честность

 — Знаешь, в чём системная ошибка?
Она удивленно подняла бровь:
— Что?
— Если рассматривать человека как слаженно работающую систему, то в ней есть ошибка, которая мешает системе развиваться, тормозит её.
— Я не стала бы сравнивать человека с системой, люди гораздо сложнее.
— Ты права, но это условное сравнение.
— Ладно, тогда выкладывай что ты имел ввиду?
— Думаю, ошибка в том, что человек всегда стремится присваивать себе всё в подряд, будь то вещи, идеи, чувства, знания, и даже других людей. Всё, что так или иначе нравится, хочется, что (кто) восхищает или будоражит. Люди называют это разными словами, наделяют разными смыслами, но суть не меняется — непременно присвоить. Единолично владеть.
— Хм… И что с того? Коммунизм построить ни у кого и не получилось, чтобы всё общее. А частную собственность как не отменяли, так и не отменили. В природе человека владеть чем-либо. Один из базовых инстинктов — инстинкт выживания. Чем большим владеешь, тем более защищён, больше шансов выжить. 
Он улыбнулся и потрепал её по щеке, как котенка.
— Эй, — она смутилась и оттолкнула его руку, — не понимаешь таких простых вещей?
— Нет, —  подыграл он ей.
— Ты что —  инопланетянин?
— В каком-то смысле, — обезоруживающе улыбнулся.
— Ты безнадёжен… — рассмеялась она в ответ.

Некоторое время просто молчали, думая каждый о своём. Внезапно он продолжил:
— Что если бы мы не присваивали себе людей, со всем этим: ты мой (моя, моё), как ты можешь, я тебе то, а ты мне что, и прочим подобным… Если бы умели быть рядом (вместе, на одной стороне) не потому, что связаны браком (словом, долгом), а потому, что это собственный выбор — быть рядом по воле своего сердца, не ставя на человеке штамп «это моё». Если бы могли так жить, не думаешь ли ты, что это было бы честно? Что это и называется честностью?
— Честностью? По-твоему, люди по умолчанию не честны?
— По-моему, люди слишком жадные. Они хотят больше, чем могут взять. И мало думают о том, как отдать.
Он улыбнулся одной из тех своих улыбок, от которых внутри её мира шла рябь по поверхности сердца.
— Жадные, говоришь?
Она на мгновение «ушла в глубину». И тут же ощутила едва уловимое предчувствие подземного толчка. Она не сможет остановить или отменить то, что поднималось из глубин её сердца. Усилием воли «вынырнула на поверхность» и посмотрела ему прямо в глаза. В глаза, за которыми простиралось непостижимое.
— Серьезно? А если кто-то только и мечтает о том, чтобы его присвоили? Чтобы кое-кто сказал ему: «Ты — моя. Я никому тебя не отдам. Не позволю ничему плохому с тобой случиться. Буду защищать тебя»! Если кто-то больше жизни хочет, чтобы другой человек сказал это? Не думал о таком? Хочет, чтобы все вокруг знали, что ты его друг, товарищ, кум, сват, брат, жена, любимая… что там ещё? Потому что как иначе выразить, что любишь, что кто-то тебе очень дорог, необходим, важен? Как это донести? Да, если это жадность, то люди жадные! Я тоже жадная и тоже хочу присваивать себе всё, что люблю. Что? Что скажешь, умник?!
Она не заметила как разволновалась и повысила голос — люди за соседними столиками стали оглядываться, кто с недовольством, а кто с любопытством. И только он продолжал сидеть и смотреть в её раскрасневшееся лицо, не перебивая и не останавливая. Только он был способен на такое — не дрогнув ни одним мускулом, смотреть на неё так, будто ничего не происходило. Как она ненавидела его за это. За эту его космическую выдержку, до которой ей никогда не дотянуться. «Чёрт!».
— Мне нужно в туалет! —  рванула сумочку со спинки стула и выбежала из зала.

