Мемориэктомия

Я тяжело болен.  Наверное, неизлечимо.  Я не знаю лекарства от этой болезни.  Я долго не мог понять её природу, но потом всё-таки понял.  Раньше я о таком заболевании не слыхал, а приходилось ли слышать вам?  Как называется эта болезнь?  По праву первооткрывателя я дам ей своё название.  Tumor memori?  Латинисты, не смейтесь надо мной.  Я когда-то начинал учить этот удивительно красивый и сложный язык древних, но, как и многое другое в моей жизни, не докончил.  Спасовал, бросил, переключился на что-то другое.  Поэтому просто поправьте меня, если знаете как.

Внутри меня психическая раковая опухоль.  Она разрастается неумолимо, заполняет собою всё пространство внутри моего я.  Меня самого становится всё меньше, а раковых клеток всё больше.  Это особое повреждение памяти.  Что-то надломилось у меня в памяти, но если большинство людей страдают от потери или недостатка памяти, то я, наоборот, испытываю огромные неудобства и даже иногда сильную боль от её избытка.  Всё дело в том, что моя tumor memori — опухоль памяти  — неконтролируемо увеличивается во мне.  Каждый день, каждую минуту она отъедает кусочек от меня и забирает себе.  Ладно бы, если бы эти поглощённые прошлым кусочки меня самого просто пережёвывались бы памятью, переваривались и выбрасывались за пределы организма.  А сама опухоль памяти не росла бы, остановилась бы в своём развитии.  Но она растёт.  Растёт всё время, превращая доброкачественные мысли и события, происходящие со мной, в злокачественные размножающиеся клетки навязчиво возвращающихся воспоминаний.

Я не могу думать о чём-то своём, о новом, меня не остаётся на это.  Память навязывает мне образы и слова из своего постоянно растущего объёма.  Я двигаюсь и работаю медленно, как компьютер, жёсткий диск которого, переполненный информацией, пробуксовывает, похрустывая, и уже не способен справляться с запускаемыми вновь и вновь программами, требующими всё больше и больше места на диске для записи новой информации.

Компьютер-то эту беду переживёт — знающий человек просто сотрёт всю ненужную, лишнюю информацию с его диска.  Или перепишет на дискетки, чтобы не пропало.  А где мои дискетки?  Где моя клавиша Delete? 

Куда бы я ни шёл — память окружает меня своими сто раз обглоданными образами, которые должны бы уже стать похожими на выцветшие, провалявшиеся много лет в сундуках сарафаны безнадёжно устаревших покроев, ношенные ещё нашими мамами в девичестве.  Но нет же, эти затасканные тряпки памяти смотрятся стильно и ярко, как разноцветные кофточки, пёстро порхающие в блестящих витринах "United Colors of Benetton".  Я вижу не столько то, что происходит сейчас, сколько то, что происходило со мной ранее и напитало собою мою воспалённую память.  Особенно часто я вижу женщин из прошлого.  Сперва последнюю, потом первую, потом всех остальных.  Сколько их было и не было — все они кружатся вокруг меня, как снежинки, а при попытке поймать их, задержать — тают без следа, и ничего не остаётся у меня в руках.  Только новые старые снежинки вокруг, и нету им конца, этим маленьким, но больно жалящим пчёлам памяти.

