городские мелодии роман

БОРИС КУРЦЕР


      ГОРОДСКИЕ МЕЛОДИИ


(издание второе, доработанное)




     В центре повествования – Таганрог, события начала второго десятилетия двадцать первого века. Бывший партийный функционер городского масштаба, волей нынешней демократии становится мэром города.  Мясорубка перестройки открывает ему глаза на многие проблемы, сопутствующие новой жизни. Затронута и любовная линия, напоминающая героев чеховских произведений. Читателя заинтересует  увлекательный рассказ  и  вызовет размышления. Приятного чтения!















                © Б. Курцер               


                г. ТАГАНРОГ
2024 г.


ББК 84

(2=411.2) 6

К-93







Борис  Яковлевич   Курцер
















ISBN 978-5-93856-465-7









    


     Долгие  годы тень светлого будущего по пятам ходила за славным  городом  Таганрогом с берегов Азовского моря. Дожидаясь земного чуда, многие жители его барахтались в сладких грёзах, как в тёплых водах южного моря. Их одолевала святая вера, что жизнь - вечный  праздник. Нужно только суметь попасть в то место, откуда он начинается. Соблазны множились, но более всего нагонялись ветрами, так называемых альтернативных выборов местных вождей. Сладострастные заклинания кандидатов в кудесники, их обещания волