Воспоминания о книэфи, книирэ. часть 2

14
 
Иногда в выходные дни, будучи в командировке в Ахтубинске, сотрудники практиковали вылазки на природу. Еще в пятницу на работе договаривались о том, куда поехать, составляли списки желающих, писали служебную о выделении машины, назначали людей, кто будет закупать продукты, кто вино и т.д. Мне особенно запомнились три мероприятия: поездка на озеро Баскунчак, рыбалка весной на Ахтубе и осетровая уха летом на берегу Волги. Все они проходили в разные годы моего пребывания в Ахтубинске.

Наше путешествие на озеро Баскунчак состоялось в конце августа 1978 года. Мы – 12 казанцев, 8 мужчин и 4 женщины – выехали рано утром на КУНГе нашей экспедиции. Дорога, приподнятая бульдозерами, но ничем не покрытая, шла по степи и терялась на востоке в сизой дымке. Степь – это ровная, как стол, желто-коричневая равнина с кустиками седой полыни, перекати-поля, пижмы, донника и мелких сухих трав. Почва здесь – глина, суглинок, песок. Где-то на полпути машина остановилась. Я выпрыгнул на дорогу. Сразу же окружила необычайная тишина, на фоне которой стрекотание кузнечиков показалось особенно громким. Прошел немного по степи – ботинки быстро покрылись пыльцой и пылью. Из-под ног при каждом шаге разлетались во все стороны тучи кузнечиков самой различной величины. Поменьше, пролетая, звенели, крупные жужжали и летели на своих крылышках намного дальше, поблескивая то розовой, то зеленоватой, то голубой спинкой. Сильно и терпко тянуло из степи полынным запахом.

Когда-то давным-давно по этой степи мчались несметные орды татаро-монголов, в одной из пещер горы Большое Богдо прятался от царских войск Степан Разин, где-то в этих местах последний раз перешел Волгу и был схвачен кучкой врагов-приятелей Емельян Пугачев.

Вдоль дороги нам часто встречались красные помидорные поля, зеленеющие бахчи, разделенные друг от друга прямоугольной сетью каналов. В эту нашу поездку как раз шла уборка арбузов, помидоров и дынь. То и дело нам навстречу попадались машины, до верху груженые этими дарами астраханской земли.

 В степи бросалось в глаза большое количество столбов и линий передач, пересекающих равнину в различных направлениях. Здесь нет холмов и деревьев, за которыми они могли бы спрятаться. Иногда дорога пролегала через деревеньки, в которых каменные домики перемежались с насыпными избами и мазанками. Как правило, все дома имели ставни, которые круглые сутки закрыты: ночью – потому что ночь, днем – потому что жара летом неимоверная (+40 градусов в тени). Население, в основном, русское.

Проехав городок Нижний Баскунчак, мы оказались у горы Большое Богдо (150 м над уровнем моря), которая была единственным здесь возвышением. Я и еще несколько человек по пологому склону горы поднялись на ее вершину, с которой открывался исключительно красивый вид на степные просторы и озеро, расположенное примерно в километре от горы. Озеро представляло собой белое поле. Ближайшая к нам часть озера была свободна от соли. Вдали, в сизой дымке, бесшумно ходили комбайны и передвигались длинные цепочки черных вагонов.

Полюбовавшись озером, мы стали спускаться по довольно крутому склону, чтобы быстрее попасть к его берегу. Со склона горы я заметил небольшое стадо бегущих вдали сайгаков. У основания горы, подняв глаза к зениту, увидел почти фиолетовое небо с белым серпом месяца. Верхняя часть горы была из известняков. Внизу гора плавно переходила в красный, бурый песчаник. На пути от горы к озеру я заметил много сусликовых нор в земле.

Пока я осматривался, некоторые коллеги уже заходили в воду, и у всех на ногах была какая-то обувь. А ведь накануне предупреждали – возьмите какие-нибудь тапочки или старые башмаки. Я, конечно, забыл взять и поэтому решился идти босиком. Но напрасно.  Кромка берега у воды и пологое дно озера покрыто твердой соляной коркой, похожей на лед, с острыми гранями соляных кристаллов. Идти по ней босиком не было никакой возможности. Я осторожно поставил было на соляную корку ступню, но быстро отдернул. Жалко было расставаться с туфлями, в которых приехал, но что делать? Надел. Благо туфли были достаточно поношенными.
 
Вошел в воду. Вроде бы все как в обычной реке или озере. До тех пор, пока не зашел в воду по плечи и шею. Потому что вдруг с удивлением почувствовал, что ноги вроде бы оторвались от дна, а не тону. Иду в воде по воде! Чтобы убедиться в реальности происходящего, начинаю прыгать в воде, как на батуте, а погрузиться в нее не могу. От яркости, необычности впечатления еще долго качаюсь вверх-вниз – и наслаждаюсь! Над поверхностью воды только голова. Потом ложусь на спину, раскидываю руки – и лежу, даже пальчики рук и ног не шевелятся, а лежу, смотря в выцветшее от жары небо, и не знаю, плыву или лечу к нему. Закрываю глаза. Чувствую, как лицо жжет солнце.  Пробую воду на вкус – она соленее, чем морская. Открыв глаза, вижу – на поверхности воды и в глубине (вода очень прозрачная) плавают снежинки – плоские и резные кристаллики соли. Сходство со снежинками бесподобное.

Примерно через час наши «водные процедуры» закончились. Но не закончилось время удивляться! Выйдя на берег, по прошествии нескольких минут все стали белыми – от головы до пят. Как-будто на каждого высыпали по мешку муки.  Белые, мокрые и веселые, мы поехали на ближайшее пресное озеро – отмываться. В этом озере, часть берега которого поросла тростником и ивами, а другая часть была голой и песчаной, кто-то смывал соль, кто-то мылся с мылом (в гостинице не было горячей воды, а холодной мыться уж очень неприятно, особенно с жары). Потом женщины занимались салатами и накрывали стол, мужчины суетились у костра. Мы с Тощевым Сашей сходили за чистой питьевой водой к казахам (или калмыкам) – несколько их домов стояло невдалеке от озера. Обедали. Отдыхали. Загорали. Здесь обнаружилось необъяснимое явление: у одной женщины в соленом озере потерялась красная тапочка, в пресном озере она нашлась, но уже синяя. На обратном пути остановили машину с арбузами. Взяли 4 арбуза и ели их до самого Ахтубинска. Пели песни, шутили.

15

На рыбалке я был два раза. Первый раз весной, в середине апреля 1973 года, во второй раз летом, в середине августа 1977 года. В апреле мы поехали на Ахтубу, с ночевкой, в одну из свободных суббот. Желающих порыбачить оказалось 10 или 11 мужчин – столько, сколько может вместить КУНГ. Выехали рано, но все были оживлены, предчувствуя хороший улов и долгожданный отдых. Рассказывали анекдоты, вспоминали различные смешные истории из жизни, в том числе связанные с работой здесь, в Ахтубинске. Мне хорошо запомнился случай с горящим самолетом, о котором поведал Буторин Вячеслав Михайлович, известный балагур и весельчак, ведущий инженер отдела 18, в будущем начальник отдела размещения ответчиков на самолетах. Будто сейчас вижу, как он, сидя на лавке КУНГа, сжав руками колени и немного подавшись вперед, рассказывает…

На Ил-18, летающей лаборатории, проводили испытания ответчика 620. Среди инженеров на борту был Николай, человек среднего возраста, о котором все знали, что он опасается летать на самолетах, и ему шутя сказали, что для него лично припасен парашют, хотя парашютов на борту никогда не было. И вот сидим мы, работаем – и вдруг со стороны хвоста потянуло дымком. Пока мы переглядывались да думали, что бы это значило, клубами повалил густой дым, который быстро заполнял салон. Тут уже все всполошились, забегали. Перепугались, надо сказать, не на шутку. Кто-то кричит:
– Горим!
А Николай:
– Парашют! Где парашют!
Хотя я тоже трухнул, но юмор меня не покинул, и я сказал:
– Да вот же он, – и показал на рюкзак с какими-то моими вещами.
Тот суматошно схватил его и, на ходу надевая, побежал к двери самолета. Когда я его нагнал, он уже судорожно дергал за ручку двери, чтобы открыть ее. Еще бы миг – и … Через пару минут источник дыма обнаружился. Это была ветошь, кем-то брошенная на «кормушку», к которой были подключены измерительные приборы. Одна из ее розеток со слабым треском искрила, поэтому довольно быстро ее нашли.
 
Наконец, и Ахтуба. Ждем паром. С той стороны переводят баранов. Половина стада еще осталась. Мы помогаем пастухам перевести его. Ну что за барашки! Все такие грязные и хорошие. Самый маленький будет с кота. Он прыгает по спинам овец и идет прямо по их головам. Потом вдруг пропадает. Слышно только жалобное тонкое блеяние. Ветер с реки яростно треплет волосы. Потом мы опять в дороге. Опять истории, анекдоты, смех, шутки. Наконец, мы остановились между небольшим озером и берегом Ахтубы.

