ВИЙ по мотивам повести Н. В. Гоголя

Философ Хома Брут
Панночка
Пан сотник / Вий - престарелый, около пятидесяти лет, с седыми усами

Казаки / нечисть:
Явтух -  старый казак.
Спирид -  казак средних лет.
Дорош -  молодой казак




     СЦЕНА 1
     День первый. казаки

Явление 1

Июнь. Поздний вечер. Двор сотникова дома. Казаки трапезничают. Прямо во дворе накрыт большой дубовый стол. Всего на нем вдоволь: галушки, сыр, сметана, вареники и прочая еда, а так же несколько бутылок горилки.
  
  Спирид. Много на свете всякой дряни водится! А страхи такие случаются — ну...
  
  Дорош. Ты, Спирид, правильно говоришь! Ты хорошо говоришь. Явтух, он хорошо говорит.
  
  Явтух. И на что такое говорить? Так уж воля Божия положила. Уже что Бог дал, того не можно переменить..
  
  Дорош. Явтух хорошо говорит. Спирид, Явтух правильно говорит!
  
  Спирид. Я вот что скажу, ребята. А что, братцы, можно ли узнать по каким-нибудь приметам ведьму?
  
  Дорош. Нельзя. Никак не узнаешь; хоть все псалтыри перечитай, то не узнаешь.
  
  Спирид. Можно, можно, Дорош. Не говори этого. Уже Бог недаром дал всякому особый обычай. Люди, знающие науку, говорят, что у ведьмы есть маленький хвостик.
  
  Явтух. (Хладнокровно) Когда стара баба, то и ведьма.

Казаки смеются
  
  Спирид. Так то оно так, Явтух, да не всегда! Бывает и молода девка, а нечистому душу уже посватала!
  
 Дорош. Бывает!
  
 Спирид. Вот хоть бы наша панночка! А она целая ведьма! Я присягну, что ведьма!

 Явтух. Полно, полно! Это не наше дело; Бог с ним. Нечего об этом толковать.

Спирид. Что ты хочешь? Чтобы я молчал? Да она на мне самом ездила! Ей-Богу, ездила! Жинку чуть не извела. Она баба, конечно, дура, но врать не станет. Все жилы повытянула. Глупая баба теперь из хаты выходить боится.

Дорош. По ночам воет, аж кровь стынет. Как бы не панского помету была, так и гнать бы ее батогами да подальше в лес. Вот бы мы тогда зажили!

Явтух. Полно, говорю! Язык прикуси, Дорош, разговорился. Так уж воля Божия положила. Уже что Бог дал, того не переменить.

Дорош. Да что ты такое говоришь, Явтух! От чего воля Божия, раз такая чертовщина творится? Не может быт на такое Божья воля, не иначе как сила нечистая…

Явтух бьет по кулаком по столу с такой силой, что все чарки со звоном подскакивают. Все замолкают. Вдалеке слышится голос. Он приближается. Казаки слушают.
  
  Голос. Несе Галя воду, коромисло гнеться,
А за ней Іванко, як барвінок, в'ється. (2)

- Галю ж моя, Галю, дай води напиться,
Ти така хороша - дай хоч подивиться! (2)

- Вода у криниці, дістань та й напийся,
Як буду в садочку - прийди подивися. (2)

- Прийшов у садочок, зозуля кувала,
А ти ж мене, Галю, та й не шанувала. (2)

- Стелися барвінку, буду поливати,
Вернися, Іванку, буду шанувати. (2)

- Скільки не стелився - ти не поливала,
Скільки не вертався - ти не шанувала.  (2)
  
  Входит Философ Хома Брут, в руках у него две связки книг, вид уставший, но веселый.
  
  Философ. Здравствуйте, панове!
  
  Явтух. Будь здоров, добрый человек.
  
  Дорош. А хорошо поет! Ребята, он хорошо поет, видать, ученый человек.
  
  Явтух. Кто ты есть, ученый человек?
  
  Философ. Хома Брут я, люди добрые. Философ, с Киевской бурсы.
  
  Дорош. Это видно, что ученый человек. Ученого всегда видно. А я - Дорош. Это Спирид. И наш старый Явтух!

 Философ. Эх, славное место тут у вас! Вот тут бы жить, ловить рыбу в Днепре и в прудах, охотиться с тенетами или с ружьем за стрепетами и кролыпнепами! Впрочем, я думаю, и дроф немало в этих лугах. Фруктов же можно насушить и продать в город множество или, еще лучше, выкурить из них водку; потому что водка из фруктов ни с каким пенником не сравнится.

  Дорош. Хорошо говорит пан Хома! Ох, хорошо! Сразу видно, ученый человек!
  
  Спирид. Ладно! Садись с нами, философ. Пора уж и выпить. Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горилка? Наша горилка не с изюмом, не с вытребеньками, а чистая, пенная! Вон как играет, шипит, как бешеная!

Все смеются. Хома Брут охотно садится. Ему наливают. Все пьют.
  
Философ Хороша горилка! (Смеется) Тут бы только нанять музыкантов, то и танцевать можно.

Спирид. А как по латыни горилка? То-то дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горилка! Я думаю, архимандрит не давал и понюхать горилки, а ток крепко стегали березовым и свежим вешняком по всему, что ни есть у казака?

Философ. Да бывало всякое. А вот, ей-Богу, братцы, в животе как будто кто колесами стал ездить. С самого утра вот хоть бы щепка была во рту.

Спирид. Так ты угощайся!

Казаки угощают философа тем, что есть на столе.

Явтух. А скажи, философ. Как тебя нынче в наш хутор занесло? Проездом, аль по делу какому?

Философ. (Ест и пьет) По делу, братцы, по делу. Распространились везде слухи, что дочь одного из богатейших сотников, которого хутор находился в пятидесяти верстах от Киева, в один день то ли больная стала, то ли одержимая, бог ее знает. Я об этом узнал от самого ректора, который нарочно призывал меня в свою комнату и объявил, чтобы я без всякого отлагательства спешил в дорогу, что именитый сотник прислал нарочно людей и возок. Ну я, конечно, объявил, что не поеду. Куда мне, что я, дьяк, что ли какой или врач! А ректор говорит, мол, тебя никакой черт и не спрашивает о том, хочешь ли ты ехать, или не хочешь. Да пригрозил так отстегать молодым березняком, что и в баню не нужно будет ходить. Дал мне книг, о которых пан писал ему и отправил к кибитке. Ну что ж делать? Чему быть, тому не миновать! Сел в брику, да и вот я здесь.
  
  Дорош. А скажи, Философ, чему тебя учат в бурсе? Тому же, что наш дьяк поет, или чему другому?

Явтух. Не спрашивай! Пусть его там будет. Бог уже знает, как нужно; Бог все знает.

Дорош.  Нет, я хочу знать, что там написано в тех книжках ученых. Может быть, совсем другое, чем у дьяка.

  Философ. Значительно большее, друзья мои. То ж наука! Как наша земля устроена, как светила движутся - все написано.
  
  Дорош. (Вскакивает) Нет, я пойду учиться в бурсу! Я хочу все знать!
  
  Спирид. Дорош, не ходи. Куда тебе все знать, чуб треснет!

Спирид, Явтух и Хома Брут смеются.

Явтух. А по мне, это все дрянь, чем набивают головы в вашей бурсе; и академия, и все те книжки, буквари, и философия - я плевать на все это!
  
  Дорош. Нет, я пойду! (Его усаживают на место.) Пойду и узнаю. И сначала узнаю, откуда все бабы ведьмы?

Спирид. Опять он за свое!
  
  Казаки смеются. Внезапно завыли волки. Воцаряется молчание.
    
  Дорош. Господи помилуй мя грешного… Быть беде! Быть беде!
  
  Философ. Чего вы испугались, ребята? Скажите мне.
  
  Спирид. Философ, знай же, что дочка нашего пана, не смотри, что румяная красавица, она есть самая лютая ведьма, каких только свет видел.
  
Дорош. Ей-богу! Скажи, Явтух!
  
  Явтух. Ведьма.

  Философ. Да ну? Разве ж есть ведьмы на свете! Наука давно уж нашла объяснение всему, что на белом свете водится. А я сколько живу, ни одной ведьмы никогда не встречал. Не ровен час наука обнаружит, что и нет их вовсе. А коли и есть ведьма, так мне бы только повстречать одну, я бы ее хвать за хвост, и сам на нее вскочил бы верхом, да гоняла бы по всему белу свету. Слыхал я, как в одном хуторе молодой казак на самом чёрте аж до самого Петембургу летал. Чем же я хуже? Что за казак такой, ежели убоится мелкой нечисти!
  
  
Волки воют ближе и громче. Все натороженно прислушиваются.

  Дорош. Быть беде! Быть беде! Она же чует! Чует, про нее говорят. Вот пройдет сейчас, жилы заноют!
  
  Все замирают, прислушиваются и всматриваются вдаль. Вдалеке проходит едва различимая тень.
  
  Спирид. (Неожиданно) Ну что скажешь, Философ?!
  
  Философ. (Вздрогнув, но быстро взяв себя в руки, смеясь) А скажу я, надо выпить!
  
  Все смеются. Пьют.
  
  Спирид. Испугался?
  
  Философ. Не шути так, брат Спирид! Аж душу свело.

  Спирид. Вот черт принес какого нежного панича! А еще ученый человек, философ!

Спирид и Явтух смеются. Дорош испуганно озирается по сторонам.
   
  Дорош. Это она тянет, тянет из жил-то… Нет другой такой ведьмы ни у кого, а у нас есть!
  
  Спирид. (Серьезно) Это правда, Философ. У нас одних такая ведьма.
  
  Философ. Да с чего ж вы взяли, люди добрые, что она у вас ведьма? Что ж, разве она кому-нибудь причинила зло или извела кого-нибудь?

