Мопассан и сифилис

Он был великим писателем, человеком с аристократическими повадками и бесшабашным сердцем донжуана. Его любовный список, говорят, перевалил за три сотни имён. С этим именем связана целая эпоха французской словесности, хотя сама жизнь отмерила ему лишь сорок два года и финал в психиатрической лечебнице под Парижем. Ги де Мопассан заразился сифилисом в двадцать пять лет — от одной из тех многочисленных подруг, что одаривали его страстью и мимолётным теплом. Почти половину отпущенного ему срока он нёс в себе болезнь, которую тогда не умели лечить вовсе.

Семьдесят годы девятнадцатого столетия и вплоть до начала двадцатых годов века следующего — сифилис косил Европу без разбора, но особенно охотно — творческую интеллигенцию. Гоген и Тулуз-Лотрек, Ван Гог и Мане, Доде, Бодлер, Ницше — все они носили в крови этот яд. У Мопассана первые признаки проявились примерно через год: волосы начали выпадать бурно, целыми клоками, оставляя на подушке тёмные следы. Иван Тургенев, видевший его тогда, записал с горечью: «Бедняга Мопассан теряет всю растительность на теле… Он по-прежнему очень мил, но сейчас весьма дурен собой». А сам Ги писал приятелю с вызывающей бравадой: «У меня сифилис, наконец-то настоящий, а не жалкий насморк… нет-нет, самый настоящий, тот самый, от которого умер Франциск Первый. Велика беда! Я горд, ибо презираю мещан. Аллилуйя, у меня сифилис, а значит, я более не боюсь его подцепить».

За этой лихостью стояла обречённость. Он знал, что приговор подписан, и играл ва-банк до последнего. Но игра обернулась кошмаром: третичный сифилис поразил мозг — прогрессивный паралич, галлюцинации, мания величия, полное крушение личности. В сорок два года он уже не узнавал друзей, ел собственные испражнения и умирал в судорогах, в палате, пропахшей карболкой.

Восьмидесятые годы прошлого века, провинциальный Елец. Среди знакомых мне пацанов сифилис был почти рядовой историей. Пуританские нравы тогда не водились — царила беспорядочная связь, и гонорея с сифилисом цеплялись к каждому второму. Но там, в елецких дворах, это была не трагедия духа, а грубая бытовая грязь, которую лечили сулемой и военной хитростью. Мопассан же превратил свою болезнь в чёрный миф, в зеркало эпохи, где телесный недуг отражал недуг самой культуры — её одержимость наслаждением, её страх перед пустотой.

И когда я думаю о нём, я вижу не только плешивеющего красавца, кривящего губы в надменной усмешке. Я вижу человека, который писал о воде и свете, о любви и смерти, а сам медленно таял, как свеча, выгорая изнутри. Его сифилис — это не диагноз, это метафора: цена, которую платит художник за то, чтобы видеть мир слишком остро и чувствовать слишком жадно. И Елец, и Париж — везде одно и то же: плоть немощна, но дух, даже больной, иногда оставляет после себя строки, которых не вытравить никакой сулемой.