Обед.  В полдень я иду по волнолому и гляжу на переливающуюся на солнце, слабо колышущуюся бирюзу моря.  Но не тут-то было — память тут же услужливо добавляет сюда грациозную прелестную фею — молоденькую девушку, почти девочку, с развевающимися от ветра волосами.  Она пока идёт рядом со мной, а вот там, через несколько шагов, она слезет по камням в тёплую синюю воду, испугается, боясь подскользнуться, и я, сам уже по горло в воде, прижму её скользкое и невероятно лёгкое тело к себе и продержу так целую вечность.  А потом, когда я уже подойду по волнолому к берегу и спрыгну на горячий, жгущий ступни песок, она, моя несравненная и верная Наташа, опять окажется рядом, плескаясь в мелкой воде, обдавая меня щедрыми солнечными брызгами, на том самом месте, где когда-то она в первый раз поцеловала меня.  А здесь, где я расстилаю своё полотенце и вытягиваюсь на нём, теряя силы, надеясь, что живительная сила огромного южного солнца вольётся в меня и избавит меня от этого проклятия памяти, прожарит все воспоминания, как блох в тюремных робах — стою я сам, но только двухлетней давности, и думаю о том, что именно здесь, на этом маленьком перешейке между открытым морем и бухтой, мне суждено вскоре встретить девушку своей мечты.  И вот она действительно приходит, возвращается из немыслимой дали, откуда вернуться, кажется, просто невозможно — но вот стоит она и ждёт меня на берегу моря, всего в пятидесяти метрах отсюда.  Вся в красном.  Чудесная, зачаровывающая Lady in Red.  И при звуках этой мелодии я переношусь за тысячи километров и за несколько лет отсюда — в необычно тёплый северный март, где ослепший от нежданного солнца город тонет в огромных лужах, а я во время послеобеденного затишья в совершенно пустом ресторане танцую, в первый и в последний раз, с удивительно красивой, нежной девушкой, пастельной, невесомой Алей — будто прозрачной, будто нарисованной на листе бумаги.  Мы не можем оторвать друг от друга глаз, ведь завтра я уеду, как потом окажется, навсегда.  А сейчас я, вместе с Крисом де Бургом, испытываю то самое чувство complete and utter love — полной и всепоглощающей любви, и что с того, что у неё, несмотря на её молодость и хрупкость, уже двое детей?  Я всё могу, и мне хочется кричать: время, остановись, отдай мне Алю!  Где ты сейчас, Аля, Алечка, Альфия...

Но вот в настоящем заурчал катер, неуклюже пошлёпывая по волнам, и всё та же несносная, неуправляемая память не даёт мне сомнительной радости увидеть его и заслоняет мне взгляд огромным мешком опухоли.  Память тычет мне в глаза сказочные берега Таиланда, где не облезлый рыбацкий катерок проносится мимо ржавых эстакад бурового раствора, а я с милой, ещё не поверившей в своё счастье и замирающей от ужаса спутницей своей, ещё одной Наташей, мчусь по островерхим тихоокеанским волнам на взбесившемся японском водном мотоцикле, и я рулю вслепую, ничего не видя, потому что ветер забросал мои очки солёными брызгами, от которых на стёклах сразу же проступают белые пятна.  И нам ещё кататься целых двадцать минут — это почти вечность, ведь за это время можно проскакать по колдобинам грузных волн вокруг всей огромной паттайской бухты — если не перевернёшься!  И в этом калейдоскопе женских лиц, стран, времён года и моих возрастов — разве хватит времени подумать о работе? о будущем? о затянувшемся ремонте новой квартиры в Москве? о покупке гаража или машины? 

