в этом взгляде, несмотря ни на что, теплилась надежда…
– Да. Наверное. Я вызову скорую.
Всё происходящее дальше Александре казалось абсолютно нереальным, но эту нереальность, каждую минуту того дня, когда все часы остановились, она помнила многие годы. Её жизнь разделилась на «до» и «после». Она в один момент перестала быть дочерью, ей не у кого стало попросить помощи, совета, никто и никогда больше не скажет: «Ты своего ребёнка покормила, а я нет. Марш на кухню, я тебе ужин разогрел». Никогда никого она не обнимет со спины и не попросит поделиться энергией, и никто не скажет в ответ, что самому той не хватает, а потом сгребёт в охапку, прижмёт к себе крепко-крепко и отдаст всё, что есть. Отдаст всё. Он всё отдал…
– Какой рост у покойного?
– Почти два метра.
– Тогда только деревяшка. После смерти рост увеличивается сантиметров на пять. Вы не знали?
– Нет.
– Так… Что я вам могу предложить? Немного. Вот этот гроб отличный. Что же вы не смотрите? Надо же определиться. Потом венки выбрать. Я всё понимаю, но мне ещё по другому заказу ехать надо.
Александра начала листать альбом с фотографиями гробов, венков. Остановилась на пятой – больше не могла смотреть. Немного потемнело в глазах, подкрадывалась тошнота.
– Да, конечно, я понимаю, вот этот гроб, пожалуй. И пару венков на ваш вкус. «От родных» или что там пишут, не знаю, – сказала Александра и тут же закрыла альбом.
– Отличный выбор. Венки, да, подберу. Я побежал, завтра созвонимся. Вам утром в морг, всё там порешать, потом на кладбище. Я на связи, если что.
Александра кивнула, положила на стол деньги и вышла из комнаты.
Утром приехал Влад. Дочь он оставил со своей матерью. В день похорон деда Юля попросила бабушку одеть её во всё чёрное. Стоял август и сильная жара. Юля не знала, что дедушки не стало, она просто грустила без мамы и папы. Наверное.


* * *
– Обними меня…
– Что? Да, конечно. Глупо сегодня вышло на кладбище. Но откуда я мог знать, что в Москве принято выдавать места на двоих…Я их упорно уверял, что у нас один покойник, а они так же упорно предлагали место на двоих. Странно вообще-то. Не находишь?
– Влад, обними меня. Не говори ничего. Мне плохо.
– Так обнял же. Ты хочешь… Нет, я не могу. Такой день. Нельзя.
– Почему? Я хочу любви, близости. Мне нужно.
– С ума сошла. Спи.
Александре приснилось, что она умерла.
«Я умерла. Только никак не могу вспомнить, когда. Может быть вчера. А может раньше. Время остановилось.
Сердце биться перестало. Так бывает. Оно просто устало.
Странное ощущение: меня нет, но я ещё всё чувствую, испытываю эмоции и думаю. Я как будто среди живых. Мне сказали, что это скоро пройдёт, а вот, что дальше делать – не объяснили. Мне хорошо. И многое вспоминается. Моё состояние похоже на то, что чувствуешь в утробе матери. Ты как будто защищён от внешнего мира. Это как на море лежишь «звёздочкой», а вода плотная. И штиль вокруг. И все звуки далёкие.
Нас здесь много, но мы друг другу совсем не мешаем. Кто-то уже как тень… Они уходят, не прощаясь. Новые появляются. Сначала немного пугаются, тёмные они, а потом светиться начинают. Свет такой глубокий, изнутри идёт, голубой. Кто-то ярче светиться, от кого-то света мало совсем. Я пока так и не поняла, с чем это связано. Злости нет вокруг, лицемерия, боли. А любовь есть. Может поэтому мне здесь так хорошо.
Спросила, а можно ли с теми встретиться, кто давно сюда попал, очень давно. Ответили, что можно, но чуть позже. Жду.
Вообще вопросов много задаю, почти на все отвечают. Они сложные, а ответы простые.
Завтра мои похороны. Не пойду на них. Мне кажется, что не надо там быть. Некоторые ходили, но немногие. Нет, никто не запрещает, просто самой не хочется.
Ночью чувствуешь, как твои скучают по тебе, тоску их чувствуешь. И приходишь к ним, успокаиваешь. Это как-то само получается. Садишься рядом, гладишь по волосам и рассказываешь что-нибудь хорошее.
С мамой вчера вспоминали нашу дачу, которую снимали, когда мне три года было. Качели висели на улице, деревянные, и мне дядя из них корабль сделал. Платки привязал, большие, яркие. Много, штук десять, наверное. Где он столько нашёл? А когда меня раскачивал, они в паруса превращались. Мне безумно нравилось.
Дочка на телефоне фотки наши смотрела. Плакала. Я рядом села и тоже смотреть начала. А потом мы с ней смеяться стали. Представляете? Громко так. Плачем и смеёмся. Только меня не слышно. Она уснула, а я всё сидела рядом и гладила её по волосам.
Тяжелее всего оказалось к мужу зайти. Страшно. Но ничего, справилась. Просто посмотрела, как он. Рядом легла, обняла. И всё. Даже рассказывать ничего не стала. Просто я рядом. Он это понял. А под утро он меня отпустил. Я напоследок по квартире прошлась. Каждую мелочь потрогала, чтобы запомнить.
Вот это и есть самые настоящие похороны.
Больше не пойду, поняла, что не надо. Помочь не смогу, только мучить буду, они ведь тоже меня чувствуют.
А сегодня, наконец, папу увидела. Он почти совсем прозрачный. Сидел на большом камне. Я сразу вспомнила рисунок чёрной тушью. Он рисовал. Христос в пустыне. Подошла, села рядом, и так хорошо стало. Снова ребёнком себя почувствовала. Маленькой девочкой. Руку его большую в свою взяла и к щеке приложила. Она такая же, как раньше, тёплая, немного шершавая, но очень нежная. Смотрю, а он улыбается. И свет из глаз, яркий яркий. Так мечтала с ним поговорить, рассказать, как скучаю по нему, а тут вот сижу и молчу. Вот он рядом, а разговаривать не хочется. Понятно уже всё. Голову ему на колени положила. А потом он ушёл…
Больше ни с кем встречи не искала».


* * *
Надя никак не могла себе простить, что не положила в гроб Леонида очки. Нет, она, конечно, их потом принесла на могилу и закопала, но просто понять не могла, как они могли его похоронить без них. Он же их всегда носил, у него даже вмятина осталась на переносице. Он без них как слепой котёнок. Как же он станет оттуда на них смотреть?
Устала. Вроде ничего не делала, а день тяжёлый, как будто придавило могильной плитой.
За окном стало совсем темно, и Надя подумала, что пора готовиться ко сну. Она перекрыла газ на кухне. Зашла в ванную и решила, что воду тоже лучше перекрыть – долго возилась с вентилем, никак не могла повернуть. Несколько раз включила и выключила свет в коридоре, проверила, закрыла ли входную дверь. Снова вернулась на кухню, чтобы убедиться, что всё в порядке, и только после этого пошла в спальню.
На тумбочке рядом с кроватью лежала книга. Странно, Надя не помнила, чтобы клала её сюда, и название незнакомое, и автор. Решила немного почитать.
Уснула быстро. Ещё один день прожит.


– VII –

Апрель был любимым месяцем Александры: оживала природа, и она вместе с ней. Обязательно покупала себе очередной шарфик. Сейчас – тёмно зелёный. Он придавал глазам яркость и давал надежду на то, что в этом году весна окажется лучше, чем в прошлом. Во всяком случае, в новом шарфике верилось в это немного легче, чем без него.
Сегодня Александра могла никуда не спешить: она взяла отгул на работе – устала. Хотелось немного погулять, съездить в центр, побродить по набережным, посидеть в кафе, заказать себе венскую вафлю и большую чашку кофе с молоком. Почувствовать себя живой или хотя бы попытаться сделать вид, что это так.
Полностью отвлечься и забыть обо всём не получалось. В который раз она прокручивала свой вчерашний разговор с начальником. Конечно, не то и не так она ему сказала. Смешно. Взрослая женщина, а ведёт себя, как маленькая девочка: смотрит в пол и мямлит… Неуверенная в себе, не амбициозная. Всю жизнь на вторых ролях.
В отношениях с дочерью терпение у Александры уже заканчивалось. Она понимала, что надо серьёзно заняться воспитанием Юли, та совсем перестала её слушаться, постоянно дерзила и хамила, прогуливала школу, не делала домашнее задание. Обидно, умная же девочка! Понятно, что это подростковое, пройдёт со временем, главное, чтобы не случилось ничего непоправимого.
Но Александра никак не могла вспомнить, с чего всё началось, в какой момент она полностью утратила контроль над ситуацией? А может, она никогда ничего и не контролировала?


* * *
– Мама, сколько раз тебе повторять, займи, пожалуйста, чем-нибудь Юлю, она мне мешает. Смотри, сколько песка на террасу принесла.
– Саша, как ребёнок может мешать? Ты вот мне никогда не мешала. Юля же всё слышит, понимает. Как ты можешь говорить такое?
– Мам…
Александра негромко вскрикнула – дотронулась рукой до горячей сковородки. Выключила плитку – плов был уже готов, и вышла на крыльцо покурить. Она делала затяжку за затяжкой и периодически дула на сильно покрасневшее место ожога, на котором появился небольшой волдырь.
Надя выглянула в окно:
– Рука то как, болит? Может, намазать чем-нибудь?
– Нет, нормально всё, не болит. Не волнуйся.
Лето выдалось холодным и дождливым: почти конец июня, а ходили в тёплых куртках, ребёнок – в шапке и резиновых сапогах. Комаров развелось много. Всех покусали, на Юльке живого места не осталось. Идея снять на всё лето дачу пришла Александре – сложно оказалось жить с Владом в разных городах и видеться раз в месяц. Многие знакомые вообще считали, что они развелись, просто скрывают. Что за семья, когда муж живёт в Питере, а жена – в Москве? Надоели эти разговоры за спиной. Дача стала хорошим выходом: всё лето вместе, а осенью они уже переедут в свою квартиру в Питере.
Бытовые условия на даче были не очень. В самом начале лета отключили воду во всём посёлке на две недели, приходилось ездить с баками на родник. Часто выключали электричество. В доме развелось полно лесных муравьёв и, как достаточно быстро выяснилось, мышей. Крупы, муку и другую бакалею прятали в большие алюминиевые кастрюли с надписями «Первое» и «Второе», которые имелись на кухне в достаточном количестве – хозяйка дачи работала в школьной столовой.
Еду готовили на электроплитке. Когда электричество отключали надолго, разводили костёр и варили суп в котелке, что, конечно, очень нравилось Юльке. Стирала Александра в тазу на улице, где её почти моментально облепляли десятки комаров. Кожа на руках стала очень сухой, появились небольшие болезненные трещинки на пальцах возле ногтей. Но, как ни странно, Александре всё нравилось. Накатила ностальгия по детству, когда они с родителями тоже проводили лето на съёмной даче.
– Саша, обедать скоро? Юлечка кушать хочет.
– Да, минут через пятнадцать, только овощи для салата нарежу. А папа где?
– Чернику для внучки собирает, я отправила, ребёнку витамины нужны.
– Витамины всем нужны.
Александра затушила сигарету и вошла в дом. Юля проскользнула мимо неё, набрала во дворе в ведёрко очередную порцию песка и понесла его на террасу.
Надя нежно взяла внучку за руку и попросила:
– Юлечка, не надо носить песок в дом, мама плакать будет.
Девочка посмотрела на бабушку, потом на маму, которая накрывала на стол, немного задумалась, высвободила руку, подошла к столу и высыпала песок из ведра на пол:
– Мама, плачь!


* * *
Вечером все взрослые собирались на террасе, ждали, когда Александра уложит дочь и сварит какао. Как-то незаметно появилась такая традиция. Владу вообще нравились придуманные женой традиции: пить всем вместе вечером какао и болтать, отгадывать за завтраком сканворды, есть блинчики с разными начинками на полдник по выходным, а потом идти гулять на речку. Нравилось чувствовать себя частью большой семьи. Как только Александра вошла на террасу, он спросил:
– Саш, чего так долго? Мы же какао ждём!
– Юля никак не засыпала – чешутся укусы, ворочалась долго, я сама чуть у кроватки не уснула. Какао? Сейчас сварю, только перекурю. Пап, пойдёшь со мной? Кстати, Влад, ты поужинал?
Он кивнул в ответ и немного обиделся, что они пошли без него, хотя виду, конечно, не подал.
Александра с отцом вышли на крыльцо, одновременно поёжились от холода, улыбнулись от этого совпадения. Снова одновременно. Рассмеялись.
– Сашка, смотри как много звёзд! Красота!
– Расскажи мне про них, как в детстве, когда мы дачу снимали. Удивительно, что ты все их названия знаешь…
– Знаю-то я совсем немного. Не больше остальных. Вот Большая Медведица, вот – Малая. Это ещё, кажется, созвездие Стрельца, хотя могу и ошибаться.
– Так ты меня в детстве обманывал? Ну, вот… Лучше бы не говорил.
– Не обманывал, а сочинял. Это совсем другое, – Леонид приобнял дочь за плечи. – Устала?
– Немного. Ничего, я же сама этого хотела. Спасибо, что помогаешь.
– Я всегда буду рядом.
– Знаю.


* * *
Наде нравилось быть бабушкой, она помолодела, стала энергичнее, с удовольствием проводила время с Юлей. Особенно любила, когда Александра оставляла им её на несколько дней. Дочь, по мнению Нади, была слишком строга с внучкой: всё у неё по часам, по правилам, а разве это необходимо? Конечно, нет. Дети быстро растут, когда их ещё баловать, как не сейчас. И вообще, кто знает, какие трудности их ждут впереди, во взрослой жизни.
Бабушка с дедушкой разрешали Юле практически всё: рисовать на обоях, не спать днём, не есть суп, не чистить зубы перед сном. Мелочи какие, ничего же не случится, если один раз ребёнок не почистит зубы, правда же?
Леонид играл с внучкой в «больницу» и в «дочки-матери», как когда-то много лет назад играл с Александрой. Покупал Юле дорогие книги, игрушки, даже микроскоп – интересно же изучать под ним крылья бабочки или лепесток розы. Он смотрел на Юлю и видел в ней маленькую Александру. И всё, что хотел, но не смог дать дочери, теперь отдавал внучке.
– Дедушка, а почему мама мне не разрешает брать бокалы из шкафа, чтобы сок попить, а вы разрешаете? Мама жадная, да?
– Нет, конечно, – рассмеялась Леонид, – у тебя, Юля, самая лучшая мама на свете, просто она любит порядок.
– Больше, чем меня, да?
– Глупости какие говоришь! Просто боится, что ты не будешь её слушаться. Она заботится о тебе и о твоём папе, ещё и работает. Устаёт очень, и ей легче жить, когда всё по правилам и у каждой вещи есть своё место, – он говорил, а сам думал о том, что Саше Надя тоже запрещала брать бокалы из серванта. Быть бабушкой – это совсем не то, что быть мамой.
– Так очень скучно жить, – вздохнула Юля. – Вот с вами жить весело, а дома – тоска. У нас там даже обои скучные. Просто белые. А давай поиграем, как будто мы собираемся путешествовать? Будем вещи собирать в настоящий чемодан. Давай?
– Хорошо, давай поиграем. Неси чемодан. Настоящий.