Явтух. Было всякого…

Дорош. Кто ж не припомнит псаря Микиту, или того …

Философ. А что ж такое псарь Микита?

Дорош. Стой! Я расскажу про псаря Микиту!
   
Спирид. Я расскажу про псаря Микиту.

Дорош. Я расскажу про Микиту, потому что он был мой кум.
  
Явтух. Пусть Спирид расскажет. Расскажи, Спирид.
  
Спирид. Ты, пан Философ, не знал Микиты: эх, какой редкий был человек. Собаку каждую он, бывало, так знает, как родного отца. Теперешний псарь Дорош, что сидит напротив тебя, и в подметки ему не годится. Хотя он тоже разумеет свое дело, но он против него - дрянь, помои.
  
  Дорош. Ты хорошо рассказываешь! Хорошо!
  
  Спирид. Сивухи кварту свистнет вдруг, как не бывало. Славный был псарь! Только с недавнего времени стал он заглядываться беспрестанно на Панночку. Вкляпался ли он точно в нее, или уже она так его околдовала, только пропал человек, обабился совсем; сделался черт знает что; пфу! непристойно и сказать.
  
  Дорош. Хорошо.
  
  Спирид. Как только Панночка, бывало, взглянет на него, то и повода из рук пускает. Разбоя зовет Бровком, спотыкается и невесть что делает. Один раз Панночка пришла на конюшню, где он чистил коня. Дай, говорит, Микитка, я положу на тебя свою ножку. А он, дурень, и рад тому: говорит, что не только ножку, но и сама садись на меня. Панночка подняла свою ножку, и как увидел он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорят, чара так и ошеломила его. Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и куда они ездили, он ничего не мог сказать; только воротился еле живой, и с той поры иссохнул весь, как щепка; когда раз пришли на конюшню, то вместо его лежала только куча золы да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам собою. А такой был псарь, какого на всем свете не можно найти.
  
  Явтух. Все бабы ведьмы.
  
  Дорош. Явтух хорошо сказал. А про Шепчиху ты слыхал, Философ?
  
  Философ. Нет.
  
  Дорош. Э-ге-ге! Так у вас в бурсе, видно, не слишком большому разуму учат. Ну, слушай! У нас есть на селе казак Шептун. Хороший казак! Он любит иногда украсть и соврать без всякой нужды. Но... хороший казак. Его хата не так далеко отсюда. В такую самую пору, как мы теперь сели вечерять… Шептун с жинкою, окончивши вечерю, легли спать, и так как время было хорошее, то Шепчиха легла на дворе, а Шептун в хате на лавке; или нет: Шепчиха в хате на лавке, а Шептун на дворе...
  
  Спирид. И не на лавке, а на полу легла Шепчиха!
  
  Дорош. А в люльке лежало годовое дитя, не знаю, мужеского или женского пола. Шепчиха лежала, а потом слышит, что за дверью скребется собака и воет так, хоть из хаты беги. Она испугалась: ибо бабы такой глупый народ, что высунь ей под вечер из-за двери язык, то и душа войдет в пятки. Однако ж думает, дай-ка я ударю по морде проклятую собаку, авось-либо перестанет выть, и, взявши кочергу, вышла отворить дверь. Не успела она немного отворить, как собака кинулась промеж ног ее и прямо к детской люльке. Шепчиха видит, что это уже не собака, а Панночка. Да притом пускай бы уже Панночка в таком виде, как она ее знала - это еще бы ничего; по вот вещь и обстоятельство: что она была вся синяя, а глаза горели, как уголь. Она прокусила дитю горло и стала пить из него кровь. А напившись, Панночка кинулась к самой Шепчихе, загнала ее на чердак и закусала всю глупую бабу до смерти. Так вот какие устройства и обольщения бывают! Оно хоть и панского помету, да все когда ведьма, то ведьма.

Дорош самодовольно оглядывает слушающих его, достает трубку, табак и начинает приготовлять их к набивке.

Явтух. Много такого натворила ведьма в наших краях, пан философ! Всего и не упомнишь и не расскажешь. К тому в виде скирды сена приехала к самым дверям хаты; у другого украла шапку или трубку; у многих девок на селе отрезала косу; у других выпила по нескольку ведер крови. И все никак не успокоится. Все ей мало злодеяний…

  Философ. Да, ребята… Страшные истории говорите…. Страшные, аж всю душу вывернули…

Вой волков. Казаки снова затихают.

Дорош. Быть беде! Быть беде! Разговорились пьяные, накликали!

Явтух. Ну! Довольно! Разговорились!

Философ. Дорош, друг, дай ка табаку? Теперь и правда люльки покурить хочется…

Дорош. От чего не дать! Хороший табак! А доброму человеку не жалко хорошего табаку.

Философ подходит к Дорошу, берет у него табак, достает свою трубку, начинает набивать ее. Руки плохо слушаются его и трубка падает на пол.

Спирид. Ты смотри, пан философ,  штаны не потеряй!

Спирид и Дорош смеются. Явтух сидит серьезен и мрачен.

Философ. (Поднимая трубку) Не беспокойся, Спирид, не потеряю!

Спирид. А хороша трубка твоя, пан философ! Уж больно хороша для бурсака. Из вишневого дерева. Совсем как моя. Только я свою втридорога купил. Такую теперь еще поискать нужно, уж я то знаю.

Философ. Никогда не знал я ни отца ни матери. Да только люлька эта и осталась в память, что был у меня когда-то отец. Да вот крестик на груди - в память, что была у меня когда-то мать…
  
 Явтух. Ладно. Хватит. Теперь и нам пора расходиться спать. А ты, пан философ, можешь переночевать в сенях или здесь на лавке. Никто тебя здесь не тронет: ночь сейчас теплые, и волк сюда не заходит. Завтра отведем тебя к пану, передашь свои книжки.

Спирид. Это добрая мысль, хорошая мысль…

Философ. Подождите, братцы. Отблагодарить вас хочу. За ночлег, за горилку, галушки. Одно теперь точно знаю, хорошие вы люди, казаки. Хорошие! Для хороших казаков ничего не жалко! Иди сюда, Дорош, я обниму тебя! Вот тебе моя шапка! (Отдает Дорошу свою шапку) Только береги. Самая лучшая шапка! А тебе, Спирид, пояс. На! Держи, держи!

Казаки переглядываются, видят, что Явтух мрачен и серьезен, и не берут подарков.

Философ. И тебе, Явтух, свитку дарю! Хорошему человеку ничего не жалко!

Явтух. Не возьму. И никто не возьмет. Пьян ты, пан философ. Хороший человек, ученый, но пьян.

Философ. Мудрый ты человек, Явтух. Но хоть люльку возьми! Вот уеду я со дня на день, а ты будешь помнить, что бывал тут у вас такой Хома Брут. Бери!

Явтух.(Сурово) Не возьму.  Пойдемте, братцы.
  
 Казаки снова переглядываются и разбредаются спать. Хома небрежно сует трубку в карман и ложится во дворе на лавке, он совсем пьян.


СЦЕНА 2
Ночь первая. Ведьма

Ночь. Не слышно ни воя волков, ни уханья сов, ни присутствия других животных и птиц. Хома Брут ворочается на скамье - ему никак не удается заснуть. Бросив попытки, философ садится.

Философ. А ночь то темная… и тишина такая мертвая… Сейчас бы хорошо бы люльки выкурить…

Философ ищет трубку. Не найдя ее по карманам, он, махнув рукой, усаживается на лавку, осматривается. Воет волк.

Философ. Эх… Ну и жутко тут… Пойти бы в дом…

Философ поднимается со скамьи, предпринимая попытку отправится в сторону сотникова дома. Со скрипом открывается дверь. Хома вздрагивает и останавливается, всматриваясь в темноту вокруг дома. Во двор выходит девушка, босая, в одной только белой сорочке. Она тихо поет.

Панночка. Несе Галя воду, коромисло гнеться,
А за ней Іванко, як барвінок, в'ється. (Смеется)

Философ. Кто ты? Коли дух нечистый, сгинь с глаз; коли живой человек, не в пору завел ты шутку, - что тебе?

Девушка медленно идет мимо Хомы в сторону леса, будто и не видит его совсем, тихо поет.

Панночка. А за ней Іванко, як барвінок, в'ється.

Философ. Вот те на…

Панночка. - Галю ж моя, Галю, дай води напиться,

Панночка поет громче. Она останавливается напротив Хомы, оборачивается, улыбаясь смотрит уже прямо на него.

Философ. Ти така хороша - дай хоч подивиться…

Панночка смеется.

Философ. (Себе) Какие очи… Словно рассвет загорается в них, и блестят золотые главы вдали киевских церквей… Что это? Какое бесовски сладкое чувство… (Панночке, весело) Ти така хороша - дай хоч подивиться!

Панночка смеется.

Панночка. - Вода у криниці, дістань та й напийся,
Як буду в садочку - прийди подивися.

Панночка срывается с места и бежит в сторону леса, жестом зовя за собою философа.

Философ. Эй, ты куда?… Стой!

Словно завороженный, Хома протягивает руку вперед и начинает идти за ней. Панночка смеется и убегает. Долго плутают они по лесу. Хоме кажды раз кажется, что вот-вот он уже догонит ее, но каждый раз Панночка исчезает, смеясь и зовет Хому.

Философ. (Вдруг потеряв Панночку из виду) Наяву ли это, или снится? А хорошо же!

Панночка зовет Хому Брута, и он продолжает движение на голос. Чуть погодя, он выходит на опушку. Панночка стоит там и жестом велит подойти к ней. По началу Хома не решается, но делает один шаг, затем второй и вот уже стоит от прямо перед нею. Панночка молчит, взгляд ее становится серьезным и острым.

Панночка. (Ласково) Спой мне, молодой казак, какую-нибудь песню!

Философ. Какую же тебе песню спеть, моя ясная панночка?