Разогнув ноги, я выпрыгнул. И попал как будто в рай. Вокруг меня лежал весенний луг, от реки и до самого горизонта сплошь покрытый красными тюльпанами. Я такого еще не видел. И это надо было пережить. Я незаметно отошел от машины и, пройдя метров двадцать, упал в это красное чудо и раскинул руки. И я подумал, что не только ради рыбы приезжают весной сюда мужики. Не только ради ее. С неохотой поднявшись, я вернулся к машине и стал помогать скидывать вещи. Некоторые мужики, присев неподалеку от машины, готовили рыболовные снасти. Вдоль берега Ахтубы росли довольно высокие ивы и кустарники, поэтому я не сразу заметил, что самые нетерпеливые уже сидели у реки с удочками.

Я не рыбак, и откровенно говоря, рыбалка интереса у меня не вызывает никакого. В лучшем случае, я могу постоять и посмотреть, как ловят другие. Я об этом перед поездкой объявил всем. Поэтому мне было поручено организовать костер. Я на все с удовольствием согласился. Не спеша натаскал хворосту, какого-то валежника для костра, нашел подходящие рогатины и перекладину, чтобы подвесить котелок. Как мог, обустроил место вокруг будущего костра. Для этого припас травы под лежанки, притащил даже пару полусгнивших ивовых колод, чтобы удобно было сидеть.

К полудню пришли мужики с реки, выложили рыбу. Запылал костер, забулькала вода в котелке, запахло ухой. Поев и наскоро попив чайку, – ребята снова к реке. Через какое-то время вдруг слышу крик. Я не обратил на него внимания. Потом вижу – тащат рыбину. Я просто сел. Я не мог ничего сказать. Это была рыбина, какой я никогда не видел. Это был сом длиной (держите мне руки!) с полтора метра! А кричал с берега Гамзатов Илья потому, что никак не мог один вытащить сома из реки. Примчались ребята – помогли. Это была сенсация. Даже такие бывалые рыбаки, как Базаров Вячеслав, Пименов Александр, Тулакин Юрий, были крайне удивлены. Пойманный сом живет очень долго, дольше других рыб. Мы привезли его на следующий день еще живого в гостиницу. Все только и удивлялись.

Уже стало вечереть, когда рыбаки, смотав удочки, собрались вокруг костра, разложили снедь.  Пока уха доваривалась, разливая вокруг волшебные запахи, Самойлов Сережа притащил из машины десятилитровую канистру с «шулемкой». Так мы называли технический спирт, слитый с самолета, который использовался против его обледенения. Загремели стаканы и алюминиевые кружки.  Под дымящуюся, только что разлитую по металлическим тарелкам уху пили за хороший день, удавшуюся рыбалку, чудесный отдых. Дуя на ложки, ребята причмокивали языками, театрально мычали, одобряя вкус ухи и щедрость этого вечера.

Я, как все, ел и с интересом слушал. Пил чисто символически, за компанию. А вокруг меня мало-помалу завязывались оживленные разговоры. Компания незаметно разделилась на отдельные группы, в которых звучали свои истории и произносились свои тосты. Нашим уголком обуяло какое-то лирическое настроение, пили за дружбу, за любовь. Буторин, лежа на траве, приподнялся, махнул рукой и произнес:
– Васька, давай… для души.

Его еще кто-то поддержал. А я был так пропитан настроением этого весеннего дня, этого вечера с друзьями у костра, что меня не надо было долго упрашивать. Я секунду помолчал, чтобы взять нужную интонацию, и начал читать: «Еще томлюсь тоской желаний», «У врат обители святой», «Не бродить, не мять в кустах багряных», «Опустись, занавеска линялая» и еще много разных стихов. Некоторые ближе подвинулись в костру, слушали молча, думая о чем-то своем.
– Ну ты даешь, – раскачивая буйной головой из стороны в сторону, сказал Буторин. – До слез пронял, подлец.
Даже не скрывая, он смахнул слезу и стал вспоминать студенческие годы, о лучшей в мире девушке, о счастье видеться с ней, пересекаться с ней в библиотеке или на лабораторных занятиях. Когда Владимир Михайлович умолк, Серебряков Юсуп подхватил разговор, стал рассказывать, как познакомился с ней, с любимой, в стойотряде, как убегали вечером в поля, как лежали на соломе около скирды и целовались. Гальчанский Володя, перебивая Юсупа, поведал, как приходил в палатку уже под утро и, завалившись между ребятами, мог до подъема еще часа два покемарить.

За воспоминаниями мы не сразу заметили маленьких серых черепашек между нами. Свет от костра ли их привлек, запахи ли с нашего «стола», – много их ползало вокруг. Мы брали их в руки, разглядывали. Кто-то по пьяни бросил одну в костер – «на закуску», но на него так набросились, так застыдили, что тот не знал, куда деться. Черепаху спасли. «Вы молодцы, мои пьяные друзья. Я в вас верил», – подумал я. Мы с Пыжовым Валентином обошли наш табор, собрали всех черепах и отнесли их подальше от костра, к реке.
 
Потихоньку ребята стали затихать, головы их стали клониться. Кто-то уже укладывался, накрывшись телогрейкой. А Владимир Михайлович, приподняв голову, посмотрел на костер и попросил:
– Давай еще что-нибудь… про любовь.
И, шлепнув Маркелова Сашу по ноге, который сидел около него, сказал:
– Наливай… всем, Санька. 
Я прочитал «Заметался пожар голубой», «Дорогая, сядем рядом», «О доблести, о подвигах, о славе», «Я пригвожден к трактирной стойке» и еще что-то из Есенина и Блока. Когда табор почти угомонился, я бросил в затухающий костер пару-другую сухих веток и пошел в степь – побродить, еще раз нырнуть в траву, поглядеть на звезды, вспомнить свою первую любовь… Когда я вернулся, два-три человека еще копошились у костра. Последние затихли к утру. Я сидел на каком-то рюкзаке, бросал в костер сухие ветки и смотрел, как в высоких языках пламени догорает короткая апрельская ночь.

16
 
Однажды летом, в середине августа 1977 года, Махтеев Леонид Миронович, главный инженер института, приехавший в Ахтубинск подписывать какие-то документы, попросил организовать поездку на Волгу – за осетром и осетринной икрой. Собралось нас человек 10. Машина нашей экспедиции полетела в сторону Астрахани. Примерно через полтора часа пути мы остановились на широком песчаном берегу Волги с редким кустарником. Мужики стали разматывать и ставить закидушки, а мы с Шешеговым Геной, моим одногодком и сокурсником, пошли искать хворост для костра. Местность была сухим валежником небогата, и мы с трудом набрали его по одной небольшой охапке. Потом мы почистили картошку, порезали лук, хлеб и стали дожидаться рыбаков. Наконец, они стали подходить. Улов выкладывали из сачков на полиэтиленовую пленку. Среди другой рыбы в нем оказалось 4 осетра, два из которых были с икрой. Вынутую икру собрали в эмалированную кастрюлю. Пару осетров порезали, поместили в котелок, бросили туда картошку, лук, соль, перец и повесили его на огонь.

В это время Минченок Валерий посыпал икру солью и стал перемешивать ее ложкой. Появляющуюся при этом пленку он бросал в костер и вновь мешал. В результате нескольких таких операций икра стала чистой, свободной от пленки, и без труда стала браться ложкой. Попробовав икру на вкус, Валера вновь немного посолил ее и сказал:
– Ну все, готово!
Стали подходить мужики с разной посудой. Никто не был обижен. А вскоре и уха сварилась. Все было готово к ужину. Послали Николая за парой пузырей водки, которые были притоплены в волжской воде около берега. Николай вытащил бутылки, заметил, что они в песке и решил немного отряхнуть их, ударив бутылки друг о друга. И что бы вы думали? Обе бутылки разбились! А в это время все уже расселись, уха дымится, икра намазана на хлеб, стаканы приготовлены – ждем Николая. И вдруг – звон разбитого стекла. Все обернулись, предполагая самое ужасное. Появляется Николай с виноватой мордой и разводит руками. Ну, сами понимаете, что мы с ним хотели сделать. Смотрим на мрачное лицо Леонида Мироновича… Ладно, выручил Долженков Валера. Он сбегал к машине и принес трехлитровую канистру «шулемки». Тут все, конечно, оживились и приступили к трапезе. Рыбалка и вечер удались на славу. Всю обратную дорогу рассказывали анекдоты, шутили, пели песни – народные, современные. Когда Валера Минченок самозабвенно запел свою любимую песню «Вы слыхали, как поют дрозды», которую подхватило еще несколько ребят, даже в их нестройном пении мне почудилось, что

«Звуки вырастают, как цветы:
Грустные, весёлые, любые,
То горячие до красноты,
То холодновато-голубые.

Достают до утренней звезды,
Радугами падают на травы...
Шапки прочь! – В  лесу поют дрозды,
Для души поют, а не для славы.»