* * *
Саша сидела на берегу озера на поваленном дереве. Она что-то рисовала тоненькой веточкой на песке. Глаза у неё покраснели – заметно, что ещё совсем недавно долго плакала.
– Ну, и зачем ты пришёл? – спросила Саша кузнечика, который прыгнул на дерево и уселся рядом с ней. Это был очень странный кузнечик. Размером почти с девочку. И ещё он умел разговаривать.
– Поговорить пришёл. Что случилось, расскажи.
– Не хочу, и вообще тебя не существует. Так мама говорит.
– Но я ведь есть. Можешь даже потрогать меня.
– Тебя нет. И этого озера нет, и даже этого дерева нет.
– А что же тогда есть?
– Не знаю. А почему люди обманывают?
– Боятся говорить правду.
– Почему?
– По разным причинам. Их много. Боятся, что их отругают или накажут, засмеют, бросят одних.
– Понятно. Я никогда не буду врать.
– Не получится. Даже одного дня не выдержишь.
Саша внимательно посмотрела на кузнечика, помолчала немного, а потом начала рассказывать:
– Представляешь, меня сегодня за правду наказали. Отправили в мою комнату и велели не выходить из неё, пока я не осознаю своей вины. Сначала я плакала, а потом мне стало скучно, и я пошла к озеру. А тут ты.
– Так что же ты всё-таки натворила?
– Разлила мамины новые духи.
– Нечаянно?
– Специально.
– Играла во что-то? Хотела, чтобы на поляне вкусно пахло цветами, да?
– Я похожа на дурочку? Нет, просто мама разговаривала по телефону с тётей Тамарой, и я услышала, как она сказала, что хоть что-то нормальное ей, наконец, мой папа подарил, а то вечно всякую ерунду из командировок привозит.
– И что?
– Мне обидно за папу стало. Он ей хорошие подарки дарил. И мне тоже. Всегда. А ещё на лодке катал, в парк с аттракционами водил, покупал вкусное мороженое. Мы на море ездили. Он хороший, и с ним весело. А мама скучная. И получается, что без духов ей папа и не нужен. Я разозлилась, достала из шкафа флакон с ними и вылила их в раковину. Мама так кричала, когда увидела. Я даже думала, что она меня ударит.
– Хм… ты плохо поступила.
– Нет. Это взрослые плохо поступают, они любят не людей, а подарки.
– А ты разве не любишь подарки? Кукол своих, книжки с картинками, маленькую посуду, почти как настоящую, чашечки с блюдечками, кофейник?
– Это которая белая с красными цветочками? Нет. Я маму и папу люблю. И тебя. Мне хорошо здесь с тобой, лучше, чем дома.
– Извинись, а? И скажи маме, что больше так не будешь?
– Соврать?
– …
Саша подошла на цыпочках к двери и приоткрыла её: свет в коридоре не горел, родители уже спали. Она вернулась в кровать и тоже вскоре заснула. Наутро в доме все сделали вид, что забыли о вчерашнем происшествии. Мама, правда, попыталась что-то такое сказать за завтраком, но папа накрыл её руку своей, и она промолчала. Вздохнула только.
А через пятнадцать лет Александра подарила маме на день рождения большой флакон очень дорогих духов. Она выросла. Только вот не знала – хорошо это или плохо, наверное, можно спросить у кузнечика, но его не существует.


– VIII –

В последнее время Юля часто болела, практически не вылезала из бесконечных простуд. Вот и сегодня к вечеру снова поднялась температура, запершило горло, стало так плохо, что хотелось плакать. Дома совсем не осталось лекарств: прошлая ангина знатно уменьшила их запасы. До зарплаты ещё неделя, а денег почти нет. Снова придётся просить у матери или занимать у кого-нибудь.
Не так, совсем не так Юля представляла себе взрослую жизнь.
Отношения с Кириллом зашли в тупик, было понятно, что они на грани расставания. Снова она ошиблась в мужчине.
Жутко разболелась голова. Следовало взять себя в руки и дойти до ближайшей аптеки, иначе завтра можно забыть и о работе, и об учёбе. Дел много, болеть категорически нельзя.
Юле очень хотелось, чтобы рядом находился кто-то близкий, кто смог бы позаботиться о ней. Она скучала по маме, она уже собралась ей позвонить, но передумала. Сейчас ей требовались забота и поддержка, а не банальные советы про витамины и здоровый образ жизни и бесконечные рассказы о том, как они с отцом жили одни, и как оказалось сложно, когда только поженились. Такое ощущение, будто мать гордится тем, что им было тяжело. Да, наверное, Юля живёт лучше, проще, в большем достатке, чем они в начале их совместной жизни, но это вовсе не значит, что ей хорошо, и она довольна!
Кирилл приезжал к ней всё реже и реже, постоянно находил отговорки, чтобы не оставаться ночевать. Где она ошиблась, что не учла? Ведь всё так хорошо складывалось. Казалось, что ещё немного, и он сделает ей предложение. В какой момент потеряла контроль над ситуацией?
Возможно, что не стоило так давить на Кирилла, дать ему больше свободы, меньше просить внимания, подарков. Хотя, конечно же, это глупо. Бред какой-то. Наверное, просто Юля оказалась не той женщиной, рядом с которой он мечтал провести всю жизнь. Честно говоря, она и сама прекрасно понимала, что Кирилл не тот мужчина, который ей нужен, просто боялась одиночества и, возможно, поэтому не понимала, как мама решилась развестись с отцом.


* * *
Александра сидела на кухне, перед ней стояла бутылка шампанского, которую она планировала выпить вместе с мужем. Влад последний год много и допоздна работал, иногда приходил домой под утро, порой был занят и в выходные. Сегодня с самого утра он уехал на какую-то встречу, которая затянулась до позднего вечера, хотя накануне клятвенно обещал, что эти выходные проведёт с женой и дочкой.
Александра открыла бутылку и налила себе немного шампанского в бокал. Потом ещё немного.
Она с улыбкой вспомнила, как утром Юля проснулась, прибежала к ней в комнату и потребовала праздник, чтобы как у всех: с мимозой и тортом. По мнению четырёхлетней девочки Восьмое марта нужно отмечать именно так, ей в детском саду объяснили. Александра не стала спорить с дочерью. Они сходили днём в магазин, купили цветы и сладости, нарядились в красивые платья, танцевали и пели песни.
День прошёл неплохо, и только к вечеру на Александру снова накатила тоска.
Сейчас, в какой-то тревожной тишине, она чувствовала себя брошенной, одинокой. В окружении тотальной ненужности и множества упущенных возможностей.
Она уже давно не испытывала к мужу любви. Они неплохо жили, почти не ругались, но с каждым годом становилось понятнее, что совсем разные. Им было скучно и неинтересно друг с другом. В прошлом остались задушевные разговоры. Практически не было секса. Последнее, правда, её не очень беспокоило – спать под разными одеялами, отвернувшись друг от друга, она уже привыкла. Александра переживала только из-за того, что в их жизни больше нет места смеху, а значит и счастью.
Принесла из комнаты альбом с фотографиями. Она любила фотографироваться, а Влад – не очень. У них было мало совместных снимков, если, конечно, не считать свадебных. Больше шести лет прошло с их первой встречи…
– Привет, ты чего ещё не спишь? Время уже почти полвторого.
Александра не услышала, как Влад пришёл домой и вошёл на кухню. Немного испугалась, дёрнулась и опрокинула бокал с шампанским. Он упал на пол и разбился на мелкие осколки.
– Чёрт, напугал! Сейчас всё уберу. Есть будешь? Там, в холодильнике, котлеты. И мы с Юлей «Оливье» сделали.
– Всё буду и котлеты, и салат. А что у нас за праздник? С чего это ты вдруг выпить решила? – Влад открыл холодильник. – Смотрю, даже торт имеется. А мимозу зачем купили?
– Шутишь? Восьмое марта сегодня. Я надеялась, что ты мне цветы купишь.
– О, как! Прости, забыл. Устал. Но ты и сама неплохо справилась. А вообще, ты же знаешь, что я считаю, что цветы – это пустая трата денег.
– Влад, надо поговорить. Я тоже устала. Может нам…
Александра пыталась подобрать правильные слова, но получалось не очень. Чтобы не смотреть Владу в лицо, она начала собирать осколки с пола. Порезалась. И пока нашли пластырь и убрались на кухне, передумала что-то говорить. Влад прав – уже поздно.
– Сашка, смотри, какая ты смешная на этой фотографии. Совсем девчонка. Это мы где? – Влад взял альбом и начал его листать. Александре даже показалось, что он смотрел на фотографии с нежностью, любовью.
– У моих, на даче. После нашей свадьбы.
– Точно. Молодые, глупые. Жили одним днём. Непонятно, о чём думали. И вообще поженились так быстро. Дурак я был тогда, вот сейчас совсем другое дело.
– Поумнел, да? – она отобрала у Влада альбом. – Возможно, только тогда мы и жили хорошо. Сейчас у тебя лишь работа. С утра до ночи, а мы с Юлькой вечно одни.
– Я мужик. Добытчик. Я же не с бабами трахаюсь, а деньги зарабатываю. Погоди, ты ревнуешь что ли?
– Нет. Не ревную. Никогда тебя не ревновала. Я не хочу чувствовать себя одинокой при живом муже.
Александре стало безумно себя жалко, и злость какая-то внутри проснулась. На него, на свою беспомощность. И эта злость требовала моментального выхода, иначе просто разорвёт на куски. Она с остервенением начала вытаскивать из альбома фотографии и рвать их. В тот момент ей казалось, что уничтожает всё, что её связывает с мужем. Вот порвёт последнюю и станет свободной.
Влад смотрел на жену и молча ел холодную котлету.
Наутро всё осталось по-прежнему, как будто и не было вчерашнего вечера. И Александра, и Влад, не сговариваясь, стёрли его из памяти. Они прожили вместе ещё восемь лет.


* * *
Юля подошла к маме, которая мыла посуду, обняла её со спины и спросила:
– Скажи, а почему ты всё-таки с папой развелась?
– Вот так я когда-то обнимала твоего дедушку и просила его поделиться со мной своей энергией. Плохо без него.
– Я тоже скучаю, но всё-таки ответь мне…
– Юль, уже прошло больше пяти лет, как мы разошлись, к чему эти разговоры?
Александра закрыла воду, вытерла мокрые руки о полотенце и внимательно посмотрела на дочь:
– Какая ты у меня взрослая. Красивая. Так быстро выросла… Ладно, я отвечу. Твой отец – хороший человек, не без недостатков, конечно, но у кого их нет? Тогда, перед тем, как я приняла решение уйти от него, случилось много сложностей у нас. Мы спорили о твоём воспитании, ты была не самым лёгким подростком, ещё и эта постоянная смена школ. Я уставала на работе, мало спала…
– Да, мам, конечно, это просто очень весомые причины для развода. Вот теперь поняла тебя, ага.
Александра усмехнулась.
– Понимаю твой сарказм. Конечно, это не всё. Я выходила вечером на балкон курить, сидела и думала, что в моей жизни больше ничего нового не произойдёт, только то, что есть сейчас. Не потеряю голову от любви, так и не встречу человека, с которым можно говорить часами. Понимаешь?
– Не очень. А что с папой не так? Он не подходил для любви и разговоров?
– Для меня – нет.
– Тогда зачем ты за него замуж вышла? Меня зачем родила? Я тебя точно об этом не просила!
Юля вышла из кухни, громко хлопнув дверью. Александра подумала, что Юля ещё совсем ребёнок. Обиженный ребёнок.


* * *
Саша не хотела расстраивать родителей, поэтому изо всех сил старалась быть такой, как все, но у неё плохо получалось. В теле этой, на первый взгляд, обычной девочки жило существо, которое удивительным образом чувствовало боль и страхи окружающих, не переносило вранья и фальши. И имя ему – любовь.
С первых же дней учёбы в школе у Саши начались проблемы. Дети сразу распознали в ней «чужую», им это не понравилось, и они травили её, смеялись. Она не злилась на них, не обижалась, зная, что ведут себя так от страха. Всё непонятное пугает. Саша и сама часто себя боялась, не понимала, что с ней не так, почему, стараясь быть незаметной, обычной, она всё равно выделяется. Почему ребята в школе сторонятся её, не хотят с ней дружить. Часто плакала, когда никого не было рядом. Саша боялась ходить на переменах по коридору, вжималась в стену в надежде стать совсем невидимой. Удивительно всё-таки, какими жестокими бывают дети, какой страшной может стать жизнь маленькой девочки только потому, что она другая.
Саша шла в школьную столовую и смотрела внимательно по сторонам, боялась, что очередной творожный сырок со вкусом лимона прилетит в неё. Она ненавидела дни, когда на завтрак давали эти сырки. Полбеды, что невкусные, самое ужасное то, что школьники ими кидались, клали в чужие портфели, размазывали по стенам. Хотелось встать на стул посередине столовой и закричать, просто стоять и кричать, потому что не осталось слов, чтобы достучаться, объяснить.
Вход в столовую Саше перегородил Громов, отъявленный хулиган и двоечник:
– Кочергина, а ты домашку по матеше сделала? Дай списать!
– Сделала. Дам, только обещай, что не станешь в меня сырками кидаться и мокрой тряпкой тоже.
– Ладно, обещаю. Только тогда и на контрольной помоги, а то хуже будет, – Громов поднёс к Сашиному лицу кулак, – проходу не дам!
Каждый вечер Саша взбиралась на подоконник и всматривалась в темноту в надежде увидеть знакомый силуэт. В те дни, когда видела, что из-за поворота появлялся отец, сразу же бежала к входной двери, подставляла скамеечку, забиралась на неё и смотрела в глазок, прислушиваясь, не едет ли лифт, а если едет, то на какой этаж? К ним или нет? Дух перехватывало: ещё немного и раздастся звонок в дверь, ещё пару минут, и папа окажется дома. С его приходом у девочки начиналась другая жизнь, в которой она была счастлива, любима. Она, как хвостик, весь вечер ходила за отцом и с нетерпением ждала, когда он поужинает, и они пойдут к ней в комнату доделывать уроки, которые Саша не смогла сделать сама, играть или просто разговаривать.
– Пап, а тебя в школе любили?
– Что значит «любили»? Кто?
– Ну, одноклассники. Они дружили с тобой?
Леонид уже давно чувствовал, что у дочери не всё в порядке в школе, но она категорически отказывалась говорить на эту тему, забиралась к нему на колени, обнимала за шею, утыкалось лицом в его щеку и молчала.
– Саш, давай поговорим. Как дела с учёбой?
– Нормально, пап. Правда. Вот скажи, если я стану отличницей, меня ребята начнут уважать?
– Не думаю, что так можно заслужить уважение.
– А я думаю. Знаешь, я решила, что буду учиться только на пятёрки. Поможешь? Мне нужно.
– Помогу, конечно. Только не понимаю, зачем?
– Потом поймёшь.