Панночка. (Целует философа) Спой мне, чего душа твоя желает! Спой, чтобы сердце мое очнулось, да затрепетало птицею.

Философ. Я готов на все для тебя, моя панночка!

Панночка. Так ли?

Паннчка целует целует философа и тянет вниз, на подстилку из свежей летней травы.

Вдалеке послышался вой волков. Панночка, услышав вой, резко вскакивает. Она поднимает глаза к небу и вдруг вся начинает дрожать. Философ поднимается, подходит к ней на расстояние пары шагов.

Философ. Эй?

Панночка. Горит! Горит все… Больно!

Философ. Ты чего это?

Панночка. Помоги… жжет все, душу жжет - умру скоро!

Философ. (Себе) Эге-ге, да это ведьма…

Хома делает пятится назад. Панночка начинает читать заклинания на незнакомом языке. Читая, говорит она все громче и отчетливее, дрожь ее становится сильнее, похожей скорее на страшную пляску.

Философ. Словно зовет кого-то… или что-то… Господи помилуй мя…

Панночка резко оборачивается, прекращая говорить заклинания. Панночка начинает идти к Хоме, протягивая к нему руки. Тот крестится, пятится назад.

Философ. Да она же сейчас кинется на меня! Сгинь, ведьма! Сгинь!

Философ делает шаг назад, но панночка, не обращая внимание, идет к нему. Походка ее с каждым шагом становится все больше похожа на дикого зверя, вышедшего на охоту.

Философ. Сейчас факел бы… да заклинание посильнее. Что ж на ум ничего не приходит! Как жаль, что факела нету…

Хома спотыкается о лежащее неподалеку полено, хватает его, но только ведьма делает к нему еще шаг, как в лесу слышится громкий звук шагов и голоса. Несколько чертей с факелами и палками влетают на опушку. Страшный шум.

Философ юркает в бурьян и затихает. Черти, не заметив его обступают ведьму. Та рычит, отбивается. Хома с ужасом наблюдает происходящее, немного выглянув из своего укрытия. В какой-то момент н встречается взглядом с ней. В глазах ее мольба. Философ быстро прячется обратно.

Философ. Ох, лишечко! Да то ж черти! Убьют же… жалко… Это что же я, ведьму жалею? Ты - ведьма, ты хотела тьмы. Ты во тьму и провалилась. Тебя теперь зло берет. Знай, как с нечистым якшаться! И все же жалко девку… Пусть ведьма, но молодая, красивая… Жить да жить…

Хома делает неловкое движение и ветка под его ногой издает громкий хруст. Панночка издает дикие вопли: сначала они угрожающие и нечеловеческие, потом становятся слабее, приятнее, чище, переходят в тихий женский плач.

Панночка. (Внезапно нечеловеческим голосом) Вий узнает! Узнает! Больно мне! (Голос нежнеет, пока не станет совсем девичьим, страдающим.) Ох, как же больно, больно мне… Не могу больше!

Внезапная тишина. Хома медленно вылезает из своего укрытия. Панночка лежит на земле, одна, раскинув руки. На ней нет живого места. Хома подходит ближе отшатывается и валится на землю. Он отползает подальше.

Панночка. (Устремив взгляд к небу) Ох, не могу больше!

Философ. Что ж это делается…

Панночка.  Больно… приведи Вия… больно… жжет все…
  
Философ (дрожит). Вия...
  
Панночка. Страшно как… больно…
  
Философ (хватается за горло). Страшно… Что ж это я, ведьму жалею? Нет… Нет, ведьма, не пожалею тебя, нет! (Хватается за сердце) Быть не может, будто сердца уже вовсе нет у меня…

Хома Убегает



СЦЕНА 3
     День второй. Пан сотник

Явление 1

Двор сотникова дома. Вбегает Философ. Жадно пьет воды из чарки, так долго пьет, что странно становится, куда это в него столько в одного? Напившись, обливает голову, весь облился, отряхивается, летят брызги.
  
  Философ. Боже ж мой... Не по нраву мне такие чудеса. Ох, не по нраву! Сон то сон, а будто наяву все было. Даже руки в земле… (моет руки) А ежели это вовсе не сон был… Сердце до сих пор так и щемит, так и ноет со страху… Однако ж пора и улепетывать с этих мест, коли тут такие чудеса водятся. Еще вчера по приезду приметил я маленькую дорожку, совершенно закрытую разросшимся бурьяном. Сказать казакам, что хочу только прогуляться, а потом тихомолком, промеж хат, да и махнуть в поле… (Хочет уйти.)
  
Входит Спирид.
 
     Спирид. Здорово, Философ! Ты слыхал новость?  

Философ. А? Кто тут? Чего тебе? А-а, брат Спирид!

Спирид. Ты чего это, пан философ? Вид у тебя, будто от самого черта улепётывал!

Философ. Да так, сон дурной, брат Спирид. Всю ночь ворочался, аж с лавки упал.
    
     Спирид. Ну ты даешь! За тобой, видать, глаз да глаз нужен. Того и гляди, еще чего выкинешь.. Ну, так слушай, …

Входит  Дорош. Он сильно обеспокоен.

Дорош. Здорово, братцы! Слыхали ли вы, новость есть!
  
Спирид. Дорош, ты бы еще до обедни поспал, а потом бы пришел со своей новостью. Что там у тебя?

Спирид и Хома смеются.
  
Дорош. Явтух мне сказал только что… Вот он идет!

Входит Явтух.

Дорош. Расскажи, Явтух, расскажи скорее!

        Явтух. Есть новость.
  
  Спирид. Да говори скорее, что стряслось то?
  
  Явтух. Панночка помирает.
  
  Спирид. Господи помилуй…
  
  Пауза. Казаки крестятся.
  
  Явтух. Воротилась сегодня на рассвете вся избитая и, едва имевшая силы добресть до отцовского дома, упала, а когда пан сотник прибежал и поднял ее на свои отцовы руки, то увидали, что рот у Панночки был весь намазан кровью и такой стон издала она, что все, кто слышал его так и обмерли, а когда давали ей пищу и воду, то отталкивала она и только плакала.

Философ. Что же с нею сталось?

Явтух. Никто не ведает. Не нашли в округе ни зверя, ни человека, кто способен был бы такое сотворить. Теперь невесть час отдаст Богу душу.

Говоря, Явтух пристально смотрен на философа.
  
  Философ. Ну, до свиданья, ребята-товарищи! Я пошел! Вот, книги, которые передал пан ректор, вы отнесите их пану сотнику, а мои дела тут и закончены.
  
  Явтух. Нет, пан Философ, не прощай пока. Перед смертным часом изъявила желание она, чтобы отходную по ней и молитвы в продолжение трех дней после смерти читал один из киевских семинаристов: Хома Брут.
  
  Философ. Я?
  
  Явтух. Самолично того пожелала, а пан наш все выполнит ради своей любимой дочки. Прежде, чем ты приступишь, пан Сотник самолично желает переговорить с тобой. Сейчас к нему пойдешь, а ночью приступишь.
  
  Спирид. Ты, пан философ, не волнуйся, если ученый человек, то и... простоит как-нибудь три-то ночи!
  
  Явтух. А что ж не простоит, простоит! Вон казак-то какой!
  
  Спирид. Вот это хорошие слова! Иль ты испугался ведьмы?

Дорош крестится.
  
  Философ. Простоять-то, конечно, можно… от чего не простоять… да и дело-то это в общем плевое, простоять… над гробом… что ж я, не казак?
  
  Явтух. Казак простоит.
  
  Философ. Казак простоит…
  
  Явтух. И простоишь. А теперь пойдем, проводим тебя в панов светлицу.
    
  Хома. Что ж делать… Чему быть, тому не миновать!

Уходят


Явление 2

Дом Сотника. Пан сидит за столом подперши руками голову. Хома и казаки почтительно остановились у дверей. Пан сотник кивает и казаки покидают светлицу, оставив ному Брута с ним наедине.

Голоса. Умерла! Панова дочь умерла! Отдала Богу душу грешную! Умерла панночка!

Пан. (сурово) Кто ты, и откудова, и какого звания, добрый человек?

Философ. Из бурсаков, философ Хома Брут.

Пан. Философ Хома Брут… А кто был твой отец?

Философ. Не знаю, вельможный пан.

Пан. А мать твоя?

Философ. И матери не знаю. По здравому рассуждению, конечно, была мать; но кто она, и откуда, и когда жила — ей-Богу, не знаю.

Пауза

Пан. Как же ты познакомился с моею дочкою?

Философ. Не знакомился, вельможный пан, ей-Богу, не знакомился. Еще никакого дела с панночками не имел, сколько ни живу на свете. Цур им, чтобы не сказать непристойного.

Пан. Отчего же она не другому кому, а тебе именно назначила читать?

Хома пожимает плечами

Философ. Бог его знает, как это растолковать. Известное уже дело, что панам подчас захочется такого, чего и самый наиграмотнейший человек не разберет; и пословица говорит: «Скачи, враже, як пан каже!»

Пан. Да не врешь ли ты, пан философ?

Философ. Вот на этом самом месте пусть громом так и хлопнет, если лгу.

Пан. (грустно) Если бы только минуточкой долее прожила ты, то верно бы, я узнал все. «Никому не давай читать по мне, но пошли, тату, сей же час привези бурсака Хому Брута. Пусть три ночи молится по грешной душе моей. Он знает...» А что такое знает, я уже не услышал. Она, голубонька, только и могла сказать, и умерла. Ты, добрый человек, верно, известен святою жизнию своею и богоугодными делами, и она, может быть, наслышалась о тебе.

Философ. Кто? я? Я святой жизни? Бог с вами, пан! Что вы это говорите! да я, хоть оно непристойно сказать, ходил к булочнице против самого страстного четверга.

Пан. Ну... верно, уже недаром так назначено. Ты должен с сего же дня начать свое дело.