17

Большое влияние на работу и жизнь института оказывали группа режима и первый отдел. В группе режима работало, по-моему, 3 или 4 человека, среди которых самыми известными инженерно-техническому персоналу института были Ермаков Иван Михайлович и Груздев Виктор Владимирович. Иван Михайлович отвечал за соблюдение правил обращения и хранения секретной аппаратуры, а Виктор Владимирович - за соблюдение правил обращения и хранения секретной документации. Они периодически устраивали проверки в отделах.

Виктор Владимирович, чернявый мужчина лет сорока, среднего роста, поджарый, энергичный, известен был тем, что неожиданно для всех заходил в отделы и устраивал проверку бдительности: не лежит ли на столе у кого-то бесхозный секретный отчет или дело, бесхозный чемодан с секретными документами. Когда он заходил, все как-то внутренне напрягались и начинали незаметно и озабоченно осматривать свои и чужие столы. Потому что, если ты вышел из помещения даже на минуту-другую, то все секретные документы должны лежать в чемодане, а чемодан в сейфе.

«Болтун – находка для шпиона» – такие плакаты висели на стенах отделов. За других не скажу, но во мне сидел проверяющий («внутренний Груздев»), который следил за мной и постоянно повторял: «Не болтай лишнего!» – пока это не вошло в привычку. Мы даже произносить такие слова, как «ключи», «код», «шифратор» и т.д. в разговорах с людьми остерегались.
 
18

Работа с секретными документами требует собранности, внимательности, постоянного контроля за своими действиями. Расслабления она не допускает. Тем более, что требования к обращению с секретными документами были жесткие и спрос в случае промашки был соответствующий – статья. Но как не берегись, не концентрируйся, никто от оплошности не застрахован. И я был несколько раз на грани серьезных неприятностей. Расскажу о них.

Как-то я попросил для работы в первом отделе три отчета (такое бывает часто). Я расписался за их получение в реестре, сотрудница взяла мой основной пропуск, который предъявляют в проходной, и дала мне пропуск 1 отдела. Из одного отчета мне нужно было взять только несколько цифр. Переписав их, я положил отчет в сейф. С другими продолжал работать. В конце рабочего дня я с этими двумя отчетами пошел в первый отдел сдавать их, забыв захватить тот, который был в сейфе. В реестре я расписался в сдаче, сотрудница расписалась в получении (за все три!), взяла у меня пропуск 1 отдела и выдала мой основной. Я спокойно ушел.

Утром, когда я был уже на подходе к институту, бежит мне навстречу озабоченный сотрудник группы режима Груздев В.В. и спрашивает:
 – Как спалось?
Я, еще ничего не подозревая, удивленный, говорю:
– Нормально.
Он, перегородив мне путь, опять спрашивает:
 – Где отчет?
 Я долго соображаю, о каком отчете он говорит? И уже ощущая в груди холодок, как-то неуверенно отвечаю:
– В сейфе.
– Ну пойдем, посмотрим.
А сам урывками наблюдает за мной, как я буду вытаскивать отчет из-под брючного ремня на животе и выбрасывать его в траву. Приходим в отдел. Я достаю коробочку с ключами от сейфа, хочу открыть. Он говорит:
– Не подходи, я сам.
И открывает сейф. Отчет лежал на месте, на верхней полке сейфа. Груздев быстро схватил его, окинул меня долгим (просится сказать «убийственным») взглядом и убежал. Я присел и еще долго не мог отдышаться и прийти в себя. Никаких выводов насчет меня не последовало, а чем это закончилось для сотрудницы 1 отдела, я не знаю.
   
Однажды в конце рабочего дня я закрыл и опечатал чемодан с секретными документами и пошел сдавать его в первый отдел. Задумавшись над результатами последних измерений, я прошел мимо комнаты сдачи-приема чемоданов и вместе с другими сотрудниками отправился к проходной. Только лишь в очереди к «тете Маше», чтобы отдать ей пропуск, я обнаружил, что мои руки заняты, что я иду с чемоданом! Я огляделся. Странно, но никто не обратил на меня внимания. Люди спешили, перебрасывались репликами. Я быстро выбежал из проходной на территорию института и пошел спокойно, не торопясь – пусть думают, что я был, например, у замдиректора Рахматуллина Юнуса Усмановича, кабинет которого находился в том же здании, что и проходная.
 
Как-то я передал Пермяковой Татьяне, инженеру нашей лаборатории, рабочую тетрадь, чтобы она набросала проект протокола измерений. Та в конце дня, чтобы закончить работу завтра, оставила тетрадь у себя в чемодане. А на следующий день меня срочно вызвали в командировку и мне было не до тетради. Когда я приехал и хватился, никак не мог понять, куда тетрадь могла деться. Пересмотрел много раз документы в чемодане – нет. Теряя самообладание, сел, стал размышлять. Вспомнил, что передавал тетрадь Татьяне.
– Да, – говорит она, немного подумав, – тетрадь у меня.
А случалось и так. Бывало, кто-то передаст секретный документ для работы, например, письмо, другому сотруднику – и забудет. Через день и тот забудет, что брал. Через несколько дней в лаборатории начинался настоящий «шмон» – все бросались искать пропавший документ по своим чемоданам, ящикам стола. Роются, перекладывают документы – вдруг кто-то кричит:
 – Нашел! Он у меня!
Наступает всеобщее расслабление.

Но однажды произошло в отделе событие по-настоящему драматичное. Женщина потеряла листок из совершенно секретного отчета, который недавно получила отпечатанным из машбюро. Искали, проводили проверку всех чемоданов, всех сейфов, перебрали все бумаги, книги и тетради, которые были в отделе (во всех пяти секторах). Не нашли. Женщине светила статья. Но сжалились. Сравнив содержание пропавшего печатного листа с текстом тех листов отрывного блокнота, с которых он был отпечатан, «установили», что секретных сведений в нем не было. Учитывая, что у женщины было двое детей, ее просто уволили.

Поэтому неудивительно, что по прошествии даже 10 лет после увольнения из института (я уволился в 1995 году) мне иногда еще снились сны, как я лихорадочно ищу в переполненном чемодане секретный документ, который срочно понадобился начальнику. При этом с горечью отмечаю про себя, что мне, дураку, давно было бы надо «почистить» чемодан, а теперь… Перебираю один документ за другим и снова начинаю перебирать – и к ужасу своему обнаруживаю, что документа нет, он куда-то исчез... Просыпаюсь – уфф! Я в постели, я дома, что это только сон, что все хорошо, что никуда не надо.

19

В 1978 году в лабораторию ЭМС на должность ведущего инженера приняли Пирожкова Владимира Алексеевича, высокого брюнета лет 45, общительного, коммуникабельного. Петровский В.И. сказал нам, что Владимир Алексеевич у нас временно, до перевода его в отдел 7 начальником лаборатории, которая должна скоро появиться. Соответствующие документы отправлены в Москву на утверждение. Я знал, что отдел 7 занимается разработкой засекречивающей аппаратуры опознавания системы «Пароль» (ЗАО-П), обеспечивающей криптографическое кодирование сигналов данной системы. Это был самый зарытый отдел в институте.

Где-то в середине 1979 года утвержденные документы из Москвы пришли и Пирожков В.А. приступил к обязанностям начальника сектора 75 отдела 7, который, как я узнал позднее, организован для проведения специальных исследований ЗАО-П. Пирожков начал свою работу с набора сотрудников и оснащения сектора всем необходимым оборудованием.

Пирожков В.А. родился 13 марта 1936 года в Ленинграде. В 1942 семья переехала в Майкоп, на родину матери. В детском возрасте два года был под оккупацией (в Майкопе). Закончил в 1959 году КАИ, работал в ОКБ-294 инженером. В 1968 году ушел в Казанский филиал АН СССР с целью написания диссертации, защитился, получил звание кандидата физико-математических наук. И вот через 10 лет возвратился в КНИЭФИ.

Пирожков В.А., работая в лаборатории ЭМС, видно, признал во мне трудолюбивого, исполнительного, знающего свое дело сотрудника, и став начальником сектора, долго уговаривал меня перейти к нему работать. Обещал должность ведущего инженера и хороший оклад (к этому времени я уже 5 лет работал старшим инженером). Конечно, почти за 10 лет работы в лаборатории ЭМС я уже сросся с его коллективом, чувствовал себя специалистом, много знающим и умеющим в области ЭМС, но в конечном итоге решили все же деньги. У меня родилась дочь Алена в 1977 году, была семья и денег катастрофически не хватало. В 1981 году я перевелся в сектор 75 ведущим инженером.

Важной причиной моего решения о переходе на работу в другой отдел было то, что обещалась интересная работа, некоторыми сторонами связанная с тематикой ЭМС, то есть я переходил на новую работу в какой-то части уже подготовленным к ней. Дело в том, что одна из задач ЭМС – исключить или максимально ослабить излучения блоков и кабелей аппаратуры опознавания на объекте, чтобы они не создавали помех работе других РЭС. Задача специальных исследований – исключить или максимально ослабить опасные сигналы в излучениях блоков и кабелей ЗАО-П и аппаратуры опознавания (опасными являются сигналы, способствующие каким-либо образом раскрытию ключей ЗАО-П). Как видно, близость в решении этих задач есть.