– IX –

Надя решила съездить в гости к сестре Нине. К ней она часто ездила, в основном, по субботам. Всегда с бутылочкой вина сухого. Сестра пирог обычно пекла или торт маленький покупала, иногда ещё и её дочь приезжала – втроем Наде больше всего нравилось собираться. Вообще, она с молодыми легче общий язык находила, чем со сверстниками. А вечером, когда уезжала, обязательно гуляла по ночной Москве. Нина злилась, что Надя в темноте и нетрезвая по городу шастает, а ей нравилось.
Надя начала собираться и вдруг сообразила, что к Нине она уже давно не ездила. Почти два года. Как эта пандемия началась, так и перестала. Нельзя было, теперь, конечно, уже можно, но не зовёт сестра, так Надя дома и сидит.
Пару недель назад, правда, ходила в поликлинику, но неудачно – не попала к врачу. Совсем всё там странно стало, слова какие-то непонятные говорят, она сейчас и не вспомнит, что именно. Про Интернет что-то, приложения какие-то. Надя про это ничего не знала. Компьютер после смерти мужа отдала дочери, а телефон старый совсем, кнопочный, того и гляди сломается. Но пока вроде работает – она на него резинку одела, чтобы не разваливался.
Дочь ей новый привезла, модный, большой и красивый, но пользоваться так и не научила. Вот если б книжечку ещё, где написано, что делать нужно, на какие кнопки нажимать, тогда Надя обязательно смогла им пользоваться. А так возьмёт в руки, жмёт на все кнопки подряд, в экран пальцем тычет, иногда, правда, что-то странное появляется, картинки всякие или текст какой, даже страшно становится.
Она отложила новый телефон и вспомнила, как случайно по нему внучке позвонила. Они так душевно поговорили. Только забыла, что тогда сделала – старая совсем, памяти никакой, мозг весь высох. Страшно.
Надя подумала, что надо сестре позвонить, только вот та опять начнёт ругаться, что она всё неправильно делает: не то ест, не то пьёт, не те лекарства принимает. После этих разговоров Наде всегда нехорошо, трясёт всю. Но ведь больше никого у неё не осталось… Пусть лучше ругает, чем эта тишина вокруг.


* * *
Гуляя с бабушкой, двухлетняя Саша сломала ногу, и тогда Надя решила уволиться с работы и сидеть дома с дочерью. Нет, она не ставила на себе крест, не жертвовала своей жизнью ради дочери, семьи, просто так выглядело проще, легче. Леонид не только не возражал, а даже обрадовался, что жена станет домохозяйкой. Представил, как она ему готовит рыбную солянку, которую он очень любит, а по утрам на кухне ждёт завтрак. Блинчики или омлет. Неважно что, главное, он будет чувствовать её заботу.
Нечасто наши мечты сбываются, ещё реже мы просыпаемся по утрам счастливыми.
Прозвонил будильник. Леонид сел на кровати. На улице совсем темно, и долго не начнёт светать в шесть утра, до апреля – почти три месяца вставать в темноте. Надя развернулась к нему и дотронулась до его спины. По коже побежали мурашки. Он подумал, что её совсем перестал интересовать секс с ним. Она постоянно говорила о том, что всё это нужно только ему, что не получает никакого удовольствия. Очень неприятно это слушать. Но так хотелось хоть изредка касаться желанного тела, целовать любимую женщину, обнимать, чувствовать её запах.
– Лёнь, сегодня сам на работу соберёшься, ладно? Ты уходишь, я снова спать ложусь, а потом, когда Сашка просыпается, совсем разбитая встаю, до обеда в себя прийти не могу. А нам ещё с ней в поликлинику сегодня.
Леонида передёрнуло, и Надя это заметила.
– Ты чего? Нормально всё?
– Да, спи. И вообще, не надо больше со мной вставать утром, я прекрасно сам завтрак приготовлю.
– Спасибо, дорогой, ты такой лапочка у меня. Кстати, у нас на ужин ничего нет, давай мы тебя с Сашкой после работы у метро встретим и сходим в пельменную.
– Давай. Только не надо меня лапочкой называть. Вообще, давай без всех этих ласкательных суффиксов, никаких дружочков, зайчиков и прочего. Не люблю.
Он повернулся к жене, но она уже снова уснула.
Леонид накинул халат и вышел из спальни, осторожно прикрыв за собой дверь. Заглянул в комнату дочери, Саша спала в обнимку с большим бурым одноглазым и облезлым плюшевым медведем – перешёл по наследству от мамы. Поправил дочке одеяло и поцеловал в щеку. Саша заворочалась, улыбнулась во сне и отвернулась лицом к стенке.


* * *
На всё лето сняли дачу недалеко от работы Леонида. Теперь ему не придётся вставать ни свет, ни заря и добираться полтора часа до службы. Просто рай. А осенью, если ничего не сорвётся, он на четыре месяца уедет в командировку в Женеву. Конечно, страшно оставлять девчонок одних, но так хочется побывать в Европе. Нет, он точно не упустит такую возможность.
Сашке исполнилось три года, и она стала очень забавной. Говорила плохо – не выговаривала много букв, но Леонид её прекрасно понимал, его «инопланетянка» росла чудесным ребёнком. Дочка любила, когда он ей рассказывал перед сном разные истории, ей очень нравилось качаться на качелях, и она приходила в восторг от хозяйского щенка. Правда, Надя ей запрещала с ним играть, боялась, что укусит.
Жене вообще не очень нравилось жить на даче. Столько бытовых сложностей: стирка и мытьё посуды в холодной воде, готовка на маленькой одноконфорочной электрической плитке, дочь везде лазает: только отвернёшься, её и след простыл. А если упадёт, разобьётся? Как уследить? Одно хорошо, что на свежем воздухе ребёнок. Надя стала брать у хозяйки парное молоко. Стакан. Для Сашки. Для себя очень дорого. Так дочь его пить отказалась, приходилось весь день за ней ходить с этим стаканом, иногда получалось половину впихнуть.
Лето пролетело быстро, с ним всегда так: вот только вчера первое июня, а сегодня уже конец августа. Зарядили дожди, и решили вернуться в Москву на неделю раньше – чёрт с ними, с деньгами – комфорт ценнее.
По приезду домой Леонид начал готовить документы к командировке в Швейцарию, а Надя – собирать различные справки для того, чтобы устроить дочь в детский сад.
Саша в сад так и не пошла. Не той осенью, не следующей. Надя решила, что дочке лучше дома, безопаснее, опять же болеть меньше будет. Подруги ей всё про социализацию говорили, что в саду ребёнок развивается быстрее, но Наде думалось, что это вообще неважно. Чему там, в садике, научить могут? Не школа же. А дочка в него просилась, когда мимо проходили, всегда останавливалась, долго у забора стояла и смотрела на сверстников. Сашка вообще-то была общительная, контактная, нравилось ей с детьми играть; а вот Надя, наоборот, предпочитала гулять с дочкой подальше от детских площадок, не любила она с другими мамами разговаривать и детей чужих не любила.
Надя часто думала о судьбе дочери: как жизнь у неё сложится, кем вырастет, выйдет ли замуж? Ей казалось, что Саша обязательно станет несчастной, не найдёт себя, своё место. Станет «синим чулком», без мужа и детей, продолжит жить в родительской квартире, а когда они умрут, останется совсем одна. Печально, конечно, но Надя была, по её собственному мнению, реалисткой. Особых способностей она у дочери не замечала, поэтому решила, что та станет библиотекарем или в лучшем случае учительницей.
Леонид уже три месяца как уехал в командировку, скоро должен вернуться. Без него жилось тяжело, Наде всё самой делать приходилось, ещё и дочь постоянно просила с ней поиграть, а она этого не любила: её больше чем на пятнадцать минут не хватало – неинтересно.
Писал муж часто и много, но больше для дочери, Надя даже некоторые фразы из его писем Саше не зачитывала: «Ты, Александра, не скучай. Я скоро приеду, и мы обязательно с тобой поиграем во все твои любимые игры. Помнишь, как мы веселились, когда оставались дома вдвоём, без мамы?». Ну как такое можно писать?
– Мам, папа сколо приетет?
– Да, скоро.
– А он много поталков привесёт?
– Не знаю. Вот приедет, и увидишь. Главное, чтобы он магнитофон привёз и шторы, их сейчас очень выгодно продать можно.
– То?
Надя вздохнула, взяла дочь за руку:
– Ничего, вырастишь – поймёшь. Хотя, ты в отца вся, может, и не поймёшь. Пойдём быстрее, может успеем до обеда в молочный зайти. Уже неделю в сумке банку для сметаны таскаю.


* * *
Саша одна в комнате играла с пуговицами. Их было очень много всяких разных: больших и маленьких, перламутровых, с цветочками, с дырочками и на ножке. Она решила, что это вовсе не пуговицы, а человечки, которые живут в большом городе. Они ходят друг к другу в гости, устраивают праздники, у них есть магазины, кинотеатр и большая детская площадка.
Через некоторое время ей стало скучно, и она пошла на кухню к бабушке:
– О, пришла на запах? Есть хочешь? Погоди маленько, суп почти готов.
– Не, не хоу суп. Мне скуно. Мама сколо притёт?
– Ничего не понимаю…Каша у тебя во рту. Иди в комнату поиграй ещё чутка.
Саша вернулась в комнату. Села на пол, но играть не получалось – человечки снова стали пуговицами. Ей казалось, что она сидит здесь уже целую вечность, что все о ней забыли. И мама, и бабушка, а папа вообще никогда не приедет. Ей было грустно, так сильно грустно, что захотелось сделать что-то такое, чтобы на неё обратили внимание, и чтобы папа вернулся.
Саша снова пришла на кухню, дёрнула бабушку за фартук и сказала:
– Бабука, я пуговису в нос сасунула. Бошую. И вытасить не моку.
– Как засунула? Дай посмотрю, – бабушка схватила Сашу и поставила на табуретку.
– Ты по;няла, то я скасала? Я холошо говолю, та? Ты не бутешь лугаться?
Сашин план почти сработал: бабушка, не увидев пуговицы в носу запаниковала. Понимала, что Надя её убьёт в прямом смысле слова. Сначала ребёнок с ней ногу сломал, теперь вот пуговица…
Когда мама вернулась домой, Саша плакала, а бабушка пыталась выяснить у неё, какого размера и цвета пуговица. Зачем она спрашивала про цвет, Саша так и не поняла. Увидев маму, она вырвалась из бабушкиных рук, бросилась к ней, обняла за ноги и прошептала:
– Я сё притумала, – но ей, конечно, никто не поверил.
Потом они поехали в больницу, и доктор ковырялся в Сашином носу длинной металлической палкой. Было очень больно.
Вечером, засыпая, Саша подумала, что план обязательно сработал бы, только следовало по-настоящему пуговицу в нос засунуть. Обманывать, ведь, нехорошо.


– X –

Юля всегда плохо и долго засыпала. Чаще всего Александра укладывала спать её сама, читала книжки, рассказывала истории, иногда тоже засыпала, сидя на полу у кровати дочери. Сегодня та особенно долго не могла заснуть. Александра начинала злиться, понимала, что вины Юли нет, но сдержаться не могла. По дому ещё было много дел, на работе устала.
– Ещё пять минут, и я ухожу. Не хочешь спать, не спи. Мне всё равно. Завтра только попробуй быстро в сад не собраться!
– Мам, сделай море и расскажи ещё одну маленькую историю, я, правда, усну.
Александра подняла одеяло и начала размахивать им над кроватью дочери, приговаривая: «Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три, милая дочка усни!» – потом накрыла Юлю одеялом и поцеловала в щеку.
– Хочешь про принцессу историю послушать?
– Нет. Хочу про маленькую девочку Соню, которая плохо говорила.
– Ну, я тебе уже сто раз рассказывала. Давай другую.
– Не, не хочу другую.
– Ладно, твоя взяла. Слушай…


* * *
– Смотри, кто приехал. Папа. Беги к нему скорее, – сказала мама маленькой Соне и легонько подтолкнула её в спину.
Отец присел на корточки и поймал в объятия бежавшую к нему дочь. Она обвила своими маленькими ручонками его шею и прошептала ему в ухо: «Папа». Соня очень скучала. Мама не умела так, как он, читать книжки на ночь, совсем с ней не играла. С мамой неинтересно и скучно.
Соня обняла папу ещё сильнее и стала рассказывать обо всём. О собачке, которую видела во дворе. Смешная такая. Маленькая. Беленькая. О том, как они с мамой ходили в кукольный театр, но ей не понравилось. Как несколько раз приезжал дядя Толя, они гуляли в парке, и она чуть не упала в фонтан.
Отец смотрел на неё с любовью, но не понимал и половины. Отвык. Почти четыре месяца командировки – это много.
– Соня, Соня, подожди, потом расскажешь. «Инопланетянка» ты моя. Пойдём лучше чемодан разбирать, я подарки привёз.
Подарков оказалось много. Больше всего девочке понравилась маленькая куколка с голубыми волосами, как у Мальвины. И платьице у неё замечательное. С кружевными оборками и с застёжкой-липучкой на спине. И черные туфельки, которые можно было снимать. Совсем крошечные, величиной с Сонин ноготок.
Папа с мамой говорили о чем-то непонятном, и на Соню совсем не обращали внимания. Она тихонько вышла из квартиры и пошла гулять во двор на детскую площадку. Луизу, так Соня назвала свою маленькую куклу, она взяла с собой.
На площадке играло много детей, но они не дружили с Соней: она не выговаривала половину алфавита, и они её не понимали, смеялись над ней. Соня вздохнула и села на скамейку. Даже папа её не понимал. Она его так ждала, и вот…
– Привет! Меня Паша зовут. Ты чего тут одна? – на скамейку рядом с Соней сел мальчик, большой, старше её почти на полжизни. Ему было лет десять, может, даже немного больше.
– Пивет! Я Оня.
– Оля?
– Нет, Оня. Уходи.
– А, Соня. Я сразу догадался, что ты тоже оттуда, – и он показал пальцем на небо, – с далёкой звезды, до которой лететь много дней, а, может, даже лет. Значит, всё правильно. Они дали мне задание. Я должен тебе помочь.
– Я инопанетянка, папа павду говоит? Натоящая? – Соня с удивлением посмотрела на мальчика.
– Да. Сейчас мне надо домой, а завтра приходи сюда в это же время, дело важное есть. Всё, я побежал.
Вечером Соня долго не могла уснуть. Папа читал ей книжку про Чиполино, она видела, что он устал, поэтому закрыла глаза и сделала вид, что спит. Папа поцеловал её, поправил одеяло и ушёл, а Соня думала о том, что сказал мальчик на скамейке. О том, что она инопланетянка, настоящая. О том, что он обещал её всему научить. Она думала, думала и, наконец, заснула.
Паша пришёл домой. Мама готовила ужин на кухне. Стараясь не шуметь, он прошёл в комнату и стал искать книгу, в которой были всякие упражнения, которые надо делать, чтобы буквы правильно выговаривать. У мамы было много таких книг: она работала логопедом в школе. Но одна из них – особенная. Мама говорила, что по ней можно даже инопланетянина научить говорить.
Теперь Паша каждый день занимался с Соней, и чтобы её заинтересовать, придумал игру. Они не просто учились говорить буквы, а изучали инопланетный язык. Но чтобы его выучить, следовало очень много гримасничать, иначе никак: вытягивать язык и быстро опять прятать его в рот – наперегонки, конечно; закручивать язык в разные стороны; складывать губы в трубочку; задувать пламя у свечки. Соне всё нравилось. Особенно ей нравились звёздочки из фольги – у неё их уже набралось больше десяти. Каждую она получала в награду от Паши за новую выученную букву.
Но однажды Паша не пришёл. Соня долго ждала его на их скамейке. Очень долго, пока мама не позвала её домой. И на следующий день тоже не пришёл. Вечером, лёжа в кровати, она плакала. Папа услышал и зашёл к ней в комнату.
Соня сквозь слёзы рассказала ему о Паше. И о том, что он пропал, и о том, что почти уверена – он улетел обратно на их планету, и она не знает, как сумеет тут жить без него, потому что тоже инопланетянка, и ей здесь сложно, ведь она не такая, как все. Она такая, как Паша, а его нет. Папа долго её успокаивал, говорил о том, что любит её, и что всегда будет рядом. Соня всхлипывала всё тише и тише, а потом уснула, не выпуская из своей руки папину.
Папа смотрел на спящую дочку и не мог понять, почему так произошло, что он не заметил, как она научилась правильно произносить почти все буквы. Что в её жизни появился человек, который ей стал ближе, чем он, смог помочь, защитить, а вот он, родной отец, не смог или, что ещё хуже, не захотел. Да, много работы, да, он пишет кандидатскую, совсем мало спит, но ведь это не оправдание. Папа злился на себя.
Паша переехал в другой город. Сначала Соня скучала по нему очень сильно, потом просто сильно, а потом почти забыла и вспоминала только тогда, когда чувствовала себя одинокой, ненужной, инопланетянкой. Тогда она доставала из шкафа коробку из-под конфет, в которой хранились те самые звезды и кукла с голубыми волосами в крошечных ботиночках.