Философ. Я бы сказал на это вашей милости... оно, конечно, всякий человек, вразумленный Святому Писанию, может по соразмерности... только сюда приличнее бы требовалось дьякона или, по крайней мере, дьяка. Они народ толковый и знают, как все это уже делается, а я... Да у меня и голос не такой, и сам я — черт знает что. Никакого виду с меня нет.

Пан. Уж как ты себе хочешь, только я все, что завещала мне моя голубка, исполню, ничего не пожалея. И когда ты с сего дня три ночи совершишь, как следует, над нею молитвы, то я награжу тебя; а не то — и самому черту не советую рассердить меня. Ступай за мною!

«В углу, под образами, на высоком столе лежит тело умершей, на одеяле из синего бархата, убранном золотою бахромою и кистями. Высокие восковые свечи, увитые калиною, стоят в ногах и в головах, изливая свой мутный, терявшийся в дневном сиянии свет».

Пан. Я не о том жалею, моя наимилейшая мне дочь, что ты во цвете лет своих, не дожив положенного века, на печаль и горесть мне, оставила землю.

Философ. Вельможный пан, я…

Пан. Я о том жалею, моя голубонька, что не знаю того, кто был, лютый враг мой, причиною твоей смерти и поругания. И если бы я знал, кто мог подумать только оскорбить тебя или хоть бы сказал что-нибудь неприятное о тебе, то клянусь Богом, не увидел бы он больше своих детей, если только он так же стар, как и я; ни своего отца и матери, если только он еще на поре лет, и тело его было бы выброшено на съедение птицам и зверям степным. Но горе мне, моя полевая нагидочка, моя перепеличка, моя ясочка, что проживу я остальной век свой без потехи, утирая полою дробные слезы, текущие из старых очей моих, тогда как враг мой будет веселиться и втайне посмеиваться над хилым старцем… Но полно, говори, что хотел?

Философ. Пан, я… (пауза) Три ночи как-нибудь отработаю…

Пан. Вот и хорошо. Я не сомневался в тебе, пан философ.

Пан сотник указывает философу на место в головах умершей, перед небольшим налоем, на котором уже лежат книги и уходит. Философ берет в руки одну из книг, листает, находит подходящую молитву, читает, избегая смотреть на усопшую

Философ. Святы;й Бо;же, Святы;й Кре;пкий, Святы;й Безсме;ртный, поми;луй нас (крестится с поясным поклоном)

Хома бросает взгляд на умершую и застывает. Простояв не шелохнувшись некоторое время, он делает несколько шагов, подходя к гробу.

Философ. Как живая… Какая резкая и вместе гармоническая красота. Чело, прекрасное, нежное, а брови - ночь среди солнечного дня… Уста - рубины, готовые усмехнуться…  Да ей-богу, будто она и не умирала вовсе! От чего в чертах этих что-то страшно пронзительное? От чего лицо ее кажется мне таким …

Философ осторожно убирает с лица мертвой прядь волос и в страхе отскакивает от гроба

Философ. Ведьма! 

Хома резко отворачивается.

Философ. (Громко) Святы;й Бо;же, Святы;й Кре;пкий, Святы;й Безсме;ртный, поми;луй нас*. Сла;ва Отцу; и Сы;ну и Свято;му Ду;ху, и ны;не и при;сно и во ве;ки веко;в. Ами;нь. (читает трижды, с крестным знамением и поясным поклоном) .

Входит Явтух.

Явтух. А ну, пан Хома! Теперь нам пора идти к церкви.

Входят Дорош, Спирид и пан сотник. С помощью Хомы брута, казаки поднимают гроб с покойницей на плечи, несут его к выходу. Пан сотник идет во главе траурной процессии.




СЦЕНА 4
Ночь вторая и первая из назначенных

Церковь.  Казаки, пан сотник и философ приносят гроб, уходят. Хома один. Осматривается, стараясь держаться как можно дальше от покойницы.

Философ.  Что ж, чего тут бояться? Если по науке, то мертвец, он и есть мертвец, можно сказать, предмет лежачий и ничего больше... да и Бог не допустит!

Слышится слабый стон… Хома оглядывается, но все еще боится подойти к гробу и спешит к крылосу. Философ видит несколько связок церковных свечей.

Философ. А это хорошо! Нужно осветить всю церковь так, чтобы видно было, как днем.

Философ прилепляет свечи ко всем иконам. В церкви становится светло. Видно, как заброшена она, как глухо и мрачно вокруг.

Философ. А тепло стало, однако, светло… Теперь то уж точно бояться нечего. Да и чего бояться ученому человеку. Ясно ж, что не может быть на свете ведьм да нечистой силы. А если бы и есть, то Бог не допустит, чтобы в церкви такие чудеса творились.

Хома, сам того не понимая, ходит все ближе к гробу.

Философ. Зачем смотреть? Одним глазком только. Мертвая ведь она. Не встанет же, ежели посмотрю. Одним глазком только.

Хома подходит к гробу и смотрит, и жмурится, схватившись за сердце.

Философ. Такая страшная, сверкающая красота!

Он отворотился и хотел отойти, но взглянул еще раз.

Философ. Чего бояться? Ведь она не встанет из своего гроба, потому что побоится Божьего слова. Пусть лежит! Да и что я за казак, когда бы устрашился? Ну, выпил лишнее да привиделось всякого — оттого теперь и показывается страшно. А она то будто глядит на меня … С закрытыми глазами глядит… в самую душу. Тьфу, ведьма.

Хома поспешно отходит к крылосу, разворачивает книгу.

Философ. Эх, жаль, что во храме Божием не можно люльки выкурить! (Достает табак) А понюхать табаку: эх, добрый табак! Славный табак! Хороший табак!

Философ снова разворачивает книгу, листает, находит нужную молитву и на этот раз начинает читать самым громким голосом, посматривая искоса на гроб.

Философ. Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое. Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его. Не убоишися от страха… от страха... не убоишися… (Пауза) Вот, вот встанет! вот поднимется, вот выглянет из гроба! (Пауза) Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия, от сряща, и беса полуденнаго. Падет от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится, обаче очима твоима смотриши, и воздаяние грешников узриши... Что, если подымется, если встанет она?

Продолжает петь громче.

Философ. Яко Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище твое. Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему... А если встанет? ...телеси твоему... яко Ангелом Своим заповесть о тебе… Ну, если подымется?.. ...сохранити тя во всех путех твоих. На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступити, и попереши льва и змия. Ну, если подымется?..

Панночка приподнимает голову. Философ отворачивается, но сразу снова глядит на гроб. Панночка уже сидит в нем. Философ отводит глаза, в книгу.
  
  Философ. Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко нозна имя Мое.
  
 Философ снова глядит на гроб. Панночка уже встала и идет по церкви с скрытыми глазами, расправляя руки, как бы желая поймать кого-нибудь.
  
  Философ. (Едва слышно) Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби...
  
  Панночка идет па голос. Философ чертит мелом круг вокруг себя. Панночка останавливается у самой черты, не может переступить ее. Пауза.
  
Философ. (Читает громче, стараясь не глядеть на покойницу) …с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое.
  
  Панночка томится у самой черты.
  
 Философ. К кому возопию, Владычице?! К кому прибегну в горести моей, аще не к Тебе, Царице Небесная? Кто плач мой и воздыхание мое приимет, аще не Ты, Пренепорочная...
  
  Панночка открыла глаза, зарычала.
  
 Философ. Пренепорочная!! Надеждо христиан и прибежище нам грешным!!
  
  Панночка пошла по церкви с распростертыми руками ища философа.
  
 Философ. (Приободрился.) Кто паче Тебе в напастех защитит? Услыши убо стенание мое, и приклони ухо Твое ко мне... (Панночка погрозила в его сторону пальцем.) ...ко мне, Владычице Мати Бога моего, и не презри мене, требующаго Твоея помощи... (Панночка "потеряла" Философа.) Уф, пронесло пока что, аж живот свело. (Панночка безошибочно ринулась к Философу.) Верую!! во сдинаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым! (Панночка опять "потеряла" Философа.) Верую! Верую...
  
  Панночка подошла к гробу, склонилась над ним.
  
 Философ. (Облегченно.) Верую... Что делает… неужто плачет она?…
  
В церкви воцаряется мертвая тишина.
    
 Философ. Да плачуся о гресех моих!! К кому бо прибегну повинный аз, аще не к Тебе, упованию и прибежищу грешных!
  
  Панночка поднимает голову, прислушивается. Она снова идет на голос.
  
 Философ. О, Владычице Царице Небесная! Ты мне упование и прибежище, покров и заступление и помощь!
  
  Панночка у самой черты пристально смотрит прямо на Хому. Она действительно плачет. Она протягивает руку, но натыкается на «заслон».
  
 Философ. Царю Небесный! Младенец Христос Пресветлый! Что делать, погляди! Дитя Пресвятое! Отведи ручками своими чистыми мрак этот. Господи, не знаю больше слов к Тебе! Господи, где взять слова к Тебе, чтоб Ты услышал меня? Иссякла душа, Господи! Слабеет мой крик к Тебе, Господи!
  
  Панночка рычит.
  
 Философ. Защити меня! Защити меня! Защити меня!
  
  Панночка визжит, прижав кулачки к вискам. Философ кричит вместе с ее визгом.
  
 Философ. Защити меня! Защити меня! Защити меня!
  
Хома закрывает голову руками, зажмуривает глаза. Крик петуха. Световой переход. Хома поднимает голову. Панночка лежит в гробу.



СЦЕНА 5
День третий

Двор сотникова дома. Философ Хома Брут сидит за столом, к еде не притрагивается. Рядом сидит Дорош.
  
  Дорош. Пан Философ...
  
  Философ не реагирует.
  
 Дорош. Пан Философ, ну будет тебе, уже ведь солнышко взошло, слава Богу. А ты целенький тут сидишь.
  