Прежде всего на новом месте я приступил к изучению аппаратуры ЗАО-П и методик проведения ее специальных исследований. Неоценимую помощь в изучении ЗАО-П мне оказал ведущий инженер Павлов Леонид, переведенный в наш сектор из сектора 74. Большую помощь в изучении и практическом использовании методик специальных исследований мне оказали сотрудники лаборатории специсследований НИИ «Автоматика» (г. Москва), не раз приезжавшие в институт: начальник лаборатории Назимок Владимир Николаевич и старший инженер Тарасенко Игорь Григорьевич.
 
Надо сказать, что в отделе 7 принятым сотрудникам по традиции устраивали проверку на «вшивость», то есть проверяли человека на уменье вести себя в коллективе, способность ладить с людьми и т.д. А для этого нет лучше и быстрее способа, чем выдвинуть человека на какую-нибудь общественную работу, конечно, в дополнение к основной работе. Вот и меня, как только я перевелся в отдел 7, в тот же год выдвинули в председатели профкома отдела. Мои сетования, что я никого не знаю, что я еще не знаком, чем и как живет отдел, ни к чему не привели. Через год, разочаровавшись, видимо, в моих талантах на профсоюзном поприще и узнав, что я неравнодушен к стихам и пишу их на разные юбилеи и праздники, выдвинули в главные редакторы стенной газеты отдела. Им я оставался до самого последнего дня моей работы в отделе и институте.

20

В отделе 7 было два участника ВОВ: Голубев Михаил Семенович и Ведунов Леонард Павлович. Михаил Семенович работал в нашем секторе, он кое-что рассказывал о своей службе, поэтому я знаю о ней больше, чем о службе Леонарда Павловича. Михаил Семенович, 1928 года рождения, в 1944 году добровольцем поступил на службу в Соловецкую школу юнг (в школе юнги принимали присягу, на них распространялся «Дисциплинарный устав ВМФ»). За год обучения в школе Голубев получил специальность радиста. После ее окончания продолжил службу на Черноморском флоте радистом на катерном тральщике (1945 – 1951 г.г.) [25]. Перед 9 мая Михаила Семеновича и Леонарда Павловича поздравляли как сотрудники отдела, так и коллектив института (вместе с другими ветеранами). По приглашению школ района они приходили к ученикам и рассказывали им о войне, о своей службе, о боевых товарищах.

Интересно, что Михаил Семенович и Леонард Павлович были в отделе «секретчиками», то есть обеспечивали хранение в специальных шкафах и выдачу сотрудникам секретных блоков и ключевых документов ЗАО-П. Видимо, руководство отдела ничуть не сомневалось в их ответственности и порядочности и полностью доверяло им.

21
 
Расскажу о людях, работавших в институте, которые в последующем добились значительных успехов на государственной и общественной работе. Некоторые из них начинали свою трудовую деятельность в отделе 7.

Фомин Анатолий Алексеевич. В 1971 году окончил КАИ по специальности радиоэлектронные устройства и по распределению попал в КНИЭФИ, в отдел 7. С 1971 по 1974 год работал инженером, старшим инженером. Некоторое время в данный период был членом и секретарем комитета комсомола института. Вспоминая о своей работе комсомольским секретарем, Анатолий Алексеевич пишет [26]:

Это были яркие, незабываемые годы. Комсомол стал для меня школой управления, школой общения. Умение слушать людей, чистота помыслов, энергия молодости, дружба на многие годы. Все это сохранилось до сих пор… Без него я вряд ли бы состоялся тем, кем являюсь сегодня.
 
Когда я перевелся в отдел 7 (1981 год), Анатолий Алексеевич уже достаточно давно работал заместителем начальника отдела. В этом же отделе, в секторе 74, работала и его жена Татьяна. Надо сказать, что в отделе, кроме Анатолия и Татьяны, было еще две молодых супружеских пары: Черняевы Владислав и Галина, Букаревы Володя и Зинаида. А сколько их было в институте, в судьбе которых неотделимо сплелись работа и жизнь, увлеченность делом и большая любовь! Мне лично очень импонировали Чухланцевы Володя и Татьяна из отдела 8, культурные, образованные, душевные люди, с которыми я не раз пересекался при решении рабочих вопросов.

В 1986 году Фомина А.А. избирают председателем профсоюзного комитета КНИЭФИ. В 1991 году он покидает институт и работает на руководящих должностях в Федерации профсоюзов Республики Татарстан (РТ). В 2000 - 2012 годах Фомин А.А. – председатель Центральной избирательной комиссии РТ, с января 2013 года – председатель Общественной палаты РТ [27].

Терентьев Александр Михайлович. В 1983 году окончил факультет вычислительной математики и кибернетики КГУ. Трудовую деятельность начал в КНИЭФИ, где вскоре стал секретарем комитета ВЛКСМ. Я работал в это время ведущим инженером отдела 7 и давно расстался с комсомолом. Несмотря на это комсомольский билет, оставленный мне на память за активное участие в комсомольских делах, хранил. Я не был знаком с Александром Михайловичем, но знал, конечно, что он комсомольский секретарь, активный организатор различных молодежных мероприятий в институте.

В 1987-м Терентьев А.М. получил назначение на должность второго секретаря Московского райкома ВЛКСМ города Казани, а в 1990 году возглавил его. После расформирования райкома в 1992-м, начал работать председателем фонда молодежи Московского района — преемника райкома ВЛКСМ. С января 2013 года и по настоящее время Трофимов А.М. является заместителем руководителя Аппарата президента РТ – руководителем Департамента по вопросам внутренней политики [28].

Салахов Ильдус Ильясович. В 1981 году, когда я пришел в отдел 7, Ильдус Ильясович работал в секторе 71 ведущим инженером. Этот располагающий к себе, интеллигентный, энергичный молодой человек лет 30, был известен тем, что являлся инициатором и организатором в институте движения МЖК – строительства молодежного жилого комплекса.
 
В начале восьмидесятых в Казани движение МЖК охватило значительную часть молодежи, прежде всего активную часть рабочей молодежи, сотрудников НИИ, ОКБ, студентов и преподавателей вузов и т.д. На предприятиях, в институтах возникают инициативные группы, появляются яркие, активные лидеры этого движения. В институте таким лидером был Салахов И.И., на соседнем с институтом предприятий, заводе ЭВМ, им был секретарь комитета ВЛКСМ Ренат Абдулнасыпов [29]. Из таких лидеров образовалась команда единомышленников, которые со временем создали оргкомитет МЖК. Председателем оргкомитета выбрали Салахова И.И.  Движение МЖК поддержали горкомы ВЛКСМ и КПСС города Казани [30].

Строительство МЖК началось 29 октября 1982 года, в день рождения комсомола. Перед закладкой первого камня состоялся торжественный митинг кандидатов в члены МЖК, членов первого комсомольско-молодежного строительного отряда (КМСО-1) с участием представителей комсомольских, партийных и советских организаций города Казани, ТАССР, ЦК ВЛКСМ, команд двух первых МЖК страны – из Калининграда Московской области (ныне город Королев) и Свердловска [31].

Молодежный жилой комплекс был построен на теперь уже бывших землях Высокогорского района, на месте небольшой деревушки в районе нынешнего пересечения улиц Гаврилова, Чуйкова и Лаврентьева в Ново-Савиновском районе Казани. Сейчас о том, что здесь в 80-е годы велась комсомольско-молодежная стройка, напоминает остановка «МЖК» по маршруту автобуса 35а на улице Гаврилова.

В одном из интервью Салахов, отвечая на вопрос журналиста «Что можно назвать главным достижением этого массового строительства?», сказал [32]:

Конечно, то, что молодые специалисты получили комфортабельное жилье. Полторы тысячи семей въехало в новые дома. Вместе с необходимой для этого социальной инфраструктурой…

Как человек известный, активный, в 1990 – 1995 годах Салахов И.И. избирался депутатом Верховного Совета РТ. В 1999 году – он председатель регионального отделения партии «Яблоко» в РТ. В настоящее время Салахов И.И. – председатель комитета территориального общественного самоуправления (ТОС) «Савиново», который охватывает большую часть микрорайона МЖК, расположенного в Ново-Савиновском районе Казани.

Я был в курсе деятельности МЖК, но участия в нем не принимал, хотя годы позволяли. Просто на начало 80-х годов я не нуждался в жилплощади. Я жил с отцом, матерью, женой и дочерью в трехкомнатной хрущевке в доме № 19 по улице Ленской (сейчас это проспект Ямашева). Еще относительно недавно мы жили в своем доме в поселке Савиново, но дом пошел под снос, и трехкомнатная хрущевка после небольшого по площади дома казалась нам хоромами, тем более, что в ней были все удобства.