* * *
– Вот и всё. Теперь спи, ты обещала.
– Мам, так грустно, давай они потом встретились?
– Хорошо.
– Теперь можешь идти, я сама усну, – Юля отвернулась к стенке и моментально заснула.
Александра на цыпочках вышла из комнаты, почти бесшумно закрыла дверь, и тут на кухне раздался страшный грохот. Она испугалась, вздрогнула, но сначала убедилась, что дочь не проснулась, а уже потом пошла посмотреть, что случилось.
Упала люстра. Большая, тяжёлая. Которая висела прямо над столом, за которым Александра обычно сидела и пила чай после того, как уложит дочь спать. Весь пол был в осколках, а самый большой воткнулся в середину стола.
Так вот почему Юлька не засыпала? Дети – они же самые настоящие ангелы-хранители. У них ещё не потеряна связь с богом, космосом, не важно, как это назвать. Они безгрешны, чисты и всё очень хорошо чувствуют, просто не всегда могут это объяснить взрослым. Вот и Александра тоже в детстве была такой. Куда только всё делось?
Она собирала осколки и думала о том, что её девочка скоро вырастет, да, скоро, время пролетит незаметно. Это только первый год жизни дочери Александре чудилось, что она всё запомнит: первую улыбку, первое «агу», первый шаг, первое слово. Каждую мелочь. И вроде все дни казались одинаковыми, но, нет, каждый становился особенным. Это такое чудо: подарить миру новую жизнь. Такое счастье.
Почти всё забылось.
Юле уже четыре года, и спроси сейчас Александру, какая её дочь была в три месяца, она не сможет ответить. Не помнит.


– XI –

Александра развелась с Владом в тридцать пять. Он легко согласился на все её условия, и они разошлись мирно, остались друзьями.
Она похудела, похорошела, записалась на курсы английского и йогу. Ей казалось, что это весьма оригинально, но спустя немного времени, поняла, что все после развода записываются на какие-нибудь курсы, покупают абонемент в спортзал или на танцы. Это естественно: новая жизнь, хочется наверстать всё то, что почему-то не смогла сделать, находясь в браке. Странно, как женщина прячется за семьёй и перестаёт следить за собой, не хочет учить новое, у неё ни на что нет времени. Все силы отнимает работа, дети, муж. Неправда. Время есть, силы есть, нет основного – желания. И только, когда женщина это понимает, она начинает осознавать, что просто рядом не тот человек, что семьи, по сути, и нет. Главное, успеть до того момента, как отсутствие желания станет осознанным выбором, а не хотеть – чем-то обычным, привычным и даже правильным.
Александра хотела. Хотела любви, заботы, понимания, хотела быть важной и нужной. Всегда уступчивая и думающая, в первую очередь, о других, она вдруг неожиданно для всех поставила себя на первое место.
Юлька растерялась, взбунтовалась, потребовала вернуть всё обратно. Не получилось. Началась война. Глупая война, которую невозможно выиграть, не проиграв.


* * *
– Сегодня видел Юлю на остановке в лёгкой куртке. Холодно уже, у неё тёплая куртка есть? Может, у тебя денег нет, чтобы купить? Давай дам.
– Есть у неё куртка, и деньги у меня есть. С твоими премиями у меня всегда деньги есть. Ой, попадёшься ты, Андрей Олегович.
Александру провожал её начальник – они жили в соседних домах. Андрей Олегович был старше её, занимал на фирме хорошую должность и стал прекрасным другом, заботливым и внимательным мужчиной. Цветы, подарки, красивые слова. Почти идеальным, если бы не одно «но»: он был женатым.
– Сашка, ты же знаешь, я не боюсь. Попадусь, и хорошо. Люблю тебя. Никого в жизни так не любил, родная ты моя.
– Завтра Юля к отцу поедет ночевать. Придёшь?
– Прости, милая, не могу никак. На дачу к тестю едем. Не обижайся. На следующей неделе пообедаем вместе, хочешь?
– Хочу.
К Андрею Александра испытывала очень тёплые чувства. Он во многом напоминал отца, но был более романтичным и чувствительным. А самым главным стало то, что смог расшевелить в ней спящую многие годы женщину. Не просто женщину, а чувственную, сексуальную, красивую. Наверное, именно для этого и появился в её жизни. Если бы не Андрей, у Александры не хватило смелости уйти от мужа. Она развелась, он – нет. Говорил, что из-за детей. В принципе, это и неважно, просто не стоило им из банальной интрижки пытаться создать что-то большое. Александра верила словам, а надо было оценивать поступки.
– Торопишься домой? – Андрей взял её за руку, по её телу моментально растеклось тепло, по коже побежали мурашки. – Посидим немного на нашей скамейке? Не хочу тебя отпускать.
– Давай. Я так устала, Юля совсем не слушается. Уроки делает из-под палки, в школу не поднять, а ей только двенадцать. А дальше что?
– У неё стресс после твоего развода, ей тяжело, ещё и возраст такой…
– Господи, о чём ты говоришь? Мы просто её избаловали. Я думала, что вдвоём нам окажется легче, станем подружками, не вышло. Она не уважает меня. Это ужасно, Андрей, ужасно.
Они долго целовались. Обоим не хотелось идти домой.


* * *
Александра не смогла открыть дверь в квартиру: Юля заперлась изнутри. Бесполезно говорить, чтобы она этого не делала. В последнее время вообще все разговоры стали бесполезны.
Нажала на звонок. Тишина. Ещё и ещё раз. Набрала телефонный номер дочери. Гудки. Стало страшно, в голове возникали картины одна хуже другой: Юля упала, ударилась головой и потеряла сознание; напилась таблеток; порезала вены.
Александра колотила в дверь, бесконечно нажимала на звонок, спустилась вниз и обошла вокруг дома. Так, на всякий случай.
Позвонила Юлиному отцу. Он был в командировке. Сказал, что надо вскрывать дверь, вызывать специалистов.
Пришло сообщение от Андрея: «Люблю, ты самая родная. Солнышко моё». Интересно, что он сейчас делает? Ужинает и пишет ей сообщение, прикрывая рукой экран телефона, или закрылся в туалете? А может, вышел покурить на площадку? Какая мерзость! Столько лжи.
Александра написала Андрею, что Юля уже почти час не открывает дверь, что ей страшно, и она не знает, что делать. Влада нет в городе, и ей совсем некому помочь.
Андрей пришёл через десять минут. Он стукнул кулаком по двери. Сильно. И каким-то ужасно грубым и страшным голосом потребовал открыть ему дверь. Александра даже не представляла, что он может так разговаривать.
Юля открыла. Извинилась, что не слышала звонка – уснула. В комнате на полу валялись сорванные с окон шторы и порванные учебники и тетради по английскому. Домашка не получалась.
Андрей положил руку на плечо Александры и почти шёпотом произнёс:
– Не ругайся на неё. Ради меня, прошу. Я пойду.
– Хорошо.


* * *
«Я не могу отвечать за всех».
«Я не просил тебя разводиться».
«Я устал от твоих упрёков».
«Ты сама всё прекрасно понимаешь».
Всё чаще и чаще Александра слышала подобные слова от Андрея. Это стало началом конца. Позже она, конечно, поняла, что всегда оставалась для него обычной любовницей, тогда же ей казалось, что Андрей устал от необходимости обманывать жену и детей, что чувство долга не позволяет уйти из семьи, он страдает, ему сложно выбрать, решиться. Ничего этого не было. Просто со временем страсть утихла, из их отношений постепенно уходила романтика, Александра больше не заполняла пустоту внутри Андрея, а стала раздражать и нервировать.
Расставались они долго и мучительно. Писали друг другу длинные письма и никак не могли поставить в конце точку. Каждая последняя встреча оказывалась предпоследней.
А потом в жизни Александры появился другой мужчина. Андрей изображал безумную ревность, обиду, но в душе радовался, что эта затянувшаяся история наконец-то закончилась.


* * *
Александра вышла прогуляться. Вроде – в воскресенье. На улице было солнечно, но дул холодный ветер. Она оделась явно не по погоде – ветровка, легкий шарф, кеды. Быстро замёрзли руки, захотелось горячего кофе. Александра направилась к ближайшей кофейне. Когда подошла к пешеходному переходу, загорелся красный цвет. Она посмотрела на противоположенную сторону дороги и увидела его, а он сразу же поймал её взгляд.
Они не виделись больше пяти лет. Андрей постарел. Выглядел уставшим. Родной, дорогой сердцу Александры человек. Она улыбнулась. Искренне. Была рада его видеть.
– Привет! Как дети?
– Всё хорошо. Нормально. Мишка уже совсем взрослый. Учится в институте. Девушка есть. Хорошая. Олег тоже нормально.
– Я рада, что всё хорошо.
– Ты как?
– Замечательно. Правда. Рада тебя видеть.
– У тебя же дочка школу в этом году заканчивает. Куда собирается поступать?
– Ты помнишь?
– Конечно, родная. Я всё помню. Ты счастлива?
– А ты?
– …
Загорелся зелёный свет.
Они так и не заговорили.
Александра была его второй молодостью, он – её вторым дыханием.
– Мне, пожалуйста, капучино. Большой. С собой.
– Корицу, шоколад?
– Шоколад.
Александра гуляла по их с Андреем парку и пила кофе. Здесь всегда тихо. Мало народу. Они часто тут останавливались и целовались. Много разговаривали. Андрей держал её за руку, как будто боялся, что если отпустит, то она убежит.
Он постоянно дарил ей цветы. Когда они ссорились, оставлял у неё под дверью букет белых роз.
Александра не могла долго сердиться на него: он казался лучшим. Встречал вечером с работы, если шёл дождь – боялся, что она забыла зонт и промокнет. Каждый день говорил, что любит, что если бы не Александра, давно бы уже спился, и что в его жизни никогда не встречалось ничего прекраснее неё и уже не встретится. Он всегда желал ей спокойной ночи и никогда не оставался ночевать у неё дома. И у него были жена и двое сыновей.
Через три месяца после того, как они расстались, Александра встретила его на улице. Он нёс букет роз. Белых.
Его жена не любила цветы. Он их ей никогда не дарил.
И всё равно Александра была рада его видеть. В воскресенье. В апреле.


– XII –

Соседка Люся предложили Наде профсоюзную путёвку  на две недели в хороший пансионат в Паланге . Буквально за несколько дней до отъезда Люсина мама сломала ногу, и о том, чтобы оставить её одну, не могло идти и речи. Отдавала она путёвку, конечно, не бесплатно, попросила накинуть рублей двадцать пять к уплаченным ей семнадцати, и если ещё прибавить деньги на дорогу туда и обратно, то в итоге выходило совсем недёшево . К тому же одна Надя, конечно, поехать не сможет, только с мужем и дочкой. Или махнуть на всё рукой, рискнуть и поехать втроём? И плевать, что путёвка на одного – на месте разберутся, что и как. В крайнем случае, найдут квартиру или комнату. Только надо уговорить Леонида на эту авантюру, а Надя прекрасно понимала, что это отнюдь непросто.
Она всегда мечтала побывать в Прибалтике. Это же почти другой мир, почти Европа. Нет, Надя не может упустить такой шанс, тем более что Леонид совсем недавно вернулся из Швейцарии и привёз ей несколько умопомрачительных нарядов. Один синий шёлковый комбинезон стоил того, чтобы поехать и пройтись в нём по набережной. У Нади оставалось ещё немного чеков , и она уже представила, как купит на них одежду дочери и мужу. Перед её глазами возникла потрясающая картина идеального семейного отдыха…


* * *
Леонид так и не понял, как у жены получилось добиться его согласия на эту поездку. Он считал полнейшим безумием ехать втроем по одной путёвке! Но к его удивлению, всё складывалось очень удачно: на работе быстро одобрили отпуск, легко купили билеты на самолёт, на поезд достать не смогли, из-за чего вышло дороже, чем планировали. Зато Саша была в восторге от предстоящего полёта. У друзей нашлись знакомые знакомых, которые сдавали квартиру в Паланге – созвонились и сняли пока жильё на неделю.
Но ещё предстояло как-то разобраться с пансионатом. Для Леонида казалось просто нереальным взять и заявиться туда втроём, даже не то чтобы нереальным, скорее неприличным. Но отступать в любом случае уже поздно.
– Папа, мы на самолёте полетим, да? Высоко-высоко, как птицы, да? Мы не разобьёмся? А летать страшно?
– Сашка, остановись на секунду, слишком много вопросов, мне не угнаться за тобой. Волнуешься, да? – Леонид потрепал дочку по волосам, она прижала плечи к ушам и утвердительно покачала головой.
– Ага, волнуюсь. И ещё очень хочу увидеть море. Ты научишь меня плавать?
– Обязательно научу. Только сейчас посиди тихонько, мне ещё поработать немного нужно.
– Посижу. А книжку вечером почитаешь?
– Саша!
– Всё, всё, я молчу.
Минут через пятнадцать Леонид сдался, он чувствовал, как Сашка периодически тяжело вздыхает и сверлит его спину взглядом.
– Что будем делать? Играть?
– Не, про море хочу послушать.
– Так вчера же слушала.
– Я забыла уже. И ещё про самолёт.
И он ей, конечно, рассказал и про море, и про самолёт, а ещё про лебедей на пруду и вкусное мороженое. Саша очень внимательно слушала, не перебивала, только иногда на её лице появлялась улыбка, или она сжимала свои маленькие ладошки в кулачки и замирала в восхищении от услышанного.
– Пап, когда я вырасту, стану совсем взрослая, и у меня уже появится своя дочка, а ты будешь седой и старенький, то я обязательно отвезу тебя на море, потому что это лучшее, что есть на земле.
– Ну, это не скоро будет. Пойдём-ка лучше на кухню чай пить. Заговорила ты меня совсем, во рту пересохло.
– И сгущёнку есть будем?
– Обязательно!
Александра не выполнила своё обещание – не отвезла папу на море. Они каждый вечер в его последнюю зиму пили вечером чай на кухне и планировали в августе поехать в Грецию: на неделю в Афины и дней на десять на острова. Конечно все вместе: с мамой, Юлькой и Владом. В начале лета у Леонида обнаружили меланому , в августе его не стало. Он достаточно поездил по миру за свою жизнь, но кроме той поездки в Палангу всегда только по работе. Леонид вообще мало отдыхал.