Тёплый вечерний воздух поймал её в свои объятия. Но она ничего не чувствовала кроме досады и злых слёз, которых даже не замечала. «Жадные? Да что ты знаешь вообще!» — продолжало кипеть в ней жгучее варево накопленных чувств. «Да! Я жадная! Я чертовски жадная! Чёрт…»
Время и движение, присвоенные вечерним городом, видавшим и не такое, постепенно рассеивали шлейф её злости. Её несло по узкому тротуару, постепенно оттормаживая и замедляя, каким-то чудом оберегая прохожих и её саму.
«Вот ведь!». Она остановилась и осела у стены дома, кусая губы. «Стыдно как… зачем… всё испортила… вот дура». Вынула телефон и набила в мессенджере: «Прости, срочно позвонили с работы». Стёрла. «Извини, неважно себя чувствую». Снова стерла и заколотила кулаками по коленкам — «Дура, дура…». «Извини, пришлось уйти, завтра объсню». «До завтра что-нибудь придумаю». Щёлкнула «отправить» и уронила голову на руки.

Они были знакомы сто лет. Вместе учились в академии. Как только их не называли, подтрунивая над тем, что они всегда ходили вместе. Вместе сидели на парах, вместе обедали и ещё кучу дел делали вместе. Они не были парой — просто друзья. По крайней мере ей очень нравилась эта дружба с парнем, в которой она завидовала сама себе. Он ей нравился и она думала, что так будет всегда. Это убеждение было естественным, как воздух, которым они дышали. Он звал её Мышкин. «Эй, Мышкин, куда намылилась без меня?», «Пока, Мышкин», «Мышкин, захвати и мою тетрадь». Почему «Мышкин»? Всем было любопытно, но этот секрет они не разглашали, как государственную тайну. Он бессовестно чиркал в её конспектах всякое, стоило ей отвлечься. Иногда, пролистывая записи перед зачётами, она натыкалась на эти почеркушки и ругалась, конечно же, не по-настоящему. Придумывала какую «расправу» учинит этому негодяю. Она до сих пор хранила те конспекты, напитанные светом беспечной юности.
После окончания академии они продолжили общаться. Искали работу, временные подработки, с жаром спорили и давали друг другу советы, созванивались и встречались, как только появлялось свободное время. Пока однажды он не исчез. Просто пропал и всё. Сосед по комнате, в которой он жил, ответил, что он собрал вещи, сказал, что нашёл хорошую работу и ушёл. Она не знала где его искать. Жутко злилась, дико волновалась, ждала, что вот-вот позвонит, потом впала в апатию. После апатии ударилась в гиперактивность, даже завела парня, но всё то время слилось в одно мутное пятно, закрывшее свет в её сердце.
«Ненавижу тебя! Чудовище! Не прощу никогда! Только попробуй вернуться, я убью тебя собственными руками!» — чтобы она ни говорила, ничего не помогало и не спасало. Внутри её мира зияла огромная чёрная дыра размером со вселенную, в которую её неудержимо засасывало время. Его не было и она с ужасом осознавала, как много места в ней занимает он со своей улыбкой, со своими непостижимыми глазами, прищуром и вечно торчащей чёлкой. Просто друг, ничего больше. У неё ни с кем больше так не получалось.

Прошло полтора года, бесконечных полтора года прежде, чем раздался звонок и на экране телефона высветилось его имя. Она судорожно смахнула зелёную кнопку.
— Привет, Мышкин, как ты? Поужинаем? Алло! Алло… Слышишь меня? Что со связью?
Она не смогла выдавить из себя ни звука, просто слушала его голос и боялась даже дышать. Это и правда был он. Звонок прервался, затем вновь высветилось его имя, но она сбросила и написала: «Прости, я на совещании, позже наберу». Ей нужно было время, чтобы отдышаться и унять сердцебиение.
Через несколько часов они сидели в одном из «своих» мест и как ни в чём не бывало говорили, говорили и не могли наговориться. Она до самой встречи боялась, что проснётся. Но это и правда был он. Это и правда был не сон.
— Как ты? Чем занимаешься? Где был? Почему не звонил? Что-то случилось тогда? — миллион вопросов, между которыми он виртуозно лавировал, не давая прямых ответов.
— Особо нечего сказать, у меня всё хорошо. Расскажи как сама? — уводил её от разговоров о себе, будто от минного поля. — Есть вещи поинтереснее моей скучной жизни.
— Ладно, можешь не рассказывать, конспиролог несчастный, но предупредить же можно, если уезжаешь. Позвонить, написать. Что? Так трудно?
Он улыбался и говорил всякие глупости.

