Кладбищенская ваза

Погода на кладбище такая же, что и на трассе. Но если подъезжаешь и уже моросит, то у родной могилки это слёзы.
А хорошая погода там умиротворяет. Все, кто под землёй, молчат, а про кремированных в вазочках даже не знаешь, что сказать… А те, кто пришёл, те плачут. Или все слёзы выплакали… Или сосредоточенно рвут желтую уже весной траву, жгут ладан и вдыхают терпкий дым.
       Аник редко ходит туда, хотя именно ей бы надо почаще, сын под мраморным камнем лежит, но уже очень тяжело подниматься по ступеням, невозможно продираться через наваленные препятствия: камни, мусор, оградки… Оградки все ставят, не глядя на проходимость, тесное кладбище, старое… А уж как далеко пешком добираться от машин…
Когда поставили камень, он был белый, мраморный. И крошка белая, 10 мешков натаскали. Кто-то сказал – надо и цветочницу такую же, белую и мраморную. Аник немедля заказала цветочницу, похожую на греческую амфору без ручек, очень красивый вазон. Белый, блестящий. На дне сделали углубление в один сантиметр глубиной – чтоб на штырь посадить и зацементировать. Но Аник всегда была легковерной, лишь спросила:
– Держать будет?
– Ой, ну конечно! – заверил очередной мошенник, которыми заполнен мир вокруг Аник, да и всех нас тоже…
       Пошмыгивая носом, Аник еле дотащила тяжелую вазу домой. Поставила под телевизором, грустно поглядывая на белую кипень мрамора. Вечером должны были прийти друзья – хоронили прах, на кладбище их не позвала. Возраст уже не тот, когда все отправлялись на кладбище, машин нет, пришлось домой.
Ася, как всегда, опоздала. Когда Аник открыла дверь, всегда спокойная Ася кинулась на диван и разрыдалась:
– Обе вазы, обе! Вчера поставили, заклеили мастера;, утром мы поехали дальше убирать Рубикину могилу, смотрим – ваз нету, да что ж это такое на нас в этом году! – продолжая всхлипывать, жаловалась она на судьбу. То брат умер, то муж неожиданно ушёл, всего лишь поскользнувшись, а теперь его вазы украли…
Аник слушала, словно оглушенная, не отрывая глаз от своей вазы в углу.
 – А что сторожа?
– Армен полицию позвал, сторожа привели. Говорит, сестра джан, в день по 5-6 ваз крадут, Тохмах большой, целый город, ну и что, что все мёртвые, вор-то всегда жив!
– И – всё? Не найдут? – без надежды спросила Аник.
– Нет. Откуда? – запричитала Ася, после мужа очень стесненная в средствах.
       За столом она снова рассказала всё, как было, а ошеломлённая Аник пошла в комнату. Перевернув вазу и, увидев фиговое углубление, с ужасом поняла, что эти мерзкие цеховики вазы продают «на товарооборот».
Всю ночь думала, что делать. Мастер в мраморной мастерской ухмыльнулся, увидев свою вазу:
– Треснет, если сквозное делать, – соврал он, – это будет держать, не бойтесь!
120 долларов отдала Аник за вазу неделю назад. За кровиночку никогда не жалела. Протянула ещё двадцатку – за сквозное отверстие.
– Говорю вам, треснет, мы сквозных не делаем! – и отвернулся, дав понять, что разговор окончен.
       Аник еле донесла вазу на третий этаж, у дверей отдышалась, открыла дверь. На стене напротив висела маленькая фотография мамы с внучком. Глядя на эту фотографию, она всегда мысленно причитала на армянском: «ослепнуть мне, ах, ослепнуть мне…».
Заботливо вытерла вазу, поставила под фотографией, лучше пусть стоит дома, перед глазами. Всё равно ни минуты не забывает Аник своего сыночка…
В доме много ваз – стекло, хрусталь... Такая массивная сначала показалась лишней и не к месту, потом привыкла. Цветы покупает, ставит рядом в другой вазе, которая полегче,.
А там, на могилке, пластмассовую вазу приклеила, никто не трогает. Зато цветы долго стоят.
Но ходит Аник туда редко. То нестерпимая жара, то непогода, то всё болит… Старая стала Аник, вот так с вазой и состарилась, десять лет почти… Правда, вазе всё нипочём…
А потом и совсем некому будет туда ехать… И эта ваза опять станет лишней…