* * *
Море Сашу напугало, и она категорически отказывалась в него заходить. Играла на берегу, а ещё любила смотреть, как взрослые дяди мастерят замки из песка. Саша тоже пыталась построить, но у неё не получалось: башни рушились, крепостные стены осыпались, и вместо замка получалась бесформенная куча песка. Леонид предлагал помощь, но она её не принимала – хотела сама. Сердилась, плакала, ломала всё сделанное, но никого к своим «творениям» не подпускала.
– Упорная она у нас.
– Упрямая, – Надя листала свежий номер «Работницы»  и не особо обращала внимание на происходящее вокруг. Отдыхала и, как она говорила на протяжении всего отпуска, наслаждалась цивилизацией. По её мнению, здесь всё было другое: люди, одежда, еда, даже воздух и солнце. – Ведь ясно же, что у неё самой ничего не выйдет, зачем мучиться?
– Ты не права, муки творчества – это нормально, поиск себя, нужного материала, пропорций, – Леонид ухмыльнулся. – Интересно, кем Сашка станет, когда вырастет? Ты как думаешь?
– Не знаю. Явно не архитектором. Обычный ребёнок, кем-то вырастет, конечно. Собираться пора, скоро обед, а ещё надо успеть всем душ принять, – Надя захлопнула журнал. – Кстати, напомни, чтобы я тебе показала статью в журнале. Очень интересная.
– В «Работнице»?
– Да, а что?
– Ничего. Пойду Сашку заберу.
По дороге в столовую они набрели на скульптуры львов. Саша попросила сфотографировать её с ними, побежала, вдруг остановилась в метрах в двух от них и замерла:
– Страшные. Как живые. Давай так фотографируй, я ближе не пойду.
– Глупая, это же скульптуры. Они не кусаются.
– Это они до сегодняшнего дня не кусались…
– Резонно.
Александра потом часто вспоминала этот момент. Фотография вышла смешная. Испуганная четырёхлетняя девочка в модной шляпе, яркой, явно импортной, футболке и вязаной юбке. Бабушка связала. Мама очень не любила эту юбку, её просто трясло, когда дочь доставала из шкафа бабушкин подарок.
– Деревня, безвкусица, – произносила она тихо, сквозь зубы, уступая дочери и позволяя ей надеть её любимую юбку, связанную из остатков пряжи почти всех цветов радуги. Сашка в этой юбке украла тогда у Нади половину эффекта от шикарного синего шёлкового комбинезона, он просто потерялся на её фоне.
Спустя годы, конечно, очень смешно было всё это вспоминать, а тогда каждое утро Саша боялась, что мама заставить её надеть вместо любимой юбки комбинезон со звёздочками или, что ещё хуже, платье, похожее на ночную рубашку. Слова: «Это же из “Берёзки”», – пугали ещё больше. Саша представляла себе берёзовые посадки в деревне у бабушки и бедные деревья, из которых каким-то образом сшили эту ужасную одежду.


* * *
– Надя, вот сейчас мы придём в пансионат и дальше что? Как ты вообще себе представляешь разговор с администратором? Нас трое, путёвка одна, поселите нас куда-нибудь, пожалуйста, вот вам банка икры чёрной? Так, да? Позор просто. Я со стыда сгорю, – Леонид смотрел на жену в ожидании ответа и крутил в руках злосчастную банку с икрой. – Что молчишь?
– Господи, оставь ты уже эту банку в покое, разобьёшь ещё, с тебя станется. Стыдно ему видите ли! А не иметь возможности семью на море отвести не стыдно? Кстати, тебе почему путёвки не дают? Ладно, лирика это всё. Сама всё администратору скажу, раз ты такой совестливый. Саша, – позвала дочь Надя, – иди сюда, нам выходить пора.
Саша прибежала на кухню и положила на стол рисунок:
– Мам, не ругайся. Смотри, я нашу семью нарисовала. Ты в своём любимом синем комбинезоне, а папа меня за руку держит, чтобы я не потерялась. Давай, его тоже подарим этому, как его там…
– Администратору, – подсказал дочери отец.
– Ага. Он увидит, что у нас семья хорошая и пожалеет нас.
Надя вдруг заплакала, села на стул и закрыла лицо руками:
– Конечно, Саш, обязательно подарим.
– Мам, ты чего, тебе рисунок жалко отдавать, да? Не плачь, я ещё нарисую.
В пансионат их каким-то чудом поселили, пришлось только доплатить за питание. Администратор была очарована маленькой девочкой в смешной вязаной юбке, которая совершенно серьёзно попросила не выгонять их с папой жить на улицу, пообещала вести себя очень хорошо и шёпотом добавила, что у них есть чёрная икра на всякий случай. Правда, добавила Саша, она так и не поняла, что это за случай такой, когда без икры никак нельзя. Администратор долго смеялась, икру брать категорически отказалась, выдала им ключ от одноместного номера с полуторной кроватью и пообещала вечером занести раскладушку и дополнительный комплект белья.
Жизнь в пансионате Саше понравилась. В отличие от жизни дома здесь всё было, как она любила – по расписанию: завтрак, потом сразу же спешили на море, чтобы занять хорошее место на пляже, возвращались к обеду, немного отдыхали и обязательно шли в кафе-мороженое. Там тётя в красивом белом фартуке приносила в холодных металлических креманках восхитительные шарики ванильного, клубничного и шоколадного мороженого, посыпанного измельчёнными орешками. Дальше – небольшая прогулка по набережной с заходом на пруд с лебедями и можно возвращаться в пансионат – время ужина. Вечером редко куда-то ходили, в основном проводили время на территории пансионата: Саша играла с другими детьми на площадке, Надя и Леонид неспешно прогуливались по аллеям.
Саша всегда плохо и мало ела, здесь же неожиданно для всех полюбила местную еду, в столовой не оставляла на тарелке ни крошки и иногда даже просила добавку. На щеках у неё появился румянец, и к Надиной радости, вязаная юбка на дочку больше не налезала.
Поездка вышла чудесной. Вернулись они домой счастливые, отдохнувшие, и на радостях отдали так и не пригодившуюся банку с икрой соседке Люсе – в качестве благодарности за путёвку. Соседка, кстати, потом лет двадцать напоминала Наде о своей щедрости. С годами путёвка на одного превратилась в семейную, и не на две недели, а на три и, конечно, отдала её им Люся абсолютно бесплатно. Надя не спорила. А смысл? У каждого своя правда, главное, что съездили они тогда замечательно.


– XIII –

«И что теперь, что ты станешь делать дальше? Ты всё им доказала. Прекрасно отыграла свою роль, всё строго по сценарию. Правда, вряд ли твою игру хоть кто-то оценил. Ты актриса, у которой нет зрителя. Твой финальный монолог оказался хорош, действительно, достоин аплодисментов, но их не было. Зрительный зал пуст. Что ты теперь чувствуешь? Хотела успеха, а добилась только тишины. Вокруг себя и внутри себя.
Ты так много лет своей жизни потратила на эту роль, слишком глубоко вжилась в образ. Иногда тебе даже представлялось, что она и есть ты. От этой мысли всегда становилось легче.
Но быть актрисой одной роли – это провал, дорогая.
Ты помнишь своё настоящее лицо? Свою, а не её улыбку? Ты вообще, хоть что-то помнишь? Неужели, ты настолько сильно не любишь себя, что позволила ей, жалкой актрисульке, занять твоё место? Саша, не молчи. Неужели ты сдалась?».
Александра ехала в автобусе, сидя у окна, прислонившись головой к стеклу и прикрыв глаза. Нет, не сдалась, просто ей нужно ещё немного времени, чтобы набраться храбрости и изменить свою жизнь.
Она чуть не проехала свою остановку, пришлось крикнуть, чтобы водитель подождал и не закрывал двери. Растолкав пассажиров, Александра выскочила из автобуса и быстрым шагом пошла в сторону детского сада. Уже почти семь вечера, и Юлька, скорее всего, осталась в группе одна. Александра представила, как дочь сидит в расстёгнутой куртке в коридоре на лавочке и ждёт, когда за ней придёт мама. Наверняка сняла шарф, шапку и мокрые варежки – воспитательница велела, чтобы не вспотеть. Вдруг долго ждать придётся. Это очень печально, быть последней.
Александра винила себя за то, что снова не смогла сказать начальнику, что ей надо забрать ребёнка, что она спешит, а рабочий день, между прочим, закончился полчаса назад. Немного задержаться? Да, конечно, она может. Нет проблем. И конечно же она всё доделает сегодня.
Нет, она не ставила работу выше личной жизни, семьи. Она просто хотела быть…
Александра не успела подобрать подходящее слово, мысль потерялась, а перед глазами всё поплыло. Она приложила руку ко лбу и ощутила под пальцами что-то липкое и горячее.
Плохо помнила, как дошла до двери детского сада и набрала на домофоне номер группы дочери. Дверь открыл охранник, за его спиной стояла Юля. Без шапки и в расстёгнутой куртке.
– Ну как же вы так неаккуратно, Александра Леонидовна, надо же так себе бровь рассечь. Хотя, да, темно на улице, фонарь который день не работает, никак не починят. Не мудрено турник не заметить. Хорошо, что я не ушла. Сейчас рану обработаем, и всё нормально будет, – Зоя Владимировна, Юлькина воспитательница, суетилась вокруг Александры. – Может, мужу позвоните, чтобы он вас забрал? Я подожду, вы не переживайте.
– Спасибо. Уже всё в порядке. Мы рядом живём, справимся сами. Извините, что заставила вас задержаться. Я постараюсь больше не опаздывать.
– Александра Леонидовна, Саша, позвольте в силу моего возраста вас так называть. Вы в дочери мне годитесь. Только у меня её нет, дочери, а у вас есть, и это счастье. А извиняться вам не за что, не надо столько брать на себя. Всего не успеть и хорошей для всех не будешь. Идите, чего уж тут, позже поймёте, о чём это я. Бровь зашить лучше, чтобы шрама не осталось. Утром к врачу сходите.
– Хорошей для всех не будешь, – Александра повторила слова Зои Владимировны, – это вы правильно сказали, но так хочется…
– Хочется быть для всех хорошей? Вам? Простите, но мне вы казались умнее.
Александра покраснела, потупила взгляд и начала суетно что-то искать в сумочке. На глаза предательски навернулись слёзы. Зоя Владимировна положила руку на плечо:
– Это правильные слёзы. Вам пора, Юля вас заждалась.
Александра вышла из медицинского кабинета и тут же увидела дочь. Она спала на лавочке, свернувшись клубочком и подложив под голову шапку.


* * *
– Я смотрела на тебя и плакала. От жалости. К тебе, к себе. Я тогда решила, что с этого дня наша жизнь изменится.
– Мам, ничего же тогда не поменялось, о чём ты говоришь? Я всё так же ходила в сад. Приходила первая и уходила последняя.
– Юль, неужели тебе было так плохо там? Не верю. А помнишь мальчика Женю? Смешной такой, кудрявый. Ты ему нравилось. Историю помнишь с шоколадным яйцом?
– Он, как и я, часто плакал. Мы каждый день загадывали, кого заберут последним: меня или его. Историю с яйцом не помню. Расскажи.
Александра сама не знала, с чего вдруг вспомнила то время, когда дочь ходила в детский сад. Может, показалось, что общие воспоминания их немного сблизят, и у них получится лучше понять друг друга? Не вышло. У них были совсем разные воспоминания.
– Женя вечером, когда возвращался из сада, попросил маму купить для тебя шоколадное яйцо. Мама купила, а утром положила в сумку рядом с контейнером с обедом. Контейнер ещё не совсем остыл. В саду выяснилось, что яйцо растаяло, и потеряло свой подарочный вид. Мальчик сильно расстроился, заплакал, и тогда Зоя Владимировна пообещала, что в тихий час сходит в магазин и купит новое.
– Купила?
– Конечно. Прекрасная вам досталась воспитательница.
– Я ненавидела сад. И я так и не поняла, что изменилось в тот вечер, когда ты ударилась?
– Я решила, что Зоя Владимировна права, и я слишком много беру на себя. Что нельзя быть для всех хорошей, всё и всех контролировать.
– Хм… Для меня ты и не была тогда хорошей.
– Зачем ты так…
– Как? Я часто плакала, грустила, ты это видела, но ничего не изменила. Ты всегда считала, что всё делаешь правильно, что всё знаешь лучше всех. Но это не так, мама. Совсем не так. А самое ужасное, что ты этого не понимаешь даже сейчас. Знаешь, до сих пор обидно. Я в свою комнату пойду, зря ты этот разговор начала.
За окном стало совсем темно, а Александра не могла заставить себя встать из-за стола и включить свет, так и сидела в полной темноте.
Она понимала, что была не совсем честна в своём разговоре с дочерью, но ей очень хотелось верить, что тот случай в детском саду был переломным моментом, что с того дня, она начала меняться. Нет, ничего тогда не изменилось, Юля абсолютно права.
«Детство – самое счастливое и беззаботное время!» – Саше всегда так говорили её родители, а она – своей дочери. Но почему-то, став взрослой, всё чаще вспоминала плохое. Оказалось, что свои детские обиды Александра пронесла сквозь всю жизнь. Причём с годами они становились только больше, потому что обрастали различными подробностями и деталями, которые мозг выдавал за воспоминания, хотя таковыми они, конечно, не являлись. Своего рода фантазии, которые породила обида.
Когда Саша из-за чего-то переживала, мама ей говорила: «Не накручивай себя. Ерунда. Через год и не вспомнишь». От этих слов сводило живот, и к горлу подкатывал ком, с трудом сдерживала слёзы. Было плохо, страшно, обидно, а мама отмахивалась от её переживаний, обесценивала их.
Александра поступала так же со своей дочерью. И неизвестно, сколько лет ей ещё понадобится, чтобы это осознать.


– XIV –

Александра подошла к подъезду, полезла в сумку за ключами и вспомнила, что зря их там ищет, они остались дома на тумбочке. Придётся звонить в домофон. Набрала номер квартиры и стала ждать. У мамы часто телевизор работал почти на полной громкости, и она могла не услышать звонок. Иногда просто не подходила к трубке или снимала и тут же вешала её обратно.
Сегодня Александре повезло: мама ответила довольно быстро.
– Кто там?
Мамино «кто там?» прозвучало как-то смешно и по-детски, как будто это говорил персонаж мультфильма: милая, немного сгорбленная, старушка с пучком на голове и в цветной вязаной шали, накинутой на плечи.
– Кто там? Говорите? – Надя с удивлением посмотрела на трубку в своей руке и уже хотела повесить её на место, как вдруг услышала голос дочери. Разве она должна была приехать? Надя этого не помнила.