Тогда он пробыл в городе пару месяцев, а потом снова пропал, как в воду канул. И снова ничего не сказал. Она просто задохнулась. Разбивала умолкший телефон о стену и кричала в подушки. Время стало её самым безжалостным врагом. Она не понимала ничего. Ничего не понимала. Просто смотрела на чёртов экран и ждала, когда там снова засветится его имя. В этот раз она его непременно убьет, покалечит, уничтожит, пусть только объявится!
Пусть только объявится.
Пусть
только
объявится…
Теперь она точно знала, что самая страшная пытка — это пытка временем. Временем, помноженным на неизвестность. Знакомые выходили замуж, рожали детей, разводились, а она жила будто параллельно со всем миром, не пересекаясь. У неё были свои счёты со временем. Иногда ей казалось, что он умер и тогда она рыдала и напивалась в одиночку. Но никогда, даже ночью, не выключала чёртов телефон, по которому звонили все кому не лень, кроме него.

Прошло два года.
— Привет, это я. Есть время встретиться? — всё те же беспечные интонации, то же ощущение, что время обратилось в кротовую нору.
— Да, давай, — и сама ответила так, будто последний раз говорили вчера.

— Тебя разыскивает Интерпол? Ты — шпион? Бандит? Служитель тайного культа?
Она задавала вопросы просто по инерции. Он смеялся и снова ничего не говорил о себе, будто не было этих проклятых лет и всё было по-прежнему. Только глаза стали глубже и складки у губ контрастнее.
— Хорошо, не говори ничего. Но ты мне должен за это время кучу обедов, ужинов, прогулок, поездок, просмотров кино, праздников, дней рождений и всего такого, что мы пропустили. Будешь компенсировать! — прятала за шутками своё отчаяние.
Он поднимал руки и клялся исполнить все её прихоти. Время, проведенное с ним, обнуляло её ужасы, и она оттаивала.

— Ты опять уедешь? — спросила его, будто о самом обыденном, когда они стояли на причале и смотрели на паромы.
— Да, — ответил тоже просто.
— Когда?
— Не знаю.
— Сможешь предупредить?
— Не знаю.
— Понятно.
Она обхватила себя руками, словно внезапно озябла. Они долго молчали. Это было накануне того дня, вернее вечера, в котором она сидела, прислонившись к стене дома на узком тротуаре и злилась.

Ещё некоторое время после её бегства он сидел за столиком почти не двигаясь, и невозможно было понять со стороны, что он чувствует. Что ей ответить, какие подобрать слова мог тот, кто не присвоил себе даже собственную жизнь. 
Он рассчитался и вышел в город, выгуливающий свой самый роскошный наряд — белые ночи. Он любил это время — ночь слаба и кажется, что свет всегда на твоей стороне. Вынул телефон, что-то написал и убрал в карман. Двинулся по улице, долго маяча своей головой, поверх всех прочих.

В её руке моргнул экран. Она отрешённо глнула и поднесла телефон к лицу, прочитала сообщение.
«Не меняй номер, Мышкин». И рапортующий смайлик.
— Что?! Нет!
Она вскочила и побежала в обратную сторону, расталкивая прохожих. «Нет, только не это… пожалуйста… пожалуйста… не сейчас… прошу…» — твердила эти слова, потому что уже всё знала. Поняла мгновенно. Как бы быстро не бежала, она не могла догнать его. Как в бесконечно повторяющемся кошмаре — снова и снова не могла догнать его.
Рванула на себя тяжелую дверь кафе уже зная, что за столиком сидят другие люди. Что его нет не только там, а вообще нигде, куда могла бы добежать. Она осела на пол прямо у двери. Её подхватили, усадили на стул, дали воды. Все силы оставили её в одно мгновение.
— Можно посижу немного… — едва выговорила, и официант участливо закивал.
Время снова оскалилось, как ненавистный жандарм, выкатив весь свой пыточный арсенал. Но теперь она спокойно смотрела ему в лицо. «Чем ещё ты можешь меня напугать?»
Кажется, она поняла, что он хотел ей сказать.
«Не присваивай меня. А я не стану присваивать тебя. И когда мы снова встретимся, это будет самое честное, что может с нами случиться».
 
В мире, где даже любовь имеет цену, честность — единственная роскошь.