  Философ не реагирует.
  
 Дорош. А то, может, поешь немного? Нехорошо, когда человек пустой сидит.
  
  Философ не реагирует.
  
  Дорош. Вон, коржики с салом хорошие есть... Горилка панская, добрая. А, пан Философ?

Входят казаки

Явтух. Ты чего, пан философ, все так и сидишь? С утра с самого все сидишь.

Философ. (Вдруг очнувшись) Здорово, братцы! А что вы пришли? Хороший сегодня день, длинный и до вечера еще далеко, солнце-то вон стоит, высоко.

Явтух. Спирид, налей ка горилки пану философу. Кажется он в себя приходит. (Хоме) Ну, братец, рассказывай, как все было?

Философ. Читать я больше не пойду, братцы. Пощадите, ей-богу не пойду больше читать! Все правды, что про панночку говорят. Ведьма она, да такая, что живым не отпустит.

Спирид. Ну, ведьма - не ведьма, а я вот все что думаю, отчего же она не другому кому, а тебе именно назначила читать? Вот где чудеса то!

Философ. Говорил уже пану, Бог его знает, как рассудить, никогда не встречал я прежде панночки. Да и где мне? Она здесь, а я в Киеве.

Явтух. Да уж и то правда. Панночка - девка красивая. Такую раз увидишь, уже из головы не выбросить никогда. Раз бы увидел - вовек не забыл бы. Бурсаки - народ свободный, к тому же веселый, до горилки охотный. Может, бывал уже в наших краях, да не помнишь, пан философ?

Философ. Но, ей Богу, никогда не проезжал здешний хутор и не встречал Панночки. Неужто не вспомнил бы, если бы встречал? Только ночью прошлой уж какие страшные чудеса творились. Решил я, что сон приснился, на хмельную голову чего только не привидится. Да так бы и думал, кабы этой ночью своими глазами не видел, как ведьма в церкви бродит.

Явтух. Ну, говори, говори, пан философ.

Философ. Да… были всякие чудеса, что и не расскажешь словом.

Явтух. А ты покумекай, пан философ, ты человек грамотный, авось слова то и подберешь.

Философ. (Обреченно) Не подберу… Отпустите меня, ребята, на волю!

Явтух. Не можно.

Философ. Сирота я, братцы. Нет у меня ни отца, ни матери во всем белом свете. Отпустите на волю, зачем я вам?

Явтух. Не можно.

Спирид. Да ты, брат, не пугайся, говори, как есть. Мы ж так, интересу ради спрашиваем. У тебя здесь врагов нету.

Хома пытается встать, Казаки усаживают его на место. Они наливают еще горилки. Ставят перед Хомой. Он послушно пьет.

Явтух. Мы, пан философ, вот что думаем. Панночка ж ночью той вернулась, вся избитая. То ли зверь ее искалечил, то ли черт какой, но одно ясно, человек такого не смог бы сделать. У нас тут места такие, иной раз и не знаешь, кого повстречаешь в пути. Но никогда такого не бывало, чтобы такое зверство случалось. Дело ясное, ты тут человек новый, порядков местных еще не разумеешь. Но ежели есть что рассказать, ты нам расскажи, лучше будет.

Философ. Н-нечего рассказать, братцы! Ей богу, нечего.

Явтух. А ты подумай, пан философ, повспоминай. Ибо если ведьма позвала, значит выбрала она тебя. И нет больше иного пути, кроме как исполнить ее волю. А она просто так никого не выберет. Значит, причина есть.

Философ обреченно молчит

Спирид. Коль ведьма дьяволу отдалась, но не спустит он ее гибели, явится тому, у кого совесть не чиста. И тут уж даже бог не поможет. Ты лучше нам расскажи, как есть все. Глядишь, мы поможем.

Философ. К-как поможете?

Спирид. Вот! И правильно! Совсем другой разговор. (Наливает Хоме еще)

Философ. Нечего говорить, братцы! Ей-богу нечего!

Явтух. Тьфу ты, опять за свое. Хорошо. Не хочешь говорить, тогда мы тебе расскажем. Расскажем, как оно будет дальше. А дальше будет вот как: либо сам ты нам сейчас все рассказываешь и мы вместе идем к пану Сотнику. А там уж замолвим за тебя словечко, ведь когда человек с нами по-хорошему, так ведь и мы всегда по-хорошему с ним обходимся.  Поговорим, все обсудим. Тебя никто пальцем не тронет. Либо, ты на своем стоишь и мы тебе, конечно, верим, что нам еще остается? И ты с чистой совестью идешь читать в церковь. Читаешь себе спокойно еще две ночи, как полагается, получаешь обещанную плату и вперед, до Киеву. Ведь коли совесть чиста, то ничего с тобою не станется. Две ночи и все.

Философ.  Пощадите, братцы, ей-богу не пойду больше! Не могу больше читать! Хорошо, расскажу. Все, как видел, расскажу. Видел я той ночью, на утро после которой панночка ваша домой вернулась изувеченная, что в ведьму черти батогами исходили. Всю исходили, до смерти. А читать стал, таки вижу, что ведьма та и есть панночка. Все правда, что про нее говорят!

Спирид. Так то и видел?

Философ. Ей-Богу, как вас сейчас вижу. Исходили ведьму палками, да помирать бросили. Может и убили бы, да, кажется, я их спугнул, или еще кто.

Казаки переглядываются, наливают еще горилки. Ставят перед Хомой. Он послушно пьет. Повисает молчание, прерываемое смехом старого Явтуха.

Явтух. Тьфу ты, пан философ. Расскажешь тоже. Неужто поверил ты спьяну в  россказни про ведьму? Бредни это все да легенды местные.

Философ. (Обреченно) Так ведь ты сам рассказывал.

Явтух. Ну, рассказывал. Какой казак не любит хорошей байки. Ты тут человек новый, порядков местных не знаешь. Кто ж мог подумать, что пан философ у нас такой впечатлительный.

Казаки смеются. Хома растерян.

Спирид. Ты бы видел себя, пан философ! Ты бы со скамьи встал только если б свалился с нее. Куда тебе было по лесам бродить! На хмельную голову чего только не привидится, да только сон все.

Философ. Нет, братцы! Не может такое привидеться. Все про ведьму правда. Будь моя воля, не вернусь никогда в ту церковь. Отпустите меня, ребята, на волю!

Явтух. Не можно.

Философ. Сирота я, братцы. Нет у меня ни отца, ни матери во всем белом свете. Отпустите на волю, зачем я вам?

Явтух. Не можно.

Спирид. Да ты, брат, не пугайся. У тебя здесь врагов нету. Пойдем ка мы тебя проводим. Пора работать.

Явтух. Пора идти, Философ.
  
Философ. Что ты, Явтух, что ты!
  
Явтух. Увильнуть здесь уже некуда. Идем.
  
Философ. Что ж увиливать... Бурсак вилять не станет... бурсак не баба... Рано еще, Явтух!
  
 Явтух. Самое время. Пока дойдем, стемнеет. А там, возле церкви сам черт ногу сломит. Так заросло все, что ежели сейчас не выйдем, то и переломаем себе шеи в тех дебрях.
  
  Философ. А давай, Явтух, я один пойду.
  
  Явтух. Не можно.
  
  Философ. А зачем вам ходить, ребята? Там и вправду деревьев навалило с тех еще бурь, что за сто лет до нас отгремели, да и новые наросли, а лопухи вот такие, а я знаю дорогу, я там был...
  
  Явтух. Не можно. Улепетнуть думаешь, пан философ? Напрасно! Тут не такое заведение, чтобы можно было убежать.

Спирид. Да и дороги, как видишь, для пешехода плохи. Ты не спеши. Выпей еще да и пойдем к церкви.

  Воет волк.
  
  Философ. Волк...
  
 Дорош (слушает). Кажется, как будто что-то другое воет: это не волк.

Явтух. Помолчи, Дорош. (Казакам.) Смотрю, Философа проводить надо под руки...
  
Казаки подступают к Философу, хватают под руки и волокут со двора.
 
 

СЦЕНА 6
Ночь третья и вторая из назначенных

Церковь. Ночь. В церкви снова зажжены все свечи. Гроб с покойницей стоит на своем месте. Крышка открыта..

Философ. Что же, теперь ведь мне не в диковинку это диво. Оно с первого разу только страшно. Да! Оно только с первого разу немного страшно, а там оно уже не страшно; оно уже совсем не страшно. Буду читать, не подымая от книги своих глаз и ни на что не буду обращать внимания. Хочет чертовская сила беситься, пусть бесится, а я богоугодное дело делаю, меня Бог защитит. Прошлую ночь защитил же меня Бог. Значит, и в эту ночь защитит…

Хома поспешно чертит вокруг себя круг мелом. Начинает читать

Философ. Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Аминь.
Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе.
Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша…
Пауза. Философ вынимает из кармана рожок с табаком, поднимает глаза и отшатывается. Труп уже стоит прямо перед ним на самой черте не шелохнувшись. Панночка рычит и вскидывает руки, будто что-то ищет, но глаза ее не видят философа.

Философ. … очисти ны от всякия скверны… спаси…  спаси, Блаже, души наша…

Панночка начинает шептать слова. Сначала они слабо различимы, словно она творит заклинания. Шепот панночки становится отчетливее и заполняет собой все пространство. Кажется, что он доносится изо всех углов, будто сами образа вторят ее чертовскому шепоту.

Философ. Защити меня, Господи! Защити меня!

Панночка. (Кричит) Не могу больше!

«Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как бы от множества летящих крыл. Хома Брут слышал, как бились крыльями в стекла церковных окон и в железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу и как несметная сила громила в двери и хотела вломиться».

Панночка. Не жалеешь, философ! Не жалеешь!

Философ. Что тебя жалеть-то! Сама ты пришла! Я тебя и пальцем не тронул! Сгинь, ведьма!

