Азбука жизни Глава 8 Часть 274 Сегодня?

Глава 8.274. Сегодня?

— Да, Сергей Иванович, сегодня можно снимать только фильмы ужасов. Вот я и подготовила нашу абитуриентку к тому, чтобы выбрала такую тему, от которой все эти «мастера», принимающие экзамены, были бы в шоке. Такой же, как и мы с ней вчера, когда вошли в мою детскую комнату — за которую, кстати, я вам всем благодарна. Вы сохранили в ней всё, что связано с той девочкой-припевочкой. Почему смеётесь?
— Вспомнил тебя именно такой — как ты сейчас себя назвала. Огромные глаза ребёнка, который всё впитывал от взрослых. Как же ты боялась пропустить что-то важное.
— А потом бежала в ваши богатые библиотеки и пыталась разобраться. И вот мы вчера вошли в мою детскую — после концерта. На одной стене современный телевизор, почти во всю довольно просторную комнату. А другая — вся в зеркалах, точь-в-точь как у Беловых, где мама обустраивала мне комнату. Все мои детские прихоти вы выполняли с удовольствием.
— Но когда ты приезжала к нам, весь дом и улица наполнялись красивой музыкой.
— Вот именно! А мы вчера с моей красавицей неосторожно включили телевизор — и моя прекрасная детская наполнилась кошмаром, отразившимся в зеркалах. Показывали женщину-пенсионерку, которую последние твари выбросили на улицу за долги. Очередная московская квартира, среди бела дня, на глазах у соседей, была захвачена мерзавцами — и, заметьте, через суд! О чём после этого вообще говорить? Всю эту шоблу надо гнать отовсюду — сверху донизу, чтобы к властным структурам они не могли приблизиться. А эти твари, воруя на всех уровнях, вещают о «законных судах», которые якобы выиграли. Какой фильм наша абитуриентка снимет после увиденного, Сергей Иванович, я даже представить не могу.

Мой наставник смотрит на меня с сочувствием — он понимает, какая сила воли нужна, чтобы не просто жить в этой мировой помойке, но и оставаться на этом сайте, смотреть на всё это каждый день. И все мы понимаем: когда-то в Союзе писателей, в издательствах, с той же смесью боли и иронии, семнадцатилетняя девочка сказала чудовищную правду, в которой мы живём и сейчас. Только сейчас она стала ещё страшнее, ещё циничнее.

Поэтому я и показываю её нелепой. Смешной. Это юмор — чаще грустный, часто горький. Но когда правду нельзя высказать прямо, её можно завернуть в абсурд. Чтобы было не больно? Нет. Чтобы было видно. Чтобы те, кто смотрят, почувствовали этот разрыв — между тем, что должно быть, и тем, что есть.

А правда, если тебе дано её передать, с каждым днём становится всё абсурднее. Сегодня она уже не просто смешная — она убойная. Но мы всё равно будем говорить. Пусть даже языком кино, музыки, метафоры. Потому что молчать — значит соглашаться. А мы — не согласны.