* * *
Александра вошла в прихожую и почувствовала какой-то неприятный запах, раньше он не ощущался. Пахло старостью, «бабкиной квартирой» и одиночеством. Мама, напуганная, стояла в нескольких шагах и от этого выглядела совсем маленькой, скукоженной, сморщенной. Жалкой и очень несчастной.
– Мам, ты как? – с трудом выдавила из себя Александра.
Надя открыла рот, чтобы ответить, и тут же прикрыла его ладонью, застеснявшись своего почти совсем беззубого рта.
– Ты чего приехала? У вас всё нормально? Обнять то тебя можно…дочка?
От слова «дочка» внутри Александры всё перевернулось. Мама никогда так не говорила. Стало приятно и одновременно жутко, на мгновение подумалось, что эта старушка, стоящая напротив неё и с надеждой протягивающая к ней руки, никак не могла быть её матерью. Александра вышла из секундного оцепенения и обняла Надю.
– Мам, я же тебе вчера звонила и говорила, что приеду.
– Не помню. Ты по работе? Надолго?
– На пару дней.
Она курила в открытое окно на кухне и рассказывала маме о своих планах. Надя сидела на стуле, сложив на коленях руки, как прилежная ученица, и внимательно слушала дочь, только понимала, увы, немного – переволновалась, в голове шумело. Она очень радовалась приезду дочери: в последнее время стало совсем сложно одной. Простые бытовые вещи становились почти невыполнимыми, казалось, что ещё немного, и Надя сдастся. Устала.
– Мам, ты меня слушаешь? Я сейчас пойду на встречу, постараюсь пораньше прийти, тогда и поговорим нормально. Я вина куплю и вкусного чего-нибудь. Ты что хочешь?
– Ой, не надо ничего покупать, у меня всё есть. Хочешь, я тебе курочку подогрею? И салатик можно сделать, – Надя вскочила со стула и засеменила к холодильнику. – Вот я, дура бестолковая, ты же с дороги, голодная.
Александра взяла маму за руку и снова усадила на стул.
– Я опаздываю. Вечером, всё вечером. Я пойду, хорошо?
Надя закрыла окно на кухне, вышла в прихожую и увидела, как дочка куда-то собирается. Подумала, что надо спросить, куда идёт, но вспомнила, что хотела сказать совсем другое:
– Ты, когда куришь, окно не открывай. Продует.
– Мам, если окно не открывать, на кухне дышать нечем. Не продует, ещё не так холодно на улице.
– А ты куда? Уезжаешь? – Надя закрыла лицо руками. – Ты всегда так мало у меня живёшь.
Александра обняла маму и поцеловала её в макушку.
– Мамочка, я вечером приду. Не уезжаю я. На встречу иду.
– Извини, Саш, это я от волнения всё путаю, а вообще мне лучше. Таблетки новые пью. Помогают. Ты вина купи и на стол что-нибудь поесть, посидим вечером, да?
– Конечно, мам.


* * *
– Александра, ты что наделала? Кошмар какой! Как ты теперь на выпускной пойдёшь?
Ещё пару часов назад по плечам Саши струились светло-русые локоны, а лоб прикрывала длинная чёлка. Надя считала, что у дочери он большой, и его обязательно надо прятать. Шутила иногда, что лоб, как у отца, а вот ума явно меньше, правда, добавляла, что для девочки ум – не самое важное. Саша никогда не спрашивала о том, что всё-таки самое важное, боялась ответа, вдруг у неё и этого мало или вообще нет.
Надя была в ужасе от новой причёски дочери. Саша сделала короткое каре и покрасилась в рыжий цвет, и до тех пор, пока не увидела мамину реакцию, ей всё нравилось. Рыжие волосы сделали каре-зелёные глаза выразительнее, а короткая стрижка придала округлость удлинённому лицу. Теперь же подумалось, что вся эта яркость не для неё, она выглядит смешно и глупо. А ведь мама отговаривала ходить в парикмахерскую в день выпускного, говорила, что ничего хорошего из этого не выйдет, и как всегда оказалось, что она права. Или всё-таки нет?
– Мам, неужели всё так плохо? Я думала…
– Думала она. А я предупреждала. Теперь шея, как у жирафа. Только на днях меня твой учитель математики спрашивал, почему ты так странно одеваешься. Галстуки эти. Футболки безразмерные, а теперь ещё и рыжая. Срам.
Упоминание учителя математики Сашу рассмешило: Вадим Юрьевич и сам был рыжим. Странно, что он такое у мамы спросил, Саша видела, как он выделял её из всех учеников. Она не была его любимицей, но Вадим Юрьевич всегда относился к ней уважительно, говорил, что её ждёт большое будущее. Неужели, снова показалось, и он тоже считал её странной, как и все остальные?
– Ладно, мам, что сделано, то сделано. Пойду одеваться. Пара дополнительных часов позора не сделает мою жизнь намного хуже.
Надя тяжело вздохнула, развела руками и ушла на кухню. Дочь в последнее время доставляла ей много хлопот своим внешним видом и манерой одеваться, но она надеялась, что это переходное, и с возрастом Саша сама поймёт – её внешность и эпатаж не сочетаются. Надо выбирать спокойные цвета в одежде, стараться нивелировать свои недостатки: широкие бёдра, большой лоб, некрасивые руки. Особенно Наде нравилось само слово «нивелировать», она находила его очень удачным и изысканным.
– Мам, ну как? Знаешь, а мне нравится…
Надя посмотрела на дочь, ойкнула и плюхнулась на стул.
– Что на тебе надето? Где платье, что мы покупали в Ле Монти ? Половину отцовской зарплаты за него отдали. Туфли где?
Саша ликовала: впервые в жизни она вот так, в открытую, перечит матери, а не переодевается в подъезде или в квартире подруги, не красится в школьном туалете.
Она была в восторге от лёгкого хлопкового сарафана ярко-зелёного цвета, напоминавшего платье, которое Саше не любила носить в детстве и называла ночной рубашкой. Кстати, маме оно очень нравилось. А чёрные кеды, которые одолжила одноклассница, прекрасно завершали образ.
– Понимаешь, мам, к моим рыжим волосам совершенно не подходит черно-белое платье, а туфли мне ужасно жмут.
– Сейчас же иди и переоденься, – сжав руки в кулаки, медленно и чётко проговорила Надя.
В это время Леонид вышел из лифта и нажал на звонок.
– Это папа, – Саша захлопала в ладоши и побежала открывать дверь.
Надя слышала, как Леонид хвалил причёску дочери и её наряд, и понимала, что ей одной с этими двумя идиотами не справиться.
На самом деле Леониду и причёска, и наряд дочери совсем не понравились, но она выглядела такой счастливой, что он и не думал высказывать своё мнение. До выпускного осталось несколько часов, и уже ничего не изменить, так зачем портить ребёнку настроение?


* * *
Вечером Александра, как и обещала, пришла не поздно. Мама достала из буфета свои любимые бокалы, и она впервые не стала возражать: с цветочками, так с цветочками. Надя спросила, куда Александра ходила и надолго ли приехала к ней.
– Мам, неважно, где я была, насколько приехала. Давай жить тем, что есть сейчас. И тебе так проще, и мне. Я беспокоюсь за тебя, ты знаешь, но об этом тоже сейчас не надо.
– Тогда о чем? Молча что ли сидеть будем? – Надя расстроилась. Лучше пусть ругается на неё, чем вот так. – Как чужие, – добавила она через небольшую паузу.
– Наоборот. Ты сейчас самая родная для меня. Я так глупо себя вела с тобой. Обижалась, ругалась, сердилась на тебя. Ты терпела всегда. Знаешь, не бывает хороших мам. И плохих не бывает.
Надя вскочила со стула. Достала маленькие тарелочки и вилочки.
– Знаешь, Сашка, люблю, когда красиво. Давай салатик сделаем? У меня там огурчики и помидорчики есть. Может, курочки ещё погреть?
– Давай сделаем салат и курицу погреем. Я тоже люблю, когда красиво. А помнишь мой выпускной? Я волосы в рыжий покрасила, дурацкий зелёный сарафан напялила. Думала, что всё это мне очень идёт. Жуть. Плакала потом, когда домой вернулась. Одноклассники смеялись, пальцем показывали на меня, шушукались за спиной.
– Я знаю, что ты плакала.
– А почему не зашла ко мне?
– Не помню уже. Так что, не надо курочку греть?
Как обычно, засиделись далеко за полночь. Александра старалась не касаться больных тем. Больше слушала маму, чем сама говорила.
Надя немного опьянела, повеселела. Погрела курочку. Появился аппетит и настроение. В голове прошёл шум, и как-то всё прояснилось, и именно в этот момент дочка засобиралась спать.
Надя вымыла посуду, убрала в буфет бокалы. Долго бесцельно бродила по квартире. Боялась лечь. Боялась того, что утром забудет этот вечер, разговор с дочкой. Нет – знала, что забудет.


– XV –

Со своей любовью Александра столкнулась на улице – когда шла с работы холодным зимним вечером. Могла пойти другой дорогой, выйти на минуту позже или раньше, и не случилось бы ничего, но это была бы совсем другая реальность. И если бы предложили выбор, ничего менять не стала.
Она уронила перчатку, он поднял. Пригласил выпить кофе, она согласилась. Ей понравились его глаза и руки. Говорил он очень смешно: немного картавил, и тембр голоса был высоковат. Антон показался Александре очень одиноким, несчастным и неразговорчивым. Достаточно скоро ей стало сложно поддерживать беседу, и она сказала, что ей пора идти. Антон не возражал, но предложил подвезти до дома. Александра хотела отказаться, но неожиданно для себя снова согласилась.
Утром они проснулись вместе в его квартире.
До этой встречи Александра всегда была расчётлива в любви, но осознала это только сейчас. Антон перевернул её мир и изменил взгляды на жизнь и любовь.
Следующие несколько лет она постоянно испытывала мучительную боль от невозможности дать своему сердцу то, что оно просит, удовлетворить его желания, уязвимая в своей наивности, доверчивости, открытости. Она полюбила, и Антон принял её любовь. Александра ему нравилась, он чувствовал сильное влечение, страсть. Но Антон любил всех женщин, а она хотела, чтобы только её – сходила с ума от ревности, следила за ним, закатывала истерики. Но при этом только рядом с ним чувствовала себя по-настоящему живой.
Отказывалась замечать, что попала в ловушку, в эмоциональную и физическую зависимость; ей чудилось, что она встретила подлинную любовь, о которой мечтала с самого детства.
Естественно, что эти отношения не смогли наполнить жизнь Александры счастьем и спокойствием, но позволили родиться заново и прожить другую в совсем ином мире. Жизнь эта оказалась недолгой и, как водится, закончилась смертью. Теперь Александра смотрела на себя словно со стороны и в своё тело больше возвращаться не собиралась. Считала, что это стало бы предательством и себя, и своей любви.
Однажды, спустя много лет после расставания с Антоном, Александра оказалась рядом с его домом – нахлынули воспоминания. Позвонила и напросилась в гости.
Первые минуты было немного неловко, а потом она вернулась в прошлое: рядом находился человек, который дополнял её. Они сидели на диване в гостиной, пили вино, её ноги лежали на его ногах. Антон их гладил и рассказывал о том, как сложно в его возрасте учиться новому, сосредотачиваться на чём-то, жаловался на одиночество, говорил обо всём, что приходило в голову. Немного захмелел от вина и от близости женщины, которая когда-то очень сильно его любила. Или любит до сих пор?
Александра же воскресла – на щеках заиграл лёгкий румянец, в глазах появился блеск, а в теле – лёгкость, как будто сбросила со своих плеч очень тяжёлый груз, что долгое время придавливал к земле. Давно не чувствовала себя так чудесно. Очень захотелось остаться в этой квартире навсегда, но понимала, что это желание невыполнимо.
– Странно, но мне кажется, что сегодня секс будет лишним, – сказала и тут же пожалела о своих словах. Хотела, что-то добавить, но не успела: Антон её опередил:
– Соглашусь, пожалуй, – произнёс он с интонацией, явно говорящей об обратном.
– Сейчас так хорошо. Не хочется портить.
– Нет. Секс был бы таким же, как и всегда. Прекрасным. Но мы уже не любовники. Нас вообще нет. Мы прошлое. Вызвать тебе такси?
– Всё-таки испортила…
Антон обнял Александру в прихожей. Нежно. Страстно. Печально. Не прощаясь. Она тоже не смогла его отпустить.
Следующим утром Александра наблюдала за тем, как та, что живёт в её теле, готовит на кухне завтрак для другого мужчины, разговаривает с ним, улыбаясь чему-то – создаёт иллюзию семьи. Она очень хорошо умела это делать.


* * *
Надя поставила два красных хрустальных бокала на покрытый праздничной скатертью стол, повернулась, чтобы достать из серванта тарелки, задела один из бокалов и чудом поймала его на лету. Они были особенные: ей их подарил Леонид на десятую годовщину свадьбы. Пятнадцать лет назад. Сегодня у них серебряная.
Надя подумала, что все эти годы находилась в постоянном страхе. Боялась, что что-то случится с мужем, с дочерью, всегда ждала очередного «пинка» от жизни и забывала жить. Четверть века, как один долгий день. Монотонный и неинтересный. Скучный.
– Ты счастлива? – Леонид вошёл в комнату с букетом красных роз. – Поздравляю, старушка.
Он положил букет на стол и обнял жену. Рукой зацепил бокал, тот закачался, но не упал.
Надя попыталась улыбнуться, но не получилось. Чтобы скрыть смущение начала расставлять на столе тарелки. Цветы мешали. Она оглядела комнату в поисках вазы и столкнулась взглядом с мужем.
– Прости, ты что-то спросил? Цветы надо в вазу поставить – мешают накрывать на стол. Гости скоро придут. Сашки до сих пор нет. Странно. Обещала помочь.
– Скоро придёт, раз обещала. У меня подарок есть для тебя, но я его потом подарю, ладно?
– Конечно. У меня тоже есть. Подарок. Вот я глупая, ваза же на кухне. Пойду цветы поставлю, – произнесла Надя и, сделав паузу, добавила: – Красивые. Цветы. Спасибо.
Леонид пожал плечами и пошёл вслед за женой. Гости начнут собираться уже через час, а он ещё гуся в духовку не сунул.
Готовить Леониду всегда нравилось, делал это с душой и получалось вкусно, Надя его хвалила – сама она готовить не любила, старалась как можно меньше времени проводить у плиты.
Надя быстро набрала воду в вазу, поставила в неё цветы и вернулась в комнату, чтобы продолжить сервировать стол.
Вскоре пришла Саша с подругой. Помощи от них почти никакой, зато стало веселее: девчонки вернули в дом ощущение семейного благополучия и счастья.
Гостей пришло много, человек пятнадцать, с трудом все разместились в большой комнате за столом. Надя надела новый брючный костюм, он очень хорошо на ней сидел, и она осталась довольна впечатлением, которое произвела на гостей. Настроение Нади быстро улучшилось, она положила ладонь на бедро мужа и прошептала:
– Спасибо. Ты – самый лучший муж.
Он медленно встал из-за стола, постучал вилкой по бокалу. Тот зазвучал как-то странно, неожиданно глухо. За столом воцарилась тишина, все смотрели на Леонида.
– Вы прекрасно знаете, как я люблю и ценю Надю. Все эти годы я ни разу не усомнился в правильности своего решения, которое принял двадцать пять лет назад.
Леонид обернулся, чтобы взять пакет с подоконника и задел бокал: Надя успела его схватить, только несколько капель шампанского пролились на скатерть. Леонид достал из пакета большую книгу, посмотрел на жену и продолжил:
– Я хочу подарить тебе эту книгу, потому что знаю, что и там мы будем вместе. Что ещё нужно, чтобы достойно провести вечность?
Книга называлась «Тайны загробной жизни». Надя взяла её в руки и тут же положила на край стола.
– Неожиданно, – произнёс кто-то из гостей.
– Да ладно вам, классный же подарок, да, Саш? – Леонид посмотрел на дочь в поисках поддержки.
– Ну, не знаю, пап. Странный какой-то, – ответила та. Она сидела рядом с мамой, и поэтому книга лежала прямо перед ней.
Саша взяла её, чтобы получше рассмотреть, но сделала это так неловко, что зацепила Надин бокал. Он упал на пол и разбился.
– Сашка, что ты наделала? Смотреть же надо! – закричала Надя на дочь и бросилась собирать с пола осколки.
– На счастье! Не переживай Надь, другие купим, – с улыбкой произнёс Леонид.
– В загробном мире я такое счастье видела, – почти неслышно пробормотала Надя, вылезая из-под стола.
Все молчали. Каждый ждал, что сосед слева или справа скажет что-нибудь такое, что сможет разрядить обстановку, и тут Леонид воскликнул:
– Гусь! – и выбежал из комнаты.
Через несколько минут он вернулся, держа в руках большое блюдо с запечённым гусем. Все засуетились, бросились освобождать место на столе. Саша с подругой вызвались помочь Наде сменить гостям тарелки. Гусь был великолепен и довольно быстро все забыли о странном подарке.
Вечером, когда гости разошлись, Леонид мыл посуду на кухне, а Надя убиралась в комнате. Саша подошла к маме и пообещала, что обязательно через год подарит им новые бокалы. Надя приобняла дочь и поцеловала в макушку.
– Это очень дорогие бокалы. Позже подаришь, когда взрослой будешь. Если не забудешь, конечно.
– Мам, не сердишься на меня? Я, правда, случайно, – Саша с надеждой посмотрела на мать.
– Не сержусь. Иди отцу помоги на кухне. Будешь посуду вытирать, смотри, второй бокал не разбей.
– Ну, мам…