Панночка. Не сама судьбу выбрала… не сама смерти просила… ты знаешь!

Философ. Не убоюсь тебя, ведьма!

Панночка. Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и без души людей, да пан философ?

Образа колыхаются от внезапного сильного ветра, почти что падая со стен церкви.

Философ. Сама припустила к себе сатану, а моя душа с словом Божием.

Панночка. Так ли?

Философ. Так! Отче наш, Иже еси на Небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на Небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго…

Панночка. (Рычит) от лукавого!

Философ. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас! Защити меня, Господи! Защити меня! Защити меня!

Отдаленный крик петуха. Хома с выпученными глазами, прикрываясь молитвословом, словно шитом, стоит, весь дрожа. Дверь отворяется, входят казаки. Казаки толкают Хому, пытаясь привести его в чувство. Казаки толпятся вокруг него, вопросительно сверля его взглядом.

Спирид. Пан философ, пан философ!

Явтух. Оставь его, Спирид. Пусть расскажет, что здесь произошло.

Философ. Много на свете всякой дряни водится! А страхи такие случаются — ну... (махнул рукой)

Дорош. Ай-ай-ай! Что это с тобою?

Философ. Как что?

Дорош. Да ты весь поседел!

Спирид. Эге-ге! Да он правду говорит! Ты точно поседел, как наш старый Явтух.

Философ. Пойду сейчас же к пану, расскажу ему все и объясню, что больше не хочу читать. Пусть отправляет меня сей же час в Киев.

Философ спешно уходит в сторону Сотникова дома. Казаки переглядываются и уходят другой дорогой.


СЦЕНА 7
День четвертый. ПАН СОТНИК

Дом пана сотника. Пан сотник сидит за столом. Входит Хома, останавливается в дверях.

Пан. Здравствуй, негоже, проходи, садись.

Философ. Благодарю, вельможный пан, постою.

Пан. Садись.

Философ послушно садится.

Философ. Вельможный пан…

Пан. Что, как идет у тебя? Все благополучно?

Философ. Благополучно-то благополучно… Такая чертовщина водится, что прямо бери шапку, да и улепетывай, куда ноги несут.

Пан. Как так?

Философ. Да ваша, пан, дочка... По здравому рассуждению, она, конечно, есть панского роду; в том никто не станет прекословить; только не во гнев будь сказано, упокой Бог ее душу...

Пан. Что же дочка?

Философ. Припустила к себе сатану. Такие страхи задает, что никакое Писание не учитывается.

Пан. Читай, читай! Она недаром призвала тебя. Она заботилась, голубонька моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное помышление.

Философ. Власть ваша, пан: ей-Богу, невмоготу!

Пан. Читай, читай! Тебе одна ночь теперь осталась. Ты сделаешь христианское дело, и я награжу тебя.

Философ. (решительно) Да какие бы ни были награды... Как ты себе хочь, пан, а я не буду читать! Черти что творится вокруг.

Пан. Читай читай, коли живым уйти хочешь.

Философ. Что Вы такое говорите?

Пан. Вопрос меня один гложет, пан философ… Почему призвала тебя дочка моя? Ни с кем говорить не хотела, с тебя одного привести требовала, да так, что последним словом ее твое имя было. А теперь говоришь, страхи задает!

Философ. Откуда ж мне знать, вельможный пан?

Пан. Вижу, мне это было послание. Так сказать хотела, кто убил…

Философ. Убил?

Пан. Да, на том все и сходится.

Философ. Так… кто же… убил?..

Пан. Как кто убил? Да уж известно кто. Ты и убил, пан философ.

Философ. Да я же дочери вашей никогда не видел ранее, вельможный пан! Не я убил!

Пан. Хорошо говоришь, пан философ: не я да не я. А кто ж, если не ты?

Философ. Не понимаю, вельможный пан…

Пан. Что ты не понимаешь? Думаешь, не знаю я, что ты во дворе на скамье спал, в ночь, когда дочка моя избитая пришла? Вусмерть пьяный, говорят, что себя не помнил. Так я знаю! Казаки рассказали, как было: как пил ты, как про дочку мою расспрашивал. Я с тобой говорить хотел по иному, да голубка моя тебя спасла, уж не знаю почему.
 
Философ. Как спасла?

Пан. Три ночи эти волею своей тебе пожелала. Знаешь ли ты, что такое хорошие кожаные канчуки?

Философ. Как не знать…

Пан. Да. Только ты не знаешь еще, как хлопцы мои умеют парить! У меня прежде выпорют, потом вспрыснут горилкою, а после опять. Вот только я с тобой пока по-хорошему говорю с тем, чтоб уже всё сказать и дело повести на открытую.

Философ. Да что ж вы такое говорите, пан! Это не я убил! Сами же говорите, мертвецки пьян я спал в ту ночь, мог ли я?
 
Пан. Как раз ты и убил, больше некому. Ты сознайся, бурсак. Тебе самому легче станет. Все предсказуемо, и оба мы знаем, что правду я найду, а если потребуется - выбью. (Долгая пауза) Хороший ты казак, пан философ, человек хороший, добрый. Но если девушку молодую находят в лесу, посрамленную и избитую, то ты должен понимать, поему мне приходится быть столь… внимательным, и почему неможно тебе не читать по ней и неможно вернуться в Киев. От исхода нашего с тобой разговора зависит не только твое будущее, ты же это понимаешь…

Философ молчит.

Пан. Говори, зачем в ту ночь в лес ходил?

Философ молчит.

Пан. Как дочку мою из дому увел?

Философ молчит.

Пан. Что говорила тебе перед смертью? Отца звала? Просила пожалеть? Плакала?

Философ. (еле слышно) Плакала…

Пан сотник долго вглядывается в лицо философа. Оба молчат. Пан сотник закуривает трубку, дым от которой словно застилает все вокруг. Спустя какое-то время, пан встает и отходит.

Пан. Узнаёшь?

Пан бросает на стол перед сомой большую палку, одна сторона которой измазана в крови.

Философ. (Дрогнувшим голосом) Что это?

Пан. А то ты не знаешь? Вчера принесли казаки из лесу. Всю ночь искали зверя, что способен такое сотворить. Медведя искали, волка, кабана, а что нашли…

Философ. Кровь… Это ее кровь?

Пан. Чья же, если не ее. Жаль рука твоя вся не отсеклась и не осталась на ней, то не стал бы разговоров вести.

Философ. Не может там одна быть…

Пан. Не может одна? От чего же? Как раз одна и была. Иль кто еще тобой был в лесу?

Философ. Не может так быть… (неожиданно оживившись) Это ничего не доказывает. Я видел только! Схватил, но бросил потом, духу совсем не было…

Пан. (Задумчиво, будто смакуя реплику) Не доказывает… Хорошо.

Пан сотник достает из небольшого сундука под столом узелок и бросает его на стол.

Пан. Развязывай.

Хома Брут послушно развязывает узелок. Руки его предательски дрожат.

Пан. Доставай, что там положено.

Хома Брут послушно достает из узелка его содержимое. В узелке лежит его философа трубка.

Пан. Твое?

Философ. (Сокрушенно) Мое… Статься…

Пан. Ты был в лесу в ту ночь?

Философ. Был.

Пан. И видел там дочку мою?

Философ. Видел.

Пан. Говорил с ней?

Философ. Говорил, но…

Пан. И убил.

Философ. Нет. Не убил. Не я!

Пан. Не ты, говоришь? Кто еще был?

Философ. Не я, ей-богу не я…

Пан. Я слушаю…

Философ. Припустила к себе сатану дочка ваша, добрались до нее черти. С батогами, с факелами, рогатые! Видно, сам нечистый ее так к себе призвал, так и растерзали ее черти…

Пан. (грозно стукнув кулаком по столу) Слушай, философ! Я не люблю этих выдумок. Ты можешь это делать в вашей бурсе. А у меня не так: я уже как отдеру, так не то, что ректор (пауза) А давай ка я тебе расскажу, как выходит все было. В ночь, что приехал ты, ел мой хлеб, пил мою горилку, да расспрашивал про дочку мою, в ту ночь голубонька моя, истерзанная болезнью вышла. Не знаю, что хотела она, быть может, на звезды хотела взглянуть, чувствовала что-то. Вышла она во двор, а тут и ты: лих, весел, пьян. Бог знает, что тебе в голову взбрело, это ты сам мне расскажешь, но увидев дочку мою, увел ее в лес, подальше от отцовских очей. Там и погубил.

Философ сокрушенно качает головой.

Пан. Что скажешь, бурсак? Аль возразишь что?

Философ. Что сказать, пан? Я все сказал. Все, что знал, сказал, как есть. Зачем допрашиваете, коль говорите, что знаете, что я убил, коль судьбу мою уже решили? Запороли б уже до смерти, и дело с концом?

Пан. Знаю то знаю, но на душе у меня не спокойно. Дочка просила по ней три ночи читать, значит, будешь читать. Молись, что тогда понятна станет воля ее. Ступай, ступай! Исправляй свое дело! Не исправишь — не встанешь.

Философ уходит.


СЦЕНА 8

Философ мрачный выходит из светлицы во двор. Во дворе в этот час ни души.

Входит Дорош

Дорош. Пан философ!

Философ. Чего тебе, Дорош? Ежели решил меня еще о бурсе расспросить, то не в настроении я. Оставь, дай последний денек на свет белый наглядеться..

Дорош. Нет, пан философ, я тебя специально искал, по другому делу. Я с дозволения старого ключника имею иногда вход в панские погреба. Вот, вытащил сулею доброй сивухи, пойдем выпьем по чарке?

Философ. Оставь меня, Дорош. Недосуг мне…

Дорош. Я что сказать хотел, пан философ, верю я тебе. Верю про то, что ты про чертей говорил. Хорошо ты говорил. Ей-Богу, все правда, что про панскую дочку рассказывают. Это тебе Спирид и Явтух сказали, что не правда, но сами они про нее такие чудеса говорят, что кровь в жилах так и стынет.