22

Помещение отдела 7 и кабинет генерального конструктора и директора института Мостюкова И.Ш. располагались на 2 этаже главного корпуса института поблизости друг от друга. Будучи сотрудником 7 отдела, я много лет ходил по этому коридору, поэтому нередко по утрам встречал в нем Ильдуса Исламовича, неспешно идущего в свой кабинет на работу. На мое «здравствуйте» он обычно отвечал кивком головы.

В кабинете Мостюкова я был только один раз, когда работал ведущим инженером отдела 7. По просьбе начальника отдела Данилова В.Г. я подготовил письмо, которое надо было срочно отправить. В тот момент, когда Владимир Григорьевич его визировал, ему кто-то позвонил и он со словами «подпиши сам» спешно ушел. Я постучался, зашел в кабинет, поздоровался и с извинениями подал письмо. Ильдус Исламович встал из-за стола, взял письмо, сел и, видимо, увидев визу Данилова, без вопросов подписал его.

Со слов знающих сотрудников, Мостюков был строг, но уважаем. Подписанные им служебные записки были законом для руководителей и можно было быть уверенным на все сто, что они обязательно исполнятся. Как-то Пирожков предложил мне написать заявление о материальной помощи по поводу рождения второй дочери. Такие заявления проходили с трудом, но Пирожков все-же подписал его у Мостюкова. Теперь я был железно уверен, что деньги мне выдадут. Пошел к главному бухгалтеру. Она молча какое-то время читала мое заявление, долго искала ручку, но все же, наконец, поставила в углу листа резолюцию: «Выдать». Если бы мое заявление подписал кто-то другой, она точно бы положила его в долгий ящик.

Напротив приемной Мостюкова И.И. и Махтеева Л.М. были кабинеты заместителя главного инженера по самолетной аппаратуре опознавания Синилова Бориса Николаевича и заместителя главного инженера по корабельной аппаратуре опознавания, главного конструктора этой аппаратуры Клебанова Григория Михайловича. Синилов Б.Н., бывший военный, полковник, интеллигентный человек с мягким и вкрадчивым голосом, мне запомнился тем, что любил делать замечания по поводу присутствия в тексте писем, которые заносили к нему на подпись, грамматических ошибок. Поэтому, прежде чем идти к нему, приходилось очень внимательно вчитывался в текст письма, чтобы не пропустить какую-нибудь ошибку. Не хотелось испортить себе день из-за нее.  Также Борис Николаевич запомнился тем, что на юбилеи сотрудников он писал интересные, шуточные поздравления, в которых обыгрывалась какая-либо присущая юбиляру, характерная для него, отличительная черта.
 
Редко, когда не было Синилова Б.Н., чтобы подписать письмо, я заходил к Клебанову Г.М. Он, как правило, видя согласующую подпись начальника отдела, без разговоров подписывал их.

 23

 В 1981 году, вскоре после того, как я перешел работать в лабораторию специсследований, ее начальник Пирожков Владимир Алексеевич взял меня в командировку в Москву в НИИ «Автоматика» не столько для участия в совещании, на которое он ехал, сколько для того, чтобы я познакомился со специалистами по специсследованиям, с аппаратурой и методиками этих исследований. Стоя около здания института, на противоположной от него стороне Ботанической улицы, Пирожков как-то таинственно и негромко, наклонившись ко мне, произнес:
– Здесь находится криптографическое сердце страны.

Именно в эту поездку он познакомил меня с Назимком В. Н., Тарасенко И.Г., а также со Скороходовым Дмитрием Всеволодовичем – разработчиком криптографической схемы ЗАО-П, криптографом НИИ «Автоматика», и Ходаковым Сергеем Анатольевичем – сотрудником 8 управления КГБ СССР. С этими людьми мне еще не раз по работе придется встречаться в будущем.
   
Дмитрий Всеволодович Скороходов – человек лет сорока пяти, высокий, приятной наружности, в очках, на которого посмотришь и скажешь – вот настоящий интеллектуал. Он не раз приезжал в институт, в 7 отдел, если быть более точным, то в сектор 71, который занимался сопровождением криптографической схемы ЗАО-П. Не забывал заходить и в нашу лабораторию. Вопросы, чтобы обсудить их с Дмитрием Всеволодовичем, находились всегда. 

В 1983 году Дмитрий Всеволодович мне здорово помог выпутаться из одной неприятной ситуации. Начальник отдела Данилов В.Г. попросил меня съездить в командировку в один из институтов МО (город Калинин, теперь Тверь), где должно было состояться совещание по ответчику 620Т с ЗАО-П. Я напомнил, что я не в теме, есть же разработчики, на что он сказал, что людей нет, что надо просто поприсутствовать. Так как он настаивал, я поехал. Конечно же, на совещании меня, как представителя института, подняли и посыпались вопросы. Я что-то мычал, пытался отвечать. В общем, выглядел как не подготовленный к экзамену студент. Спас меня Дмитрий Всеволодович. Он встал и сказал:
– Да он же специалист по специсследованиям, не разработчик. Занимается исследованиями… 
Глядя на нас, председательствующий махнул рукой:
– Ладно, садитесь.

В обеденный перерыв мы оказались за одним столиком, разговорились. Дмитрий Всеволодович вспомнил мехмат МГУ, как они, молодые студенты, каждое лето ездили на целину, как жили, как работали там. Очень тепло вспоминал.

 Дмитрий Всеволодович умер в 2005 году. Ему было всего 68 лет. Умер нелепо, из-за врачебной некомпетентности и равнодушия, о чем рассказала его дочь, Елена Скороходова, в проникновенной статье, посвященной папе [33]. Вот выдержки из нее:

Мой Папа был настоящим российским интеллигентом. У него была врождённая порядочность: одна жена, одна работа, одна Родина, - всем он был верен до конца.
Он с задачей справился отлично. Именно ему принадлежит основа системы «Пароль» - её математическая формула! Потом в городе N на оборонном предприятии открытую и разработанную технически основу претворили в приборы. В работе участвовали сотни, может быть, тысячи людей... Но его сердце было создано Папой!
За то великое открытие в Кремле Папе торжественно вручили орден «Знак почёта». А из списков на Госпремию Папу потихоньку вытолкнули. Её поделили на оборонном предприятии в городе N. Потому что техническое воплощение действительно принадлежало им. А формула? Что такое формула? Её же на стол не поставишь и в стакан не нальёшь, понимаешь… .

По ходатайству дочери Скороходова Д.В. Елены Дмитриевны и коллектива концерна «Автоматика» в Москве на проспекте Мира, дом 76, установили мемориальную доску Дмитрию Всеволодовичу, более 45 лет проработавшему криптографом в Концерне «Автоматика». Надпись на доске гласит: «В этом доме с 1956 по 2005 год жил Дмитрий Всеволодович Скороходов главный криптограф системы опознавания России «Свой-чужой» [34].

Ходаков Сергей Анатольевич – человек среднего роста, лет сорока, шатен, спортивного сложения. В восьмом управлении КГБ СССР он курировал вопросы специальных исследований ЗАО-П. Он раза три в годы моей работы в отделе 7 приезжал в институт, я два раза был у них на Молодогвардейской улице, в высотном доме из стекла и бетона. Обсуждали наши отчеты с результатами специальных исследований ЗАО-П, говорили о совершенствовании методик исследований, о мерах по защите ЗАО-П от утечки опасных сигналов.
 
В конце восьмидесятых я еще пару раз встречался с ним в НИИ «Автоматика» на совещаниях. Одно из совещаний было посвящено вопросам совершенствования нормативов на проведение специальных исследовании, разработки общего сборника методик специальных исследований и его утверждения, автоматизации специальных исследований засекречивающей аппаратуры. На втором совещании рассматривались вопросы включения в микросхемы серий КМОП, И2Л элементов защиты (конденсаторы), которые могли бы улучшить защищенность засекречивающей аппаратуры от утечки опасных сигналов. С этой же целью поднимался вопрос о разработке требований к интегральным схемам и их утверждения в Министерстве электронной промышленности СССР.

24

В семидесятые годы 20-го века НИИ «Автоматика» провела полный объем специальных исследований ЗАО-П, на основе которых этим институтом были выданы рекомендации по защите ЗАО-П от утечки опасных сигналов. По результатам данных исследований специализированной организацией (8 управление КГБ СССР) были выданы Требования по защищенности аппаратуры ЗАО-П при ее эксплуатации.  Однако в начале восьмидесятых стало ясно, что не все возможные каналы утечки опасных сигналов ЗАО-П были выявлены, а некоторые из них недостаточно основательно (с точки зрения текущего времени) исследованы. В связи с этим по инициативе специализированной организации в КНИИРЭ силами лаборатории специсследований был проведен ряд научно-исследовательских работ (НИР). 

В 1983 году была открыта НИР по исследованию условий эксплуатации аппаратуры ЗАО-П и изысканию мер по ее защите от утечки опасных сигналов, рассчитанная на 3 года.
 