* * *
После того, как перемыли всю посуду и навели порядок в комнате, сели пить чай на кухне. Леонид налил себе ещё рюмочку водки и почувствовал недовольный взгляд Нади.
– Может, тебе уже хватит? Завтра весь день будешь с больной головой ходить, вечно ты меры не знаешь.
– Вот скажи мне, откуда в тебе столько злости? Подарок не понравился, да? Твой, кстати, тоже так себе. Очередной галстук. Очень оригинально.
Саша встала и обняла сначала отца, потом мать и, сказав родителям, чтобы они не смели ругаться, ушла в свою комнату.
– Дурацкий день какой-то сегодня. Всё не так…– дрожащим голосом со слезами на глазах произнесла Надя.
Леонид накрыл её ладонь своей.
– Прости за книгу.
– Ладно, чего уж там. Бокал жалко. На Сашку ещё накричала. Гусь только и удался.
Леонид подлил водки в рюмку. Выпил, не закусывая, и прикурил сигарету.
– Иногда я думаю, как бы сложилась моя жизнь, если б мы не поженились. Но мы не могли не пожениться, Надь, понимаешь, не могли. Я могу злиться на тебя, спорить с тобой, даже кричать могу, – он затянулся сигаретой, подбирая слова, – но я всё равно очень тебя люблю. Ты первая и единственная женщина в моей жизни. Другой не надо. Я не изменял тебе никогда. Мужики свои жёнам изменяли, а мне не хотелось.
– Напился всё-таки, – Надя лениво отмахнулась от него, как от надоедливой мухи. – Любит он меня, придумал тоже. Спать иди.
Леонид загасил наполовину выкуренную сигарету. Тушил он её долго, основательно, чтобы ни один тлеющий уголёк не остался непотушенным. Наконец, убедившись, что всё погасло, встал и, немного пошатываясь, вышел из кухни, на ходу бросив в Надину сторону:
– Дура!
Дурой Надя точно не была, да и мужа она по-своему любила, конечно. Хороший, надёжный, верный. Вспомнила, как застукала его с соседкой Люсей: целовались они на её кухне.
Люся – женщина горячая, с большим бюстом, одинокая. На Леонида сразу глаз положила. И в тот вечер он пошёл к ней телефон чинить – вечно тот у неё ломался. Но Надя не ревновала никогда, понимала, что кроме того поцелуя у них и не случилось ничего. Да и сам поцелуй был никакой. Как же Леонид растерялся, увидев Надю. Сразу объясняться стал, заикаясь. Смешно. Она всегда знала, что не изменял ей муж, и что любил, знала. Правда, больше одного к Люсе не пускала.
И ещё она тоже иногда думала, как бы жизнь сложилась, если б они не поженились, но, в отличие от Леонида, легко представляла ту другую, без него и дочери.


– XVI –

Надя уже, наверное, в двадцатый раз за день рассказывала Александре о своей работе в Исполкоме, и каждый раз история обрастала новыми деталями, и уже было непонятно, какие из них правда, а какие – выдумка повреждённого болезнью мозга.
Маленькая должность, занимаемая Надей, в очередной версии трансформировалась в начальника отдела кадров, а единственное публичное выступление превратилось в членство в президиуме и бесконечные доклады на публике. Надя вспоминала, как, выступая перед людьми, притоптывала ногой, а во рту всё пересыхало, и она периодически пыталась сглотнуть слюну, которой не было, и покусывала нижнюю губу.
В какой-то момент Надя резко замолкла и с удивлением посмотрела на дочь, как будто только что заметила её присутствие. Глубоко вздохнула, вскочила со стула и начала открывать дверцы шкафа и что-то в нём переставлять. Доставала из ящиков и клала на стол коробочки, баночки: пустые или заполненные какими-то мелкими предметами давно ненужными и утратившими своё назначение.
– Мам, что ты ищешь? – не выдержала Александра.
– Ищу? Сама не знаю. Вот смотри, какая лопаточка для торта красивая. Может, себе возьмёшь?
– Спасибо, мне не надо, – Александра хотела что-то добавить, но передумала. Посмотрела на часы. Поезд через два часа, ещё минут тридцать и можно ехать на вокзал.
Надя присела на стул, оглянулась, взяла со стола одну из коробочек и протянула её дочери:
– Ты не знаешь, что это? И почему она тут стоит? Это ты принесла?
– Нет. Знаешь, мне на поезд пора. Ты звони мне почаще. По каждой мелочи, хорошо? – Александра смотрела на потолок, надеясь, что это поможет не заплакать.
– Уже уходишь? Пора, так пора. Чего мне тебе звонить-то? Сама видишь, всё у меня хорошо. Справляюсь понемногу, только вот иногда голова такая дурная бывает, но я таблетки пью, скоро получше соображать начну. А ведь когда-то я, знаешь, какая умная была, в Исполкоме такую должность важную занимала, меня уважали все…
– Ты рассказывала. Я помню, – Александра вышла в прихожую, начала одеваться. Надя засеменила за ней. Обнялись на прощание. Давно Александре не было одновременно так грустно и стыдно.


* * *
Александра ехала в поезде и пыталась читать книгу, но сосредоточиться не получалось: в мыслях она постоянно возвращалась ко вчерашнему разговору с мамой. Они сидели на кухне, Александра вполуха слушала Надю и делала заметки в телефоне, обычные, бытовые: что купить, что сделать дома, подсчитывала, сколько денег осталось до зарплаты и хватит ли на подарок дочери. И вдруг поняла, что не знает, сколько будет восемью семь. Пустота. По телу побежали мурашки. Стало жутко страшно. Попыталась сконцентрироваться, начала повторять таблицу умножения на восемь, но, дойдя до семёрки, снова застопорилась.
– Чёрт, – произнесла она вслух, – я схожу с ума!
– Ты что-то сказала? – спросила Надя. – Я вот подумала, что никогда не любила путешествовать. Вот ты мне фотографии свои показывала, рассказывала, что ездила куда-то…забыла куда. Тебе не страшно?
– Пятьдесят шесть.
– Я вообще всегда всего боялась: выступать на людях, путешествовать, людей боялась, подвоха ждала, – продолжала Надя, почти не обращая внимания на дочь. – Ты тоже трусиха. На меня в этом похожа.
Александра вдруг осознала, что действительно похожа на маму. Несколько секунд она сидела в задумчивости, вспоминала свои последние поездки с мужем и размышляла о том, что всё это так нервно, хлопотно. Самолёты, отели, общение с чужими людьми. Если хорошенько подумать, то ничего в этом нет интересного. Выступать перед людьми ей тоже никогда не нравилось. И подвоха она всегда ждала. От друзей, от жизни.
Александра всего лишь на минуту потеряла бдительность, и Надя внутри неё начала прорастать. Маленькая сухенькая старушка увеличивалась с огромной скоростью, заполняя собой всё. В голове снова стали появляться детские мысли о том, что она некрасивая, неумная, серая мышка, что не стоит даже пытаться чего-то добиться, достичь, самоё лучшее – это сидеть тихо, быть незаметной. Старушка казалась довольной. Улыбалась почти совсем беззубым ртом, потирала руки и иногда ехидно похихикивала.
Александра подумала, что её нужно убить. Убить Надю. Маму убить. Задушить, потом схватить за шкирку и вырвать с корнем. Испугавшись своих мыслей, она встала и медленно подошла к большому зеркалу в коридоре. В отражении увидела угрюмую, некрасивую, стареющую женщину: нависшее веко, мешки под глазами, ярко выраженная носогубная складка, поплывший овал лица. «Какое убожество. Как всё это можно любить?» – подумала она.
Надя почти бесшумно приблизилась к дочери и встала позади неё. Теперь Александра видела в отражении двух старых, похожих женщин. Они обе плакали. Без слёз.
– Мам, я чего-то устала. Завтра поезд. Пойду спать. Ты тоже долго не сиди, – медленно проговорила Александра, глядя в зеркало.
Надя погрустнела.
– Уже уезжаешь? Мало побыла. Как обычно. Иди. А то, может, посидим ещё немного? – с надеждой спросила Надя.
Александра не ответила.
Уснуть не получалось. Такая тоска жгла внутри. Правда, старушка постепенно стала уменьшаться и уже не улыбалась. Смотрела зло, настороженно. Видимо, обиделась.
Александра встала с кровати и пошла на кухню покурить – Надя сидела в полной темноте и смотрела в окно. Она подошла и дотронулась до маминого плеча, стараясь не испугать.
– Мам, ты чего тут? Почему спать не идёшь?
– Не знаю. Надо, да? Ты у меня умная, ты всё знаешь, это хорошо. И волосы у тебя красивые, даже не верится. В детстве такие жиденькие были.
– Пойдём, я тебя в комнату отведу.
– Посижу ещё немного. Ты же курить пришла? Так кури. Я люблю, когда табаком пахнет.
Удивительно, какую власть имеют матери над своими детьми. Единственное, чего Александра по-настоящему всю жизнь боялась – это не угодить маме. И даже сейчас тоже её боялась и очень ждала похвалы, одобрения и любви.
Она оторвалась от грустных мыслей и увидела, что все пассажиры уже встали со своих мест, одеваются, достают с полок багаж – поезд прибыл на станцию.
На перроне Александру ждал муж с большим букетом алых роз.


* * *
Юля позвонила маме и огорошила её новостью, что выходит замуж. Это выглядело даже забавно. Александра вспомнила, как дочь её часто пугала то переездом, то беременностью, то любовью на всю жизнь. Всё в итоге оказывалось не тем, чем казалось, и Александра уже давно привыкла выдерживать паузу и не переживать. Переезд отменялся, беременность оказывалась обычной задержкой, а любовь не справлялась с первыми сложностями и рассыпалась на маленькие искорки влюблённости, которые, конечно, сопровождались слезами, иногда – истериками, но, в принципе, были неопасны. Но замуж… Замуж Юля ещё никогда не собиралась.
– Мам, ты же рада? Он хороший. Тебе понравится, правда! – Юля спрашивала и не спрашивала, заполняя паузу и при этом надеясь, что мама её перебьёт.
– Замуж… Юль, это серьёзно.
– Ага.
И тут перед Александрой пронеслась большая часть её жизни. Кадры мелькали, постепенно перенося в прошлое. Год за годом. Развод и жизнь, в которой могла положиться только на себя. Юля идёт в первый класс. Холодно. Внутри холодно – недавно умер отец. Ещё тяжело дышать. Вот дочь идёт в детский сад. Смешная. Два хвостика, беззубая улыбка. Юля впервые смеется – совсем кроха, ещё помещается поперёк кровати. Александра беременная защищает диплом. Ещё немного и вот она – последняя картинка:
– Мам, Влад сделал мне предложение. Он скоро приедет. Можно?
– Конечно. Наконец-то. Я уже не верила, что это когда-нибудь произойдёт. Пойду скажу отцу.
Никаких поздравлений, вопросов, мама тогда даже не улыбнулась, не обняла. Ничего. Неужели мы не умеем радоваться за дочерей, не верим в них? Что с нами не так? Мы переносим свой опыт на них и при этом хотим защитить от ошибок. Честно желаем им лучшей жизни. Мы так долго старались: не досыпали, уставали, жертвовали последним куском торта, держали за руку всю ночь, когда температура не спадала, и даже кому-то молились, неумело, но искренне. И теперь эта маленькая девочка собралась замуж за кого-то чужого? Они знакомы три месяца. Им чуть больше двадцати. Дети. Кому потом разгребать их грехи молодости? Кому потом их успокаивать, жалеть?
Александра поняла, что именно сейчас, в этот конкретный момент, ей необходимо Юлю отпустить, увидеть в ней женщину, а не ребёнка, посмотреть на неё другим взглядом, не материнским. Дистанцироваться на расстояние вытянутой руки, чтобы только кончики пальцев касались. На всякий случай.
Юлю насторожило затянувшееся молчание, и она решила спросить маму о том, о чём Александра так и не решилась тогда, много лет назад, поинтересоваться у своей:
– Ты не рада за меня? Что-то не так?
Александра посмотрела на дочь и увидела влюблённую молодую женщину, красивую женщину, умную, которая делится с ней своим счастьем, доверяет, любит. Она села на диван и жестом пригласила Юлю присесть рядом.
– Мам, что с тобой? Ты странная. Я замуж выхожу, хочешь ты того или нет! – Юля попыталась уйти, но Александра успела схватить её за руку и, сделав глубокий вдох, наконец-то заговорила:
– Прости, это я от неожиданности. Реально замуж позвал? И как это было? Где? С ума сойти, я в шоке!
– Мам, он стеснялся, я тоже. Знаешь, я так счастлива! – Юля наконец то расслабилась и успокоилась.
– Люблю тебя. У вас обязательно всё получится. Может, суши закажем? Хотя, нет, пойдём в ресторан. Втроём. Звони своему жениху.
Возможно, что Александра была не совсем искренна в этот момент, но сделала практически невозможное: она не пыталась контролировать, анализировать, она как будто стояла на перроне и прощалась со своим ребёнком, который уезжал куда-то очень далеко от неё. Так далеко, что придётся принять: дочь теперь – часть жизни другого человека. Между ними появился мужчина, который забрал у Александры её девочку, но при этом подарил возможность близости с ней иного уровня, иную любовь. Не необходимую, но честную, настоящую, цельную. Свободную.