Философ. Так что ж они пану сотнику не скажут, что не мог я дочку его извести? Что все правда, что она ведьма, и что нечистая сила ее сама к себе призвала?

Дорош. А так ли не мог?

Философ. Не мог, Дорош. Я всю жизнь никому никогда зла не делал. Не было у меня отца, меня даже шашку держать некому было научить. Что это за казак, который и шашки держать не умеет…

Дорош. Так чтоб девку то извести и шашки держать не нужно… А выпил ты тогда много, разве ж всего упомнишь, когда столько горилки выпьешь?

Философ. Помню, Дорош, все как сейчас помню, да только кому это теперь надобно…

Дорош. А каковы они из себя, черти то, такими, как дьяк рассказывает?

Философ. Страшные они, Дорош. Нечего тебе и знать. С батогами, с факелами… Даже вспоминать страшно. А она какова… как кричала она, как плакала… никогда не слышал я, чтобы человеческое существо могло кричать так… А мне жалко ее. Себя бы так не пожалел, как ее жалею… Будто бы и правда сам ее на убиение обрек.

Дорош. Так все таки говоришь, что ты обрек?

Философ. Я когда в еще бурсе был, один монах меня таким заклинаниям научил, что любая ведьма, любой черт лишь заслышав наутек кинется. А я не сумел, не сказал. Меня тогда страх так обуял, что ни слова не вымолвить…

Дорош. И что же ты, так пану все и сказал?

Философ. Так и сказал. Как было не сказать? Только не поверил он, говорит, выдумки все.

Дорош. Не можно, пан Хома… да и не поверит пан сотник. Он пусть человек и крещеный, да чертовщины не принимает. А еще чего помнишь?

Философ. Да что тут помнить? Да и какая теперь разница. Все равно мне отсюда живым не уйти. Чувство такое, Дорош, что погибну скоро. Не дочка панская меня сгубит, так сам пан заморит. Спирид ему давеча трубку принес. Ту самую, что я в вечер нашей встречи Явтуху подарил.

Дорош. Плохо дело, пан философ… Раз так, то плохо дело…

Философ. Нет, видно, правды на свете…

Дорош. А и вправду нет никакой правды на свете…

Долго сидят молча

Дорош. (Со слезами) Жалко мне тебя, сил нет, Бежать тебе надо, пан философ, вот что я тебе скажу. 

Философ. Что ты такое говоришь? Не сбежишь тут, Дорош. Видимо, уж чему быть, того не миновать…

     Дорош. (Потупив глаза) Не печалься, пан бурсак… Выручу тебя… Выждать только нужно послеобеденного часу, когда вся дворня по обыкновению заберется в сено под сараями и заснет.
     Философ. Как выручишь?
     Дорош. Пан философ. Вот пан сотник в чертей не верит, а я верю. Да только в этот раз правильно не верит он. Только я тебе ничего не рассказывал, это ты сам пошел, да сам посмотрел.
     Философ. Что ты такое говоришь, Дорош?
     Дорош. Там, за плетнем целый лес бурьяна, за ним поле, а там потом густой терновник. Там найдешь нужное место. А я пойду.  Казаки с минуты на минуту заснут.

Философ. Добрый ты казак, Дорош! Добрый казак…

Дорош уходит, философ остается один.

Философ. Вот оно! Лучший час. (оглядывается. Себе) Стой, стой, приятель: я так навострю лыжи, что ты с своими собаками не угонишься за мною!

Философ отправляется в панский сад, оттуда, перелезая через плетень, забегает в бурьян и пускается бежать, беспрестанно оступаясь о старые корни, падая, подымаясь, и снова пускаясь бежать. Выбравшись из бурьяна, философ перебегает поле, перелезает через густой терновник и оказывается вдруг на небольшой лощине, по которой протекает небольшой источник.

Философ. Точно знакомое место… То самое место…

Философ начинает осматривать все вокруг. Вот то дерево, под которым с панночкой они были близки в ту ночь, вот сторона, куда смотрела она, взывая к кому-то на одной ей понятном языке. Все кажется философу очень знакомым. Он уверен, что в ту ночь, когда умерла панночка, это произошло на этом самом месте. Вдруг, взгляд философа цепляет что-то, лежащее глубоко в высокой траве. Он наклоняется и поднимает трубку.

Философ. Святый Боже…

Философ осматривает трубку со всех сторон. Запустив руку в карман, он достает оттуда вторую точно такую же трубку, ту, что пан сотник предъявил ему в качестве доказательства его вины.Хомв Брут рассматривает обе трубки. У него кружится голова. Хома снова погрузился в ту ночь, когда стал он свидетелем зверств, совершенных чертями над бедной панночкой в лесу.

В видении своем философ прячется в бурьяне. Несколько казаков с факелами и палками влетают на опушку. Поначалу лиц их невозможно разглядеть, на них рогатые шапки и меховые накидки. Казаки обступают ведьму. Та рычит, отбивается. Хома с ужасом наблюдает происходящее, немного выглянув из своего укрытия. В какой-то момент н встречается взглядом с ней. В глазах ее мольба. Но на этот раз философ не прячется. Будто во сне, он продолжает смотреть, как казаки избивают панночку палками. Теперь он может хорошо разглядеть лица казаков, среди них узнает он и своих знакомых.

Философ. Быть не может… Дорош… что ж ты делаешь, Дорош! Как можно? А ты, Спирид, что ж ты делаешь? Почему не остановишься, не отойдешь? Ты же добрый казак, Спирид! Ты же хороший казак! А ты, Явтух…. Ведь прикажешь только, в миг все разойдутся, тотчас остановится зверство… (схватился за сердце) И сердце, как в ту ночь, все заходится, кровью сочится сердце, и холодеют руки… Что ж я то сижу…

Спирид. Ведьма! Нравятся тебе наши батоги? А ну, пой, ведьма! А ну, пой!

Явтух. Полно тебе зло творить. Будешь знать.

Дорош. Господи помилуй… Что же теперь со всеми нами станется…

Спирид. О, пан философ, и ты здесь! Что ж ты сидишь?

Явтух. Уж и оружие против ведьмы нашел, да все ничего не предпримешь.

Дорош. Волки воют, пан философ, не к добру это… Ох, не к добру.
Философ. (Отчаянно крестится) Господи помилуй… Господи помилуй. Господи, помилуй! Хватит! Остановитесь! Вы же ее убьете!

Спирид. Сама же виновата, ведьма. Никто и не узнает.

Явтух. Никто и плакать не будет. Что стоишь? Иль не казак ты, а трусливая баба?

Голоса казаков и крики панночки смешиваются, сливаются в единый гул. Страшный шум, будто от крыл и от царапанья когтей наполняет всю опушку.

Панночка издает дикие вопли: сначала они угрожающие и нечеловеческие, потом становятся слабее, приятнее, чище, переходят в тихий женский плач.

Панночка. (Внезапно, нечеловеческим голосом) Вий узнает! Узнает! Больно мне! (Голос нежнеет, пока не станет совсем девичьим, страдающим) Ох, как же больно, больно мне… Не могу больше!

Вдруг шум резко стихает  и вокруг воцаряется мертвая тишина. Философ оглядывается. На опушке лишь он один, с окровавленной палкой в руке, и бездыханное тело панночки.

Философ. Господи помилуй…

Видение рассеивается. Философ озирается. Он смотрит лишь на одну трубку в своей руке. Он чувствует себя хуже. Хома начинает отчаянно искать вторую трубку, но не находит ее. Он сокрушенно падет на колени, но обращает внимание на источник.

Философ. Прилечь сейчас… Напиться… и бежать! Там за лесом того и гляди выйду на дорогу на Киев…

Философ падает на колени и начинает жадно черпать из источника воду.

Философ. Добрая вода! Тут бы можно и отдохнуть. А потом…

Явтух. Нет, лучше побежим вперед: неравно будет погоня…

Философ. (Себе) Чертов Явтух!

Явтух. … Напрасно дал ты такой крюк, гораздо лучше выбрать ту дорогу, по какой шел я: прямо мимо конюшни. Да притом и сюртука жаль. А сукно хорошее. Почем платил за аршин? Однако ж погуляли довольно, пора и домой. Тут теперь путь не близкий.

Философ поднимается и, почесываясь, бредет за Явтухом. 

Философ. (Себе) Да, впрочем, что я, в самом деле? Чего боюсь? Разве я не казак? Ведь читал же две ночи, поможет Бог и третью. Видно, проклятая ведьма порядочно грехов наделала, что нечистая сила так за нее стоит (внезапно, с вызовом Явтуху) А еще я очень люблю плясать! Эх, плясать-то я люблю, ребята, если бы вы знали! Музыкантов! Непременно музыкантов!

Философ внезапно начинает с вызовом отплясывать тропака.

Явтух. Чай не рехнулся ты, пан философ…

Философ. Каждая жилочка, каждый пальчик пляшет, люди вы мои милые! За что ж это так со мной… А я пану про чертей не сказал. Что ж это получается, Явтух? За что ж это так со мной?

Явтух. (жестко) Вперед.

Философ. (Резко перестает плясать. Холодно) Пойдем.


СЦЕНА 9
Ночь последняя

Ночь. Вой волков и лай собак. Казаки буквально тащат Хому в церковь. Дорош выглядит побитым. аки буквально тащат Хому в церковь. Дорош выглядит побитым. Хома громко поет песни, изредка предпринимая слабые попытки сопротивляться.

Дорош. Кажется, как будто что-то другое опять воет: это точно не волк…

Спирид. А ты слушай поменьше. Тащи.

Казаки втаскивают философа в церковь, убедившись, что он не собирается бежать, отпускают его руки.