В рамках НИР прежде всего надо было решить проблему потенциально возможной утечки опасных сигналов по земляной шине и проводам электропитания ЗАО-П на самолетах и кораблях. На данных объектах шина заземления ЗАО-П связана с их корпусами, поэтому существует возможность «растекания» опасных сигналов по всей их длине. Провода электропитания связаны с системой электроснабжения самолета и корабля, которая имеет выход в салон и туалеты самолета и каюты корабля через электрические розетки.    Для обеспечения защиты опасных сигналов в данных условиях весь самолет или корабль должен являться контролируемой (охраняемой) зоной. Но как обеспечить эту зону, например, на пассажирском самолете или гражданском судне? К каждому пассажиру сотрудника службы безопасности не приставишь. Остается одно – показать, есть опасные сигналы или нет в данных каналах утечки. Если есть, провести измерения этих сигналов и реализовать меры по их устранению или ослаблению до приемлемых уровней.

Исследование условий эксплуатации ЗАО-П мы начали с самолета ТУ-134Б в Государственном НИИ гражданской авиации, г. Москва. Ознакомились с размещением ЗАО-П на самолете, с его системами электроснабжения и заземления. Проверили выполнение Требований по защищенности ЗАО-П при ее эксплуатации. Занимались выбором мест и способов подключения измерительной аппаратуры к проводам электропитания и корпусу самолета.
 
Измерения сигналов ЗАО-П в каналах утечки проводились на самолете ИЛ-62М на стоянке аэродрома Казанского авиационного завода имени Горбунова при выключенных двигателях и при их гонке, а также на самолете ТУ-154Б в Ахтубинске, в условиях полета. В рамках проведения измерений в течение нескольких дней на ТУ-154Б было сделано 3 вылета каждый продолжительностью два-три часа.

В процессе измерения сигналов ЗАО-П в каналах утечки на самолетах измерительная аппаратура подключалась, в частности, к металлическому полу в салоне в нескольких точках, к пассажирскому креслу, а также к контактам электрической розетки в туалете самолетов.

Исследования условий эксплуатации ЗАО-П, а также измерение сигналов ЗАО-П на самолетах выполнялись бригадой из трех человек: начальник лаборатории специальных исследований Пирожков Владимир Алексеевич, ведущий инженер Домрачев Василий и инженер Валиуллин Дамир.

О методике, аппаратуре и результатах исследований по НИР, о мерах по защите ЗАО-П от утечки опасных сигналов в силу известных причин я писать не буду.

В рамках исследований ЗАО-П в реальных условиях эксплуатации некоторые сотрудники лаборатории в течение 1983-1985 годов направлялись в командировки в различные войсковые части, эксплуатирующие самолеты и корабли. Например, в 1985 году я был командирован в одну из боевых частей Балтийского флота, расположенную в Кронштадте, где провел проверку условий эксплуатации ЗАО-П на морском торпедном катере. Находясь в Кронштадте, я не мог не посетить Морской собор с филиалом Центрального Военно-морского музея на Якорной площади, ознакомиться с другими площадями и улицами города.   

25

В 1986 году лаборатория специсследований приступила к выполнению НИР по исследованию нормализующих и зашумляющих свойств передатчиков системы опознавания «Пароль». Хотя в названии НИР присутствовало исследование указанных выше свойств передатчиков, главная цель исследований заключалась в определении наличия или отсутствия опасных сигналов ЗАО-П в «тонкой» структуре высокочастотных сигналов на выходе этих передатчиков с помощью измерений. Если опасные сигналы будут обнаружены, то необходимо изыскать и реализовать меры по устранению или ослаблению этих сигналов.

В начале 1986 года были разработаны и согласованы со специализированной организацией методики экспериментальных исследований передатчиков. Исследования начались в апреле с передатчиков самолетной аппаратуры опознавания на базе института. В мае этого же года были проведены исследования передатчиков наземных запросчиков на базе новосибирского завода имени Коминтерна, а в июне – передатчиков наземных ответчиков на базе запорожского машиностроительного завода «Искра». Для выполнения этих работ в Новосибирск и Запорожье были командированы Домрачев Василий и Валиуллин Дамир с необходимой измерительной аппаратурой.
 
Помню, на заводе «Искра» большую помощь в организации исследований оказал заместитель главного конструктора по РЭС Рылушко Владимир Павлович, а обслуживанием передатчиков, выполняя все наши «включи это», «выключи то» занимались инженеры Смешко Виктор Михайлович и Наливкин Владимир Павлович.

Как и прежде, о методике, аппаратуре и результатах исследований по НИР я писать не буду.
 
В свободное от работы время, бывая в незнаковых городах, я никогда не упускал случая, чтобы познакомиться с их достопримечательностями, зайти в тот или иной музей, просто побродить по улицам. Так и в этот раз. В Новосибирске мы с Дамиром посетили Академгородок, купались в Оби, были в оперном театре. В Запорожье гуляли по плотине Днепрогэса, ездили на остров Хортица.

26         

В конце восьмидесятых лабораторией специсследований была проведена НИР по исследованию сигналов устройства набора и ввода ключевой информации (УНВ) ЗАО-П, возникающих в магнитных и электрических полях вокруг этого устройства при наборе и вводе ключевой информации, а также в электрической сети, к которой подключается УНВ. Для изложения методики исследования сигналов мне необходимо было бы привести описание физических носителей ключевой информации и способов набора и ввода этой информации с помощью УНВ, которые эксплуатируются и в настоящее время. Сейчас, конечно, уже многое известно нашему потенциальному противнику, но все же описывать методику исследований сигналов устройства УНВ в каналах утечки, а также приводить их результаты я не буду.

В упомянутых исследованиях большую помощь нам оказали разработчики устройства УНВ – начальник сектора 74 Богатырев Юрий и ведущий инженер этого сектора Доброхотов Валерий.

Юра Богатырев отличался интеллигентностью, был очень деликатным и начитанным человеком. Однажды в обед, когда я обратился к нему с каким-то вопросом, он не сразу ответил, а среагировав, еще не сразу оторвался глазами от книги. Когда он положил ее на стол, я увидел, что это была недавно появившееся в продаже книга Маркеса «Сто лет одиночества». Когда я вспоминаю его, я непременно вижу его сидящим за столом именно с этой книгой.

Валера Доброхотов был (является и сейчас!) не только моим другом, но и талантливым разработчиком, знавшим устройство УНВ и разбиравшемся в его работе как никто. Здесь к месту сказать, что многие инженеры института были очень сильными в своем деле.  Кроме того, они были людьми увлеченными. Кто-то занимался спортом, кто-то увлекался туризмом, сплавляясь по рекам Урала на плотах или байдарках, кто-то играл на гитаре, исполняя бардовские песни. Например, в нашем 7 отделе Сагидуллин Лев увлекался чеканкой, Моисеев Володя и Карловский Петр писали стихи для проводимых в отделе капустников, Ляля Чичерина пела в составе хоровой капеллы Казанского государственного университета. Валера хорошо играл в шахматы, периодически устраивал в отделе шахматные турниры. Он посещал футбольные и баскетбольные матчи, которые проводились в Казани, старался быть в курсе последних событий в мире спорта.

По результатам перечисленных выше НИР, а также других работ, проведенных отделом 7, с учетом выполнения комплексных мер по защите ЗАО-П от утечки опасных сигналов специализированная организация выдала КНИИРЭ официальный документ о возможности эксплуатации ЗАО-П в системе опознавания «Пароль». Этот документ подытоживал многолетний труд сотрудников отдела 7 и всего института, направленных на обеспечение обороноспособности страны, в котором есть малая толика и моего труда, чем я, конечно же, горжусь. Потому что и я прикоснулся к великим секретам моей Родины, к большим ее делам и достижениям в часы, когда она противостояла грозному и коварному противнику.   

27

Конец восьмидесятых. Страна бурлит. Народ хочет перемен. 1989 год – падение Берлинской стены, переговоры Горбачева с Бушем-старшим на Мальте с безумными для страны договоренностями, 1 и 2 съезды народных депутатов. Все смешалось в один тугой клубок. Я хорошо помню это время разочарований, с одной стороны, и время перемен, обновления и душевного подъема, с другой стороны. В воздухе видал дух открытости и свободы. Я помню, как во время проведения съездов в секторе 74 нашего отдела включался телевизор, который когда-то использовался при проведении испытаний аппаратуры. Вокруг него собирался народ, мы слушали и обсуждали речи депутатов. Поддерживали тех, кто за перемены и обновление, ругали консерваторов и Горбачева – за то, что он вновь не дал слово Сахарову, с нетерпением ожидали выступления Ельцина. Мы забывали о работе, и начальство нас не воспитывало и само садилось с нами за телевизор. Всюду – в отделах, коридорах, туалете, столовой – проходили шумные, страстные обсуждения.
 