Обеденный перерыв кончается, будто его и не было, и я снова сижу на работе, уткнувшись носом в компьютер.  Но пока я на ощупь перебираю клавиши компьютера, ко мне тихонечко подкрадывается и садится на колени девушка совершенно немыслимой красоты, и делает это настолько естественно, как будто здесь её место, облюбованное ею с детства, как будто она вообще неотделима от меня.  И она тоже зовёт себя Наташа, и в этом давно потерявшем счёт потоке Наташ она, как ни смотреть, всегда будет первой.  Она выключает мою рабочую программу на компьютере, в которой ничего не понимает — и зачем ей это понимать, ведь она понимает самое главное на земле — что такое любовь — и я включаю ей игру в машинки, и она неумело едет по петляющей гоночной трассе среди неестественно-зелёной компьютерной травы, в которую она всё время заезжает и застревает.  Немудрено, что на её счету уже две разбитых Тойоты — и сколько-то синяков от их хозяев.  А я, чтобы её утешить, достаю из холодильника две бутылочки пива, для себя и для неё, и после этого погружаюсь во что-то нежное и приятное, возносящее нас на небеса и не имеющее измерения во времени.  Пока я обнимаю Наташу и не могу оторваться от неё, мои пальцы автоматически — привычка старого профессионала!  — бегают по клавиатуре и делают за меня то немногое, за что мне платят вполне приличные деньги, но что не доставляет мне уже никакого интереса.  И, когда Наташа уже исчезает, а я остаюсь один, наступает почему-то не утро, а вечер, и я мчусь за бутылкой и ею судорожно пытаюсь отмахнуться от роящихся, налетающих на меня со всех сторон крылатых насекомых неимоверно разбухшей памяти.  Но разве алкоголь поможет?  Он только поможет не чувствовать боль — но не привычные ребята со мной в очередной раз поднимают стопочки, и не с тёплой водкой, сладковатой, как побитая морозом картошка, — а опять та самая последняя Наташа, маленькая красивая дочь моря, та, которая ещё почти девочка и которой как будто и не было — до того легко впорхнула она под своды моей памяти и до того бесследно и быстро исчезла, не оставив и камня на камне от проведённых нами вместе минут, — и опять у неё в руках бутылка шампанского.  Это мой день рождения, и она поит меня, как маленького, а мы с ней сидим у моря, спрятавшись от ветра за камнями, и наши ноги почти касаются воды, которая ещё хранит тепло лета — хотя в Москве уже попахивает первым снежком.  Я плохо слышу, что говорят и о чём смеются ребята вокруг меня, и я стараюсь как можно более естественно хохотать вместе с ними — но я знаю, что водка лишь на немного отодвинет тот момент, когда никого не будет рядом со мной, лишь узкая набедренная повязка кровати.  И прежде, чем я усну, мне ещё долго придётся слышать голос невидимой Наташи из телефонной трубки: я люблю тебя... люблю тебя, люблю тебя... — долго аукаться будут голые углы моей неуютной лагерной комнаты, словно футболисты на тренировке, перепасовывающие мяч друг другу.  А придёт утро — и все воспоминания предыдущего дня обрушатся на более ранние воспоминания, как новая волна на отбрасываемую берегом старую, и закрутят оставшиеся от меня песчинки и камушки в своём бессмысленном водовороте — стачивая острые грани, медленно, но верно превращая моё сознание в одну из бессчётных, мелких и гладких ракушек.

А если бы вы могли хотя бы на минутку представить, какое во мне огромное место занимает память о будущем, которое отсчитывалось из прошлого!  Память о том самом неуловимом грамматическом времени Future in the Past — кто знает английский, тот поймёт меня.  Память о том, что могло бы быть при определённых условиях, но не будет.  Иногда утром на меня в кровати, как тигр на антилопу, прыгает мой сын — сын от женщины, с которой я давно не живу.  Которую я никогда и не любил, а только обманывал себя, что любил.  Только внушил себе, что люблю.  А как часто я вспоминаю о том, как в мою несуществующую большую квартиру в Москве возвращаются из престижной английской спецшколы две Алины девочки, которых я никогда и в глаза-то не видел — но ведь я когда-то абсолютно реально представлял себе, как я разбогател и привёз Алю в Москву через несколько лет, но только не от сегодняшнего дня, а считая от времени несколько лет назад — поэтому я так хорошо и помню все эти неслучившиеся события.  И конечно, вокруг меня всегда мелькает моя последняя Наташа из нашего бывшего будущего — Наташа, после мучительной дрожи в коленках, с покрасневшими слезящимися глазами просыпающаяся кинозвездой на следующее за её премьерой утро.  Наташа — счастливая молодая мама со смешной неуклюжей цветастой коляской.  Наташа в дорогой, небрежно помятой шубе, вылезающая из элегантного дамского Лексуса.  Наташа и я в Париже, объевшиеся и немного шальные, выходим из ресторана и бредём наугад по узкой, никогда не виденной мною улочке, по булыжнику которой в разные века ступали д'Артаньян и Констанция, Иван Тургенев и Полина, Клерфэ и Лилиан.  Под радостным, очищающим дождём мокнут старинные дома с треугольными мансардами, и я вспоминаю, как рельефно наливались под этим распутным французским дождём Наташины груди, как вся её роскошная фигура словно превращалась в раскрашенную скульптуру Родена, и все прохожие оборачивались на неё, признавая в ней свою королеву...