Философ. Не побоюсь, ей-Богу, не побоюсь! Слышите! Что я за казак, если убоюсь какой-то там ведьмы? Казак не должен бояться ничего на свете! Пусть проклятая сама боится казака! И слова божьего!

Дорош. Совсем плох пан философ… рехнулся со страху…. Не ровен час еще чего выкинет…

Хома судорожно чертит вокруг себя мелом круг.

Спирид. (Крестится) Так ему Бог дал! Славный был человек… жалко его…

Явтух. Пора. Пойдемте.

Казаки уходят, Дорош медлит в дверях. Философ хватает его за рукав. Он вкладывает ему в руку небольшой мешочек.

Философ. (Сбивчиво) Дорош! Я понял, я все понял. Нет сил, Дорош. На, отдай это пану сотнику. Сам я уже не смогу. Знаю, не увидеть мне зари утренней, не выйду я уже из этой церкви. Он все поймет, когда это увидит, но знаю, будет справедлив. А мне не покинуть уже церкви. Не попрошу уже больше у тебя табаку. На то воля ее…

Спирид. (Прерывая философа) Дорош, чего застыл? Уходим.

Дорош еще какое-то время не может отвести взгляд с философа. Он уходит вслед за казаками, оставив Хому в церкви одного. Слышно, как заперли они тяжелые двери снаружи. Закончив рисовать круг, Хома подошел к гробу.

Философ. (Вглядываясь в лицо покойницы) Ну нет… Этой ночью не бродить тебе тут.

Философ не без труда поднимает крышку и закрывает гроб. Он отходит к крылось в круг и начинает припоминать все свои заклинания. Тишина страшная; свечи трепещут, заливая светом всю церковь. Философ листает большую книгу: один лист, потом другой, третий, выбирая нужную молитву. Через какое-то время он останавливается на одной и начинает читать.

Философ. Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная… Господь, прошу Тебя, войди в мое сердце, освяти меня, будь моим Пастырем … Что я читаю… Вот это не то совсем, не то, не то!

Со страхом перекрестился он и начал петь

Философ. Во;ду проше;д, я;ко су;шу, и еги;петскаго зла избежа;в, изра;ильтянин вопия;ше Изба;вителю и Бо;гу на;шему пои;м. Да, да, вот оно! Поко;й, Го;споди, ду;шу усо;пшей рабы Твоей. Отве;рз уста; моя;, Спа;се, сло;во ми пода;ждь моли;тися, Милосе;рде, о преста;вленнем рабе; Твое;й…

Вдруг... среди тишины... с треском лопнула железная крышка гроба и поднялся мертвец. Еще страшнее был он, чем в первый раз.

Философ. да поко;иши ду;шу его, Влады;ко. Поко;й, Го;споди, ду;шу усо;пшей рабы Твоей. Мертв быв пло;тию, Спа;се, и во гро;бе положе;на с ме;ртвыми, ду;шу рабы Твоей поко;й в ме;сте зла;чне, я;ко Милосе;рд…

Панночка встала из гроба и пошла в сторону Хомы.

Философ. Моле;бный глас мой услы;ши, Бо;же Триипоста;сне, и учини; ду;шу преста;вленнаго в не;дрех Авраа;млих, Изба;вителю. Ты, Пречи;стая Богоро;дице. . .

Панночка. Погляди! Погляди на меня!

Вихрь поднялся по церкви, попадали на землю иконы, полетели сверху вниз разбитые стекла окошек. Философ поет громче, стараясь изо всех сил не глядеть на Панночку.

Философ. . . .Его;же без и;скуса му;жеска заче;нши родила; еси;, моли; Сы;на Твоего; пода;ти поко;й рабу; Твоему; преста;вленной…

Панночка. (Нечеловеческим голосом) Погляди!

Философ отрывает взгляд от книги и перестает петь. Он оборачивается и оказывается лицом к лицу с Панночкой.

Философ. Оставь меня, ведьма! За что мучишь ты меня? Чего хочешь!

Вихрь резко прекращается.

Панночка. Впусти меня.

Философ. Не впущу! Ишь, чего захотела. Там, в гробу твое место, там и лежи!

Панночка. Никому не давай читать по мне, но пошли, тату, сей же час и привези бурсака Хому Брута. Пусть три ночи молится по грешной душе моей. Он знает…

Философ. Знаю! Только это я теперь знаю, а тогда… Что я мог сделать?

И вдруг настала тишина в церкви. Панночка идет вокруг очерченного круга, не сводя глаз с философа.

Панночка. Звала же… плакала…

Философ. Звала… плакала…

Панночка. Не пожалел. Не остановил.

Философ. Что я мог сделать?

Панночка. Что сердце велит. Глаза и уши лгут, тело лжет, сердце же на то не способно…

Философ. А теперь уже поздно…

Панночка. Оставить страх и пойти за сердцем никогда не поздно. ( В пространство) Больно, тату, больно…

Философ. Замолчи, ведьма! Не могу больше!

Панночка. Кому ведьма, кому дочь родная…

Пробирающий до костей холод наполнил церковь, покрывая образа тончайшим слоем инея.

Философ. Почему я? Я не святой какой-нибудь, не праведник. Так от чего же ты меня одного выбрала? Зачем видения шлешь? Зачем с ума сводишь? Я спокойной жизнью жил, какой все живут? Никому никогда зла не причинял. А теперь здесь тебя встретил.

Панночка. Спой мне, молодой казак, какую-нибудь песню! Да такую, чтобы сердце мое затрепетало птицею. Помнишь?

Философ. Помню.

Панночка. А что ответил ты помнишь?

Философ. Помню.

Панночка. На все готов ради тебя, моя панночка, молвил ты. И что же? Чуть страшно стало так и испугался? Так и сбежал? И бросил? И позабыл сразу свою клятву? А у того, кто допустил зверство, руки в крови в равной степени. (Пауза) А ты теперь меня боишься. Боишься, что помню, что не прощу.

Философ. Можно ли простить?

Панночка. Можно, философ, можно. Не представляешь даже, как многое можно простить. Не первый ты. Ты лишь один из многих, кто на все готов, когда очарован, но стоит только прийти времени…

Философ. Зачем призвала меня? Почему никого из тех, кто погубил тебя? Со мной и отец твой покончил бы.

Панночка. А они и сами придут. Так ты сам того не зная, мою волю исполнил. Впусти теперь. Обещаю, Он узнает. Он увидит, и узнает правду. Ничего на земле нет, кроме правды.

Философ. (Со слезами) Господь, прошу Тебя, войди в мое сердце, освяти меня, будь моим Пастырем и руководи всей моей жизнью… (пауза, Панночке) Ты прости меня. Жизни твоей не сберег, в чертовщину уверовал… Неразумная голова. И себя потерял, и… Не исправить теперь того… Забирай меня, дай теперь хоть сдержать данное мною слово.

Философ стирает часть круга вокруг себя, давая панночке возможность войти в него.

Панночка. (философу) Вот видишь, философ, не страшно…

Долгое молчание прерывается громким стуком в двери и окна церкви. «Двери сорвались с петлей, и несметная сила чудовищ влетела в Божью церковь. Страшный шум от крыл и от царапанья когтей наполнил всю церковь».

Панночка. (Холодно) Приведите Вия! Ступайте за Вием!

Множество шепотов. Приведите Вия! Ступайте за вием! Приведите Вия! Ступайте за Вием!

И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви. Вошел Вий. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки опущены были до самой земли. С ужасом заметил Хома, что лицо было на нем железное. Черти привели его под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома. Философ отвел глаза.

Вий. (подземным голосом) Подымите мне веки: не вижу! Все сонмище кинулось подымать ему веки.

Философ. (Шепчет в панике) Не гляди! Не гляди! Не гляди!

Панночка. А ты погляди, ведь не страшно больше…

Панночка обнимает философа. Хома бросает взгляд на Вия.

Вий внимательно всматривается в философа, философ не может отвести от него взгляд. Черти, сколько ни было их, кидаются на философа, но пролетают мимо, не коснувшись ни единым крылом ни философа, ни Панночки. Их прерывает шум, раздавшийся со стороны входных дверей. Явтух, Спирид и Дорош стоят в дверях с обнаженными шашками. Вий оборачивается в их сторону, рычит, указывает на них железным пальцем и все сонмище кидается в сторону казаков, раздирая их.

Философ пытается бежать, но ноги его не слушаются, он хватается за сердце. Бездыханный падает он на землю.

Крик петуха. Второй крик петуха. Духи покидают церковь. Когда тьма рассеивается в церкви остаются живыми только пан сотник и Дорош. Хома лежит бездыханный, Панночка - в гробу. Пан буквально вволакивает Дороша в церковь. Руки и одежда пана сотника его в крови, в одной руке шашка. Дорош виновато-напуган. Пан сотник подходит к бездыханному телу философа, толкает Дороша, ставя его на колени.

Дорош. Пощади, пан. Не убивай. Я же рассказал, все, как есть рассказал!

Пан. Пощадить? А вы пощадили дочь мою? Философа пощадили?

Пан подходит к бездыханному Хоме. Тот сжимает в руке две трубки. Пан сотник , закрывает ему глаза и берет обе трубки из его руки. Он бросает трубки под ноги Дорошу.

Пан. Славный был человек Хома! Знатный был человек! А пропал... Что ж, так ему Бог дал. Помянем его душу. А двери заколочу, чтобы ни одна живая душа больше не переступила порог этой церкви.

Дорош хочет встать, но пан сотник не позволяет ему этого сделать.

Пан. Куда собрался? За то, что сознался, жизнь твою я не заберу, но и выйти отсюда немодно тебе теперь. Здесь останешься и будешь молиться о прощении до последнего вздоха.

Пан сотник из церкви, оставляя Дороша одного. Двери церкви захлопываются и становится совсем темно. Слышится стук, заколачиваемых досок.