Карусель на базарной площади

«Карусель на базарной площади» (1986),СССР
Режиссёр— Николай Стамбула

Да, признаюсь: я люблю советское кино. И когда одна подруга с подозрением спросила: «Тебе и правда такое нравится?» — я лишь пожал плечами. Нравится. Даже если фильм снят по повести Альберта Лиханова «Голгофа», а название обещает балаган, а выдаёт — ровно противоположное.

Сюжет, в общем-то, классический: фронтовик Алексей Пряхин (Регимантас Адомайтис) — бывший шофёр московского начальника, неудачник в личном, кадровик не пускает на войну до 44-го. Наконец попадает под бомбёжку в первом же рейсе, лечится в тылу у тётки Груни, остаётся в городе, работает на заводе. А потом — гололёд, женщина с тележкой под колёса, смерть, трое сирот. Совесть, как водится, грызёт. Жена приезжает мириться — он сбегает с поезда. И начинается главное: он грузит вагоны ночью, крутит карусель днём, а слепой гармонист Анатолий (Сергей Гармаш) играет для публики. Идиллия? Не совсем. Там ещё тиф, бандиты в деревне и, разумеется, гибель друга. Но к Победе три девочки приходят к его калитке — и всё, финал.

Теперь о главном — об актёрах. Адомайтис здесь хорош именно своей несоветской рефлексией: он не геройствует, а тихо страдает, смотрит исподлобья, и в его молчании больше драмы, чем в любых монологах. Он будто играет человека, который сам не до конца понимает, зачем всё это делает, — и это спасает роль от плакатности. Гармаш же, тогда ещё почти новичок, выдаёт слепого гармониста с такой щемящей простотой, что ему веришь безоговорочно. Их дуэт — инвалид ног и инвалид глаз — это, конечно, символический перебор, но сыграно без надрыва, за что отдельное спасибо.

Однако, фильм грешит тем, что называется «слезливостью с человеческим лицом». Бандиты в глухой деревне мая 45-года.  Они здесь нужны лишь для того, чтобы Анатолий героически погиб, а зритель успел вытереть слезу. Это штамп, и он бьёт в глаза. Да и карусель — уж слишком прозрачная метафора: крутишь-вертишь, а жизнь всё равно идёт по кругу. Но режиссёр не пытается нас обмануть — он честно варит эту  похлёбку, и почему-то её хочется есть.

Кстати, операторская работа и виды Слободского вытягивают картину: колокольня, замшелые улочки, зима, гармонь — это атмосферно. Но сценарий, увы, слишком литературен: герои говорят так, будто читают свои дневники вслух. Особенно смешно, когда Алексей выпрыгивает из поезда — ну, вы понимаете, это советский жест отчаяния, который должен был тронуть миллионы, но в 1986-м уже казался архаичным.

Тем не менее, финал — с открытой калиткой и тремя девочками — работает безотказно. Потому что в нём нет фальши: дети не бросаются на шею, а просто стоят на пороге. И это единственный момент, когда карусель на секунду останавливается.

 Если вы любите советскую рефлексивную драму — смело смотрите. А если нет — хотя бы посмотрите на Гармаша. Он здесь прекрасен, даже когда стреляет наугад из пистолета, потому что у слепого слух — как у хирурга руки.