Я, как редактор стенной газеты, наскоро записывал интересные новости с заседаний съездов на листочки бумаги, чтобы, немного причесав, поместить их потом в газету. Во время проведения 1 или 2 съезда, не помню, провел анкетирование сотрудников отдела, задав им 10 вопросов об их отношении к съезду, к отдельным делегатам, к перестройке, о тех изменениях, которые бы они хотели видеть и т.д. Я не удивился, как много сотрудников ответило на мои вопросы, как много и подробно они отвечали. Это казалось естественным. Результаты анкетирования заняли всю площадь стенгазеты (три склеенных ватманских листа). Читая, газету шумно и весело обсуждали, с подначкой и юмором выдавая реплики типа:
– Ну, Вась, готовься идти на ковер.
– За такое по головке не погладят.
– Точно уволят.
– Как ты на такое решился?
– Не боись, глядишь, пронесет.
Все, конечно, были за перестройку, за социализм, за обновление. Все ждали изменений к лучшему, надеялись на лучшую жизнь.

Третий съезд народных депутатов отменил 6 статью конституции. У нас в институте это проявилось в том, что в 1992 году закрыли и опечатали партком. Секретарь парткома на какое-то время переместился в кабинет профкома, некоторые над ним за глаза посмеивались, потом от исчез и дальнейшей его судьбы я не знаю. Простые коммунисты в большинстве своем равнодушно, спокойно отнеслись как к запрету партии, так и закрытию парткома. Почему? Трудно сказать. Люди были как будто одурманены происходящим. В старое не верили, верили в будущее, которое так ярко рисовали по телевизору. Многие не понимали настоящую суть событий. Думали, что может с нами и страной случится? У нас – партия, КГБ, армия, народ, наконец, победивший в войне и запустивший человека в космос. Выдюжим! Жизнь станет лишь справедливее и лучше. Тем более, за обещание такой жизни кто-то клялся лечь на рельсы… Если бы люди только знали! Если бы они знали, какой обман затевается!

Я был активным пионером, убежденным комсомольцем. Коммунистом не был, хотя большую часть сознательной жизни хотел быть им.  Я сомневался в себе, считал, что, не имея достаточно бойцовских качеств, я не смогу хорошо отстаивать интересы партии. Потом, в КНИЭФИ ко мне никто не обращался с предложением стать коммунистом. А во второй половине семидесятых, когда я созрел было написать заявление, я подошел к секретарю партийной организации отдела, чтобы поговорить. Он сказал, что, вот, если бы ты был рабочим – тогда без вопросов, одобрили бы, а то инженеров у нас хватает. Если бы ты сагитировал вступить в партию двух рабочих, тогда другое дело. На этом мои попытки вступить в партию закончились.

Я не помню, не встречал в институте никого, кто бы на людях выражал свое несогласие с линией партии, с ее политикой, да это было бы, если сказать по правде, едва ли возможно, но сомнения в правильности пути у некоторых сотрудников были. Например, как-то Адгамов Ринат, году в 1976, пригласил меня в гости и мы на его «Юпитере» поехали к нему на родину, в Тюлячи. Дорогой остановились под каким-то деревом на краю ржаного поля передохнуть. Оно показалось мне каким-то бедным, заросшим сорняками. Поговорили о колхозной жизни, о заработках и как-то незаметно переключились на преимущества и недостатки социализма и капитализма. Преимущества социализма особенно настойчиво защищал я, а Ринат, в основном, оспаривал их. Я помню, он сказал:
– Посмотри на деревню, на поле… видишь развитой социализм?»
Ринат помолчал немного и добавил:
– Вот пишут - диктатура пролетариата… Какая диктатура пролетариата в наше время? Просто смешно.
Я ничего не ответил, как бы отвлеченный дорогой, по которой пылила грузовая машина. Его доводы трудно было чем-то парировать. Помолчав, я перевел разговор на другую тему. Вскоре мы поехали дальше.

Валиуллин Дамир, молодой инженер, года два-три назад закончивший институт, не раз ставил в пример американский образ жизни, подчеркивал, какая Америка богатая и демократичная страна. Мы не то чтобы спорили с ним, но размышляли. Я говорил, что наша страна молодая, что была война, что есть ошибки, но она развивается, трудно, но растет, дай время – и она покажет себя. Был конец семидесятых. Так я чувствовал и верил тогда. Хотя некоторые признаки неблагополучия уже отмечал, и они болью отзывались в сердце. Снизились темпы производства стали, электроэнергии, добычи нефти, некоторых товаров народного потребления. Оставлял желать лучшего уровень жизни людей.

28

18 августа 1991 года руководство отдела командировало меня и Губайдуллина Ильдуса, инженера сектора 72, на несколько дней в Пензу, на завод ВЭМ. Поехали поездом. Утром, часов в 7, только встали, в вагоне включили радио, которое огорошило нас известием: в стране введено чрезвычайное положение и образован ГКЧП, решения которого обязательны для исполнения всеми органами власти, должностными лицами и гражданами СССР. Затем было зачитано обращение ГКЧП к советскому народу. Слушая сообщение, мы просто обалдели, были в шоке, так как ни о чем подобном и подумать не могли. Недоумевая, мы молча несколько секунд смотрели друг на друга, как бы говоря: «Ничего себе! Дожили!» Мне тут же почему-то пришли на память репрессии тридцатых годов, и, как бы размышляя вслух, я тихо сказал: «Сейчас начнется... Круто взяли». А в вагоне было тихо, так же спокойно ходили люди, так же проводницы разносили чай, как будто ничего не случилось.

В Пензе сразу поехали на завод. Там работа тоже шла в обычном, ежедневном ритме, я не заметил какого-то волнения в коллективе, обсуждения новостей по углам. Часа три поработав, мы взяли направления в гостиницу и поехали устраиваться. Гостиница располагалась на улице Славы и называлась так же, как и город: «Пенза». Разместившись, мы пошли где-нибудь перекусить и побродить по городу. По улице Славы поднялись к площади Ленина. Было часа три-четыре пополудни. Народу было немного, кто-то спешил, кто-то прогуливался, как мы. Справа стояло монументальное здание пензенского обкома партии с красным стягом на крыше. В свете сегодняшнего события я особенно внимательно вглядывался в окна обкома, как бы стремясь подсмотреть, что там происходит, чем заняты его сотрудники. Но окна были темны и непроницаемы.

Потом, гуляя по улице Пушкина, остановились у кинотеатра «Современник». Шел фильм «Асса». Подумал, что за «Асса»? Какая-нибудь дребедень. Постояв, все же решили сходить – и не пожалели! Современный фильм, захватывающий, в котором и лирика, и трагедия, и надежда! Надежда в песне Виктора Цоя: «Перемен требуют наши сердца. Перемен требуют наши глаза…». И вовсе уж удивительная песня – «Город золотой»!

На следующий день вечером, проходя по улице Московской, на углу какого-то четырехэтажного дома я увидел объявление, что на втором этаже проводится показ фильма «Греческая смоковница». На второй этаж дома по одной из сторон ее угла вела железная лестница.  Видимо, до показа было не так много времени, потому что по лестнице друг за другом поднимались пары и группы молодых людей. Об этом фильме я уже слышал, поэтому решил тоже подняться. Зал для показа представлял собой большую комнату в обычной квартире. У стены с занавешенными окнами на столе, ничем не покрытом, стоял видеомагнитофон. Молодой плечистый парень, взяв у меня деньги за вход, указал мне на стул в конце комнаты, так как передние стулья были уже заняты. У стены, почти рядом со мной, сидел второй парень и продавал пиво в бутылках 0,33. Бутылки находились около его ног в 3-4 ящиках. Уже по ходу фильма я тоже не выдержал, купил бутылку.
 
Фильм оказался зрелищным, достаточно увлекательным, мне понравился. Эротические сцены смотреть для меня было в новинку, тем более с другими людьми, находило смущение, которое я скрывал за купленной бутылкой пива, делая из нее небольшие глотки.  Иногда незаметно смотрел по сторонам на реакцию зрителей, как они реагируют на ту или иную сцену. Но реакции никакой, все сидели молча, с серьезным (казалось мне) видом. В конце все так же молча стали расходится. Слышался лишь шум отодвигаемых стульев.            

29

С приходом 1992 года в институте постепенно все стало разваливаться. Прекратилось финансирование ОКР и НИР, многие темы закрывались, работы сворачивались. Стали возникать проблемы с выплатой заработной платы, которые со временем переросли в их задержки на три, на четыре месяца, а потом сотрудники и вовсе по полгода не получали никаких денежных выплат. Инженеры массово стали увольняться. Из отдела стали пропадать старые платы с позолоченными микросхемами, а также уже выпаянные микросхемы, которыми были забиты многочисленные коробки и банки на стеллажах.

Как-то незаметно в институтском сквере убрали с постамента скульптуру Ленина. Я не слышал и не видел, чтобы кто-то против этого возражал. Вместо скромной фигуры вождя, стоящего в полный рост, поставили на постамент каменную вазу с цветами.

В 1993 или 1994 году в институте появились два энергичных молодых человека лет 35-40. Прислала их Москва, но какая организация, я не знаю. Неизвестны мне и цели их появления. Скорее всего, они были связаны с приватизацией. Полномочия у них были самые широкие.  Они могли издавать приказы и распоряжения по институту, подписывать письма. Я часто видел скопления людей около доски информации у проходной, которые читали очередной их приказ, вновь в чем-то менявший нашу привычную внутреннюю жизнь. Люди обсуждали и удивлялись.