Да, всё-таки получается так, что из всех постоянно мелькающих передо мной лиц последняя Наташа остаётся ярче всех.  Даже несмотря на то, что между нами ничего и не было.  Ей было дано очень много от природы, она была очень молода, и поэтому в ней было больше будущего, чем во всех других девушках моей жизни.  Механизм моей памяти начал барахлить уже давно, но именно этой Наташе и суждено было послужить последней каплей, окончательно переполнившей мою память.  Она заняла столько места в памяти, что нету больше никаких сил даже подумать о каких-то новых других женщинах.  Просто нечем мне и думать о них — всё то пространство, все те силы, что дала мне природа для думания, съела гипертрофированная память.

Я знаю, я просто любил её больше, чем всех остальных.  Такого со мной никогда не было, и никто мне и не поверит, но я — ведь стыдно даже признаться, мне, сильному, гордому, независимому человеку, приверженцу абсолютной свободы — я не только хотел принадлежать ей, я даже хотел от неё ребёнка, хотя, если подумать головой — зачем мне ребёнок?  А она не любила меня, потому что она не могла любить.  Просто ещё не умела.  Боялась любви.  Так люди, которые не умеют плавать, боятся воды и не хотят учиться.  Их надо просто бросить в воду там, где помельче, и немного поддержать — и тогда человек поймёт всю прелесть и всё удовольствие от осознания своей власти над водой.  А её, пока она была моложе, никто не научил любить, и она не дала мне счастья научить её этому древнему, как латинский язык, но простому, однако не так уж часто правильно понимаемому людьми искусству.

И теперь, раз все мои беды от памяти, то последняя надежда — полное удаление памяти.  Может быть, человек может прожить и без памяти?  Ведь живу же я уже который год без аппендикса и без гландов и не испытываю особых неудобств по поводу их отсутствия?  Ведь и без той, по любому счёту первой Наташи, которая так красиво делала вид, что она на самом деле любит меня, что постепенно и незаметно стала частью меня, моей половинкой, так что я даже на полном серьёзе думал, что умру, если она уйдёт — без неё сколько уже лет я живу?  Для меня победить память — это удалить её.  Где тот тонкий и беспощадный к недугам человека скальпель, где те мускулистые, уверенные, опытные руки хирурга, где его пронзительный, многократно промытый послеоперационной водкой взгляд?  Где та больница, в перечне операций которой значится мемориэктомия, или, по-русски говоря, удаление памяти?  И не спросят ли там, как теперь модно, какой-нибудь неведомый страховой полис? 

Вот такие дела.  Господа учёные, психиатры или как там вас, вы-то, наверно, давно уже поняли, что со мной произошло?  А, может быть, вы не все господа?  Может, среди вас есть молодые, смуглокожие психиатрессы, с собранными в пучок пышными непослушными золотыми волосами, в лёгких, круглых металлических очочках, добавляющих исключительное изящество умным и проницательным серым глазам?  И, может быть, не только профессиональный интерес и ожидание великих открытий выглядывают из-под ваших коротких студенческих чёлок, но также вместе с ними из-под ваших коротких крахмальных халатиков выглядывают и нежные, изголодавшиеся по любви ножки, кокетливо прячущиеся в чёрные блестящие туфельки?  Может быть, вы-то мне и поможете?  Может, одна из вас и есть та самая мемориэктомия — и никакой другой терапии вовсе не потребуется? 

А может быть, вы просто ещё одно обезболивающее.  Ещё один наркотик из длинного ряда сильнодействующих психотропных средств, после которого боль только усилится, а опухоль не уменьшится.  Лишь, наоборот, вырастет ещё больше, вобрав в себя всю вашу строгую прелесть, учёность, соблазн и красоту?  И в каждом завихрении снегопада мне будет видеться лишь стремительное бросание белого халатика на пол между высоким сумрачным платяным шкафом и прогнувшимся под тяжестью бумаг письменным столом? 

Ну что ж, если моя болезнь и вправду неизлечима, как рак, то я готов принять свою судьбу с радостью и любовью.  Как и подобает человеку, давно забывшему, что такое страх.  Да и разве мне что-то ещё нужно от этой жизни? 

1999