– XVII –

– Ты плохая мать! – закричала Саша и упала ничком на кровать. У неё жутко болела голова. – Дай мне анальгин. Ты не понимаешь, мне очень плохо!
– Потерпи немножко. Она сама пройдёт. Голова не может так сильно болеть. Ты преувеличиваешь, – отмахнулась от дочери Надя и пошла на кухню.
Сашу вырвало. Она свернулась калачиком на кровати и заплакала. Не осталось сил даже на то, чтобы позвать маму.
Через несколько минут Надя вернулась в комнату, в руке она держала чашку сладкого чая с лимоном. Приготовила для дочери. Увидев, что произошло с Сашей, засуетилась, побежала за тряпкой, стала убираться. Наконец, всё-таки принесла таблетку. Скоро дочке стало легче, постепенно боль ушла.
На следующий день Саша на карманные деньги купила в аптеке анальгин.
Надя, конечно, отвела дочь к врачу. К голове Саши прикрепили датчики, но так и не определили причину безумных головных болей. Требовались дополнительные исследования. Со временем боли эти прошли, и Надя успокоилась, решила, что возрастное. Гормоны.
Саша же пришла к выводу, что никто, кроме неё самой, не может оценить силу её боли, никто не поможет, не спасёт, не пожалеет, не возьмёт на себя хотя бы часть страданий. О своей боли лучше молчать и бороться с ней собственными силами. Она закрылась.
В детстве Саша была просто немного странной, «инопланетянкой», не такой как все, но при этом искренним и доверчивым ребёнком. С возрастом наивность прошла, и она всё чаще уходила в свой мир, жила в нём. Этот мир по-прежнему оставался прекрасен – полон заботы, любви и сострадания. В нём она чувствовала себя счастливой. Александра могла жить в нём неделями, даже месяцами, и абсолютно никто в её окружении этого не замечал.
Она так никогда до конца и не обследовалась, а научилась купировать головную боль, редко доводя себя до состояния, когда казалось, что что-то или кто-то разрывает её мозг изнутри.
Но кроме головной боли, есть и другая, которая приходит неожиданно и терзает годами. Это боль от утраты. С ней Александра справляться так и не научилась.


* * *
Она пришла на медосмотр. Тот проходил в офисе. Формальность. Вошла в кабинет с улыбкой. Врач пригласила сесть на стул. Александра послушалась, не знала, куда деть сумку. Сначала положила её на колени, спустя мгновение передумала и поставила на пол. Стало как-то неуютно, захотелось поскорее отсюда уйти.
Врач, женщина примерно её возраста, спросила, есть ли хронические заболевания. Она ответила, что нет.
– Хорошо, а что беспокоит? Бессонница, может быть, головные боли, молочница? – спрашивала врач, не поднимая глаз от медицинской карты. – Что-то не так в личной жизни? Замужем? Есть проблемы с мужчинами?
Александра не ожидала столь интимного разговора и, как обычно в подобной ситуации, решила отшутиться:
– У меня с мужчинами нет проблем. У них со мной есть, конечно.
– Не смешно, – сухо ответила врач, при этом делая какие-то записи, что ещё больше насторожило Александру.
– У меня плохое ЭКГ или анализы?
– Нет, всё в порядке. Хотя… Происходили ли какие потрясения в ближайшее время?
– Папа умер полгода назад, – как только эти слова сорвались с языка, Александра поняла, что этого говорить не стоило.
– Я так и знала! Чувствовала, что у вас не всё в порядке! – с неожиданной для неё и неуместной радостью в голосе воскликнула врач.
– И что теперь? – спросила Александра, стараясь не разреветься. Очень взбесило то, как быстро и легко эта совершенно чужая женщина сумела найти её уязвимое место, а она не смогла защититься.
– Ничего. Просто я не люблю, когда мне говорят, что всё хорошо. Так не бывает. Я вам выпишу гомеопатические таблетки. Ерунда – просто соль. Но станет легче. И вот моя визитка. Звоните.
Александра вышла из кабинета и перенеслась в детство, увидела себя с этими дурацкими датчиками на голове и снова почувствовала себя одинокой и беспомощной.


* * *
– Я понимаю, вам тяжело. Сложный ребёнок. Если честно, то просто избалованный, у неё нет даже расстройства поведения. Если вы решите её у нас оставить ещё на какое-то время, то я уже не буду лечащим врачом, не смогу. Витамины – это максимум, что ей нужно. И ещё любовь, внимание, принятие. Умная девочка со сложным характером. Боевая, в обиду себя не даст.
– Так Юля здорова?
– Да.
– Я сегодня же забираю её домой!
Этот разговор произошёл в психиатрической больнице спустя две недели после глупой попытки Юли выброситься из окна. Провокация, желание привлечь к себе внимание, но последствия оказались серьёзными, страшными, выходящими за рамки нормальности в понимании Александры. Ни одна мать не сможет спокойно смотреть на ребёнка, который стоит на подоконнике у открытого окна, даже будучи уверенной, что всё это не более чем подростковый протест и проверка её, матери, на прочность. Ни одна мать не пройдёт это тест.
Александра подбежала и схватила дочь за руки, попыталась стащить с подоконника, но Юля дёрнулась, начала сопротивляться. На секунду Александра решила, что она не сможет её удержать. Жуткий страх пронзил всё тело. Она со всей силы потянула дочь на себя и потеряла сознание. Очнулась лёжа на полу. Юля сидела рядом и ухмылялась.
Возможно, что именно от этой ухмылки Александре стало жутко настолько, что она позвонила в скорую помощь. Врачи зафиксировали попытку суицида и потребовали, чтобы девочка поехала с ними. Юля умоляла маму, чтобы она оставила её дома, плакала, обещала измениться, а когда поняла, что Александра не реагирует на её слова, начала кричать, что та – ужасная мать, и она её ненавидит. Александра не проронила ни слова, она ходила по квартире и молча складывала вещи дочери в рюкзак: тапочки, три пары трусов, ночная рубашка, зубная щётка, две пары носков. Подумала, что в палате может быть холодно, и положила ещё одни – шерстяные.
Александра ничего не сделала, чтобы помочь дочери. Эта была месть за все её выходки. Радовалась этой передышке и успокаивала себя тем, что дочери необходимо подумать над своим поведением, изменить отношение к жизни, учёбе, к матери, и ей реально нужна помощь специалистов.
Юлю забрали из больницы через два дня после того, как Александра наглоталась таблеток и оказалась в отделении токсикологии, где провела сутки. Она не хотела умереть. У неё больше не осталось сил на то, чтобы думать о случившемся, но не думать не получилось.
– Зачем вы пили таблетки? – доктор в белоснежном, идеально выглаженном халате, немного уставший, задавал дежурные вопросы. Ему было скучно, неинтересно и противно.
– Я перепутала. Забыла, что уже пила. Голова сильно болела. Муж запаниковал. Подумал, что я много таблеток выпила, а в упаковке всего четыре осталось… Ошибка. Глупость какая-то.
– Вы пили алкоголь?
– Да.
– Вы замужем?
– Была.
– А чей муж тогда запаниковал? Кто вызвал скорую?
– Мой муж. Бывший.
Доктор устал от всех этих историй. Конечно он Александре не верил, но домой отпустил. Она показалась ему вполне адекватной. Правда, несчастной. Но шанс выбраться он увидел: оставил свой номер телефона, и она обещала позвонить. Александре требовалась помощь психотерапевта, но она этого не осознавала. И доктору она так и не позвонила.
Александра выбежала из больницы и тут же забыла весь этот ужас: иначе не смогла бы жить дальше. Невозможно дышать, когда перед глазами постоянно видишь дочь, стоящую на подоконнике у открытого окна. Невозможно помнить Юлю в больничной рубашке, со слезами на глазах рассказывающую про девочку, которая считает себя собакой и постоянно у всех ворует тапки, и ещё про одну, балерину, у неё булимия, а так она вообще нормальная. Александра забыла про женщину с передозом героина, которая висела на решётке на двери в палате и требовала отвезти её на Мальдивы. Забыла, как курила в жутком больничном туалете, с трудом сглатывая слюну. Попросила воды. Девочки объяснили, что питьевой воды нет, утром чай принесут, предложили ещё покурить и рассказать свою историю. Забыла старушку, которая не хотела становиться обузой для сына. Плакала и умоляла дать ей умереть. Она вычеркнула из памяти две недели своей жизни.
Вернувшись домой, Александра приняла душ, попыталась поесть, но горло было слишком разодрано зондом после промывания желудка, поэтому только выпила чаю, и принялась гладить груду накопившегося постиранного белья. Раздался звонок в дверь. Она открыла.
– Александра Леонидовна здесь проживает?
– Да, а вы кто?
– Не бойтесь, я ваш участковый. И где она, в больнице?
– Это я, – немного смутившись, ответила Александра.
– А можно паспорт? Вы же того, вчера… Что в отчёте-то писать? – растерялся участковый.
– Напишите, что я таблетки перепутала.
– Ага. Вот люди. Ну, как вы так?
– В жизни всякое бывает, – сказала Александра и пожала плечами.
– Я вам визитку оставлю. Мало ли что. Звоните, – участковый протянул визитку и почему-то покраснел и смутился.
– Спасибо.
Он ушёл, Александра закрыла за ним, села на пол, прижавшись спиной к двери, обхватила колени и наконец-то расплакалась.
Утром она поехала в больницу за дочерью.


– XVIII –

Я люблю именно тебя.
Я люблю тебя просто так, потому что ты есть.
Я люблю тебя, когда мне с тобой сложно.
Я люблю тебя, когда у тебя ничего не получается.
Я люблю тебя, когда ты злишься или обижаешься на меня.
Я люблю тебя, когда не могу тебя понять.
Я люблю тебя, когда ты говоришь, что не любишь меня.
Я люблю тебя одинаково, когда тебе хорошо и когда тебе плохо.
Я люблю тебя, когда кажется, что уже нет сил любить.
Я люблю тебя с того момента, как узнала, что ты скоро появишься на свет.
Ты мне ничего не должна за мою любовь.
Я буду всегда тебя любить, дочка.
Александра всю жизнь ждала этих слов от своей мамы и очень хотела сказать их своей дочери. Ночами, мучаясь от бессонницы, часто представляла, как они усядутся вдвоём на диван, Юля положит голову ей на плечо, и Александра поцелует дочку в макушку, погладит по волосам и скажет эти простые, банальные, но очень важные слова. Ночь – это то время суток, когда мы абсолютно честны с собой, мы настоящие. Утром всё выглядит иначе. Утром мы другие.
– Юля, одевайся быстрее, в школу опоздаешь.
– Мам, ты стихотворение так и не проверила.
– Давай скорее! По дороге проверю. Я из-за тебя снова вовремя на работу не приду!
– Ты меня любишь?
– Что? – опешила Александра, но через секунду тряхнула головой и очень строго посмотрела на Юлю. – Только не говори мне, что не хочешь идти в школу. Это не ребёнок, а наказание, ей богу!
– Не кричи. Я просто спросила, – у дочки задрожали губы, ещё немного и она заплачет.
– Юля, ты чего? Не смей плакать! Люблю я тебя, конечно, – Александра поцеловала дочь в нос. – Пока ещё люблю, но если мы через минуту не выйдем из дома, то даже не знаю. Я бы на твоём месте не рисковала.
– Шуточки эти твои дурацкие. Я уже обуваюсь, – Юля начала завязывать шнурки на кроссовках. На глаза предательски навернулись слёзы, но мама их не заметила.
Александра вспомнила этот разговор и заплакала. От жалости к себе, к Юльке. Дочь выросла, дальше они будут ещё реже видеться, в основном на праздниках, звонить друг другу, только если что-то случится – плохое или хорошее. Лучше, конечно, чтобы хорошее. Сколько времени они провели вместе? Первые несколько лет Юлькиной жизни, потом – вечера на буднях, когда надо было слишком много всего сделать, выходные, которые тратились в основном на поездки по магазинам, готовку и уборку. Оставался только месяц отпуска летом да новогодние праздники зимой. Тогда же казалось, что дочь практически постоянно с ней, требует внимания, отнимает время. На самом деле Александра задолжала его ей очень много. Честного, посвящённого только Юльке.


* * *
Я люблю именно тебя.
Я люблю тебя просто так, потому что ты есть.
Я люблю тебя, когда ты меня не понимаешь.
Я люблю тебя, когда мы хотим разного.
Я люблю тебя, когда мы в ссоре.
Я люблю тебя даже, если сейчас хочу быть от тебя отдельно.
Я люблю тебя, когда говорю, что ненавижу тебя.
Я люблю тебя, когда мне кажется, что ты меня не любишь.
Я люблю тебя с того момента, как впервые почувствовала твой запах и прикосновение твоих рук.
И я буду любить тебя всегда, мама.
Юля хотела когда-нибудь сказать эти слова маме, но не была уверена в том, что той это важно и нужно. Мама всегда отшучивалась, когда речь заходила о любви: во времена её детства о таком в семьях не говорили. Она как-то рассказывала, что дедушка, отец мамы, часто шутил, что мама вообще приёмная, и он отдаст её на опыты в лабораторию. И ей почему-то это казалось забавным. Юля этого не понимала.
– Мам, ты меня любишь?
– Конечно, нет, – с улыбкой ответила Александра.
– Ну, мам…
– Юль, что за глупые вопросы? Люблю. Ты же моя дочь.
– Зачем тогда так говоришь?
– Не знаю. Наверное, мне просто не нравятся вопросы, на которые ответ и так понятен.
Юле же ответ был не совсем понятен. Не всегда понятен. Вот она и спрашивала.
Мама часто рассуждала о том, что любви много не бывает, что любовью нельзя избаловать, тогда почему же она так редко говорит близким людям о своей?
Когда Юля была маленькой, мама вечно чем-то занималась и постоянно не высыпалась, а когда дочь стала старше, стала жить своей жизнью, в которой для Юли оставила совсем немного места. Как она говорила – дала ей свободу. Только забыла спросить у Юли, нужна ли ей эта свобода.
«Интересно, – вдруг подумалось Юле,– а хотела бы мама сказать такие слова бабушке Наде, своей маме?». Она представила, как они втроём сидят за столом на бабушкиной кухне, пьют чай и смеются над какой-то ерундой, а потом бабушка неожиданно говорит, что очень любит своих девочек, просто так, потому что они есть.
Возможно, если бы они вслух произнесли слова об их безусловной любви друг к другу, то впустили в свои жизни что-то очень ценное и важное. Но такого разговора никогда не произойдёт, потому что эти три женщины ненавидели друг друга так же сильно, как и любили. Они во многом были похожи друг на друга, но никогда не осознавали этого. Боялись признать эту схожесть, старались жить не так, как жили их родители, но почему-то у них это плохо получалось.
Дочери всегда похожи на своих матерей, поэтому воспитывать, в первую очередь, надо себя. Но это сложно понять, намного проще обвинять других в том, что в жизни так мало любви.


* * *
Все разъехались. Юля жила в Питере вместе с мужем, они ждали ребёнка. Девочку. Лушу. Александра тоже уехала, но Надя забыла куда именно. Вроде бы что-то рассказывала про море…
Надя вспомнила, как дочка, когда приезжала, купила ей торт, её любимый. Абрикотин. Хотя лучше бы купила бисквитный. Он мягче, легче жевать.
Мысли путались. Она не могла вспомнить, кто такая Саша. И торт, он был несвежий. Жёсткий. Хотя сначала очень ей понравился. Потом показался слишком сладким и сухим.
Саша… Конечно, это же её дочь. И ещё есть Юля. Мои девочки. Жаль, что они не рядом. Вместе жить легче.
Надя подошла к двери и стёрла всё, что написала на ней раньше: имена дочки и внучки, показания счётчиков, телефон больницы. Всё стёрла и написала только одно слово: «Надюша». Это единственное, что она никогда не должна забыть. Своё имя. Чтобы, когда уйдёт из этого мира, она смогла его там назвать.