Пушкин Поэзия и Наталья Гончарова

(из серии Эпитомы пушкинистики)

Иван Щеглов колесил по России, стараясь собрать хоть какие-то вести о Пушкине и – главное – о его жене, чтобы ответить на вопрос «в чем она виновата», сообщая о собранных материалах в статьях типа «Новое о …«.  В. В. Розанов  откликнулся так:

«Г. Щеглов только группирует отзывы о ней и отрывки сохраненных от нее разговоров и показывает, до чего это было невинное дитя, невинное — без всяких дальнейших определений. Эта-то бесконечная непосредственность невинности, т. е. душа ее, а не одна эстетика ее тела, и вскружила голову Пушкину, повергнула его в «богомольное» отношение.
До чего между ними не образовалось никакой связи, можно видеть из того, что она называла его «Пушкин», «мой Пушкин», а не «муж» и не «покойный мой муж». Единственно, что она могла постигнуть в отношении к нему — это верность, и была ему верна. Но больше она ничего не могла понять, что еще нужно от нее.
Ну, например, она не любила его стихов, никаких, кроме посвященных ей. — «Господи, — сказала она раз у Смирновой, когда он стал читать последней новые стихи, — до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!» Он сделал вид, что не понял (какая характерная черточка душевного разъединения между женою и мужем), и отвечал: «Извини, этих ты еще не знаешь: я не читал их при тебе». — «Эти ли, другие ли, — все равно. Ты вообще надоел мне своими стихами». Он смутился.
Между тем она с чрезвычайным интересом слушала россказни Смирновой о ее институтском житье-бытье, и т. д. Она любила веселость, движение, удовольствия, любила их в свои 19 — 24 года, и что же было ей делать, что стихи ей не нравятся? Это один из тех первобытных фактов, которых не переродишь, и он вовсе не зависел от ее необразования, потому что есть до сих пор и всегда были совершенно неразвитые и прямо глупые барышни, которые до безумия любят и чувствуют стихи, пушкинские и другие. Это — специальность, как цвет волос или глаз.
По всему вероятно, Наталья Николаевна так же чувствовала своего мужа, как обратно он почувствовал бы жену свою, каким-нибудь роком женясь на синем чулке или на девушке с обширным коммерческим талантом. Заметно в отношениях его к ней нисколько не погасающее восхищение и богомольность: как будто она осталась девушкой, как будто он все восхищается еще неведомым и недоступным для него существом. А между тем у них были уже дети. Это был физиологический союз без тени мистической, без родства крови и понимания душевного.
Так умер Пушкин, пытав кровавую встречу, прямо разбитый предметом восторга, только по смерти его оглянувшись на погибшего.»

//см. В.В. Розанов в заметке «Рецензия на книгу: Иван Щеглов. Новое о Пушкине» (1902) //

***

Вот представьте:

Пушкин бросается с новыми стихами к жене, а в ответ гром рвотного рефлекса:
 
«Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!»

Муж сделал вид, что не понял (какая характерная черточка душевного разъединения между женою и мужем), и отвечал:

«Извини, этих ты еще не знаешь: я не читал их при тебе».

Она поясняет непонятливому :

«Эти ли, другие ли, — все равно. Ты вообще надоел мне своими стихами».

 Он смутился…

Между Поэтом  и его Поэзией, с одной стороны жития, и его женкой, с другой, была непреодолимая пропасть

***

И далее о сути этой пропасти:

« …она говорила позднее в присутствии Л.Н. Павлищева (сына Ольги – сестры поэта):

«Заверяю тебя, Ольга, в присутствии Леона священным моим словом, что я не погрешила и мысленно против Пушкина, а укоряю себя лишь в недальновидности. По неопытности я не подозревала ничего серьезного, а потому и не предупредила козней его врагов. Но в остальном чем провинилась? Моей привлекательной наружностью? Да не я же ее себе сотворила. Любезным обращением? Да этому виноват мой общительный характер. Остроумием в обществе? Но если острила, то вовсе не с целью обижать кого бы то ни было. Наконец, сказать смешно, неужели моим умением играть в шахматы, за которое получала комплименты у мужчин? Да скучно ведь играть в шахматы самой с собою. Но, может быть грешу, никогда не прощу злодеев, которые свели моего Пушкина в могилу, для чего обесславили меня. Скорбь же моя о Пушкине умаляется при сознании, что я чиста перед ним. Пусть праздные языки толкуют обо мне что угодно. Сами себя марают, а не того, кого чернят».

Она была хорошая женщина, добрая, русская. И только цели бытия ее вовсе не совпадали с теми, для которых существовал Пушкин.»

Заметим то, о чем постеснялся написать Розанов: Наталья отчего-то при этом разговоре ничего не  сказала о сути своих отношений с кавалергардом д-Антесом и про шахматные партии  с ним

Много позже она призналась: голова тогда закружилась (от успеха...?)

***

Жена Пушкина стала своей в свинском бомонде Петербурга, а он был и остался чужим среди своих. Но звезды в тот период встали так, что его женка увлеклась кавалергардом – веселым и красивым – и даже привыкла к его похабным анекдотам. Это увлечение, которое она не скрыла от мужа, она и назвала «недальновидным» 

Наталья Гончаровой было в ту пору брака с невзрачным и «не как все» Пушкиным 19-24 года от роду, и она хотела нравиться  своей красотой, и она снова, родив (пять беременностей за неполных 6 лет брака), бросалась в круговерть жизни столичного света, не отказывая себе в праве публично кокетничать, унижая этим Пушкина  и позоря себя

Улетев в черную в бездну этой пропасти, затравленный Пушкин решил мстить …

И погиб