Один из «засланных» занял кабинет заместителя главного инженера Синилова Б.Н. С тех пор, как он в нем обосновался, я, в основном, у него подписывал письма и другие служебные бумаги.

 В 1994 году знакомый инженер, Сергей, который недавно уволился из института, позвонил мне из Татвоенкомата и сказал, что работает в вычислительном центре (ВЦ), что не мог бы ты приехать, осмотреть его и дать рекомендаций по защите помещения ВЦ от утечки обрабатываемой информации. Я ответил, что смогу, приеду после обеда.

Когда я приехал, во время разговора с Сергеем к нам подошел начальник вычислительного центра майор Гибадуллин Марат Салахутдинович (так он представился) и стал рассказывать, что у них есть пара писишек (персональные компьютеры IBM PC DOS), но они не могут их использовать в работе, так как как нет разрешения на обработку секретной информации.

– Я знаю, ты специалист по защите информации, – сказал он. – Не мог бы ты провести проверку писишек и выдать предписание на их эксплуатацию за подписью вашего руководства. 
– Институт этим не занимается. Услуги по проверке компьютеров и выдаче предписаний оказывают специализированные организации.
Майор с некоторым сожалением:
– В Казани таких организаций нет.
– Но я не могу, не имею права проводить проверки, – ответил я.

На следующий день он приезжает в институт в парадной форме, со всеми регалиями. Случайно встретив меня перед дверями приемной, он сказал, что военком звонил вашему директору и договорился, чтобы тот принял меня.
– Через пять минут я должен быть у директора, – посмотрев на часы, сказал майор.
Мы на этом расстались. Через некоторое время подходит ко мне Пирожков Владимир Алексеевич, начальник сектора, и говорит:
– Был у Шамиля Мидхатовича. Надо помочь. Сделай все, как просят.

Получив добро от начальника сектора и самого Чабдарова Шамиля Мидхатовича, директора института, я поехал. Разобрал компьютеры, осмотрел каждую плату на отсутствие вмешательства в заводской монтаж (повреждение лака, впайка инородных элементов и проводов и т.д.), переписал типы и номера плат в тетрадь, снова собрал писишки и опечатал их корпуса полосками бумаги с печатью института. Подготовил рекомендации по защите помещения ВЦ от утечки информации и предписания на эксплуатацию писишек с возможностью обработки информации с грифом «для служебного пользования» и «секретно». При этом сделал оговорку, что секретная информация должна составлять не более 10 % от всей обрабатываемой информации. Со стороны института документы подписал директор Чабдаров Ш.М., со стороны Татвоенкомата – военный комиссар РТ Стогниев И.Д. За проделанную работу в Татвоенкомате я тогда получил приличные деньги.
 
Через несколько дней позвонил начальник ВЦ военкомата Республики Мари-Эл Ашанин Лазарь Николаевич, а еще через пару дней – начальник ВЦ военкомата Мордовской Республики Пикторов Олег Васильевич. Они просили проделать ту же работу, что и в Татвоенкомате. Я сказал, что приехать и провести проверку не могу, нет возможности.

В первую половину девяностых, чтобы выжить, я пытался зарабатывать где только можно, напрямую включаясь в эти самые накрывшие страну челночно-рыночные отношения. В разное время по выходным я пытался продавать на рынках книги, ткани, автомобильные колеса, которые брал у их владельцев. Какие-то деньги получал, но это были гроши. Я был плохой продавец, который стеснялся на рынке встретить знакомых, который готов был провалиться, завидев подходящего к прилавку сотрудника института.

30

 Когда я в 1981 году перешел в отдел 7, начальником сектора 71 был Костромин Виктор Алексеевич, 1947 года рождения, окончивший механико-математический факультет КГУ. В процессе выполнения НИР при решении тех или иных вопросов мне приходилось часто общаться с сотрудниками этого сектора и его начальником. Я нашел в Викторе Алексеевиче деликатного, интеллигентного человека, при обсуждении спорных вопросов всегда выдержанного, терпеливо доказывающего свою правоту. Он обладал способностью слышать собеседника, в чем-то мог пойти на компромисс. Он никогда не переходил на резкие высказывания и оценки в отношении людей. Такое же представление, я думаю, в процессе общения он получил и обо мне. У меня с ним сложились хорошие, доброжелательные рабочие отношения.

В 80-е годы институт в лице сектора 71 заключил с КАИ договор на разработку генератора случайных импульсов, одного из основных узлов ЗАО-П. Исполнителем работ была кафедра ЭВМ в лице ее начальника Песошина Валерия Андреевича, д.т.н., профессора. Тогда в стенах КАИ в ходе уточнения тактико-технических характеристик генератора, выбора тех или иных схемных решений Костромин В.А. близко познакомился с преподавателем кафедры Гришкиным Сергеем Григорьевичем. В начале 90-х годов Гришкин поступает на работу главным инженером в Региональный центр информации Национального банка Республики Татарстан (РЦИ НБ РТ). В 1993 году Сергей Григорьевич на должность начальника создаваемого отдела технической защиты информации НБ РТ рекомендует Костромина Виктора Алексеевича. Его в должности утверждают. Виктор Алексеевич начинает искать для отдела компетентных специалистов.
 
Иду я как-то в сентябре 1994 года после работы домой, задумчивый иду, недалеко еще отошел от проходной института, вдруг вижу – идет навстречу Виктор Алексеевич, поздоровался со мной и остановился, несколько преграждая мне дорогу. Я даже испугался. Взглянул на него пристально, говорю:
– Что-то случилось?
  А он:
– Да нет… Разговор есть....
 И продолжал, что в банке образован отдел технической защиты, что он набирает специалистов в отдел, что есть вакансия на должность инженера 1 категории.
– Ты знаком с защитой информации не понаслышке. Хочу пригласить тебя на работу в отдел, – сказал он. – Думаю, что мы сработаемся.

Я был как в тумане. Пока он говорил, я не проронил ни слова, только в конце сказал, что конечно… я согласен. А сам еще не верил тому, что случилось. Виктор Алексеевич сказал:
– Тогда будем поддерживать связь. Я тебе позвоню.
И действительно, через несколько дней позвонил, чтобы уточнить данные по моей анкете. Недели через две еще позвонил:
– Все не быстро. Идут согласования. Надо подождать.
 
И вот в январе 1995 года я – на собеседовании у начальника Управления безопасности и защиты информации НБ РТ Ахметзянова Алика Халиковича. Через неделю звонит Виктор Алексеевич и говорит, что можешь увольняться, приезжай в банк, пиши заявление о приеме. Так в феврале 1995 года я стал сотрудником НБ РТ, инженером 1 категории отдела технической защиты информации Управления безопасности и защиты информации. Я тогда еще не понимал, что сделал для меня Виктор Алексеевич. Сколько бы ни жил, буду помнить его приглашение с благодарностью. Может быть, он спас меня тогда от неизбежного. Главное – я живу и работаю.


P.S.
Я уже заканчивал редактирование второй части моих записок, когда получил печальное известие: 6 июля 2024 года на 97 году жизни скончался генеральный конструктор государственной системы опознавания СССР и России, генеральный директор КНИИРЭ Мостюков Ильдус Шайхульисламович. Светлая ему память! Можно сказать, что он, как настоящий капитан, последним покинул корабль. Сейчас почти не осталось тех, с кем он начинал строить и строил свою и общую с ними мечту. 

Литература

25. Голубев Михаил Семёнович – Интерактивный музей «Летопись Великой Отечественной 2.0»,
URL: https://letopisofwar.ru/People/Details/2129.

26. Анатолий Фомин, секретарь комитета ВЛКСМ Казанского НИИ радиоэлектроники, «Комсомол в моей жизни», URL: https://lektsia.com/18x1d8b.html.

27. Фомин Анатолий Алексеевич,
URL: https://oprt.tatarstan.ru/fomin-anatoliy-alekseevich.htm

28. Терентьев Александр Михайлович, URL:
29. Казанские ведомости, 2 марта 2018 года, Ольга Иванычева, «МЖК: как в Казани осуществили несбыточную идею», URL:
30. Казань: ключевой момент, URL: https://vk.com/@mzhk_rf-kazan-kluchevoi-moment.

31. Ешанов Сергей Николаевич, Острова МЖК. От мечты к реальности. – Москва: Частное издательство «Золотое сечение», 2021. – 336 с. цв. ил., ISBN 978-5-6045695-2.

32. Казанские ведомости, 7 октября 2011 года, Гульнур Хафизова, «МЖК: история с продолжением»,
URL:
33. Елена Скороходова, «Папа», URL: http://skorohodov3.narod.ru/

34. Елена Скороходова, «Мемориальная доска криптографу системы «свой-чужой Скороходову Д.В. открыта в Москве», URL: https://dzen.ru/a/YVdb193Ug0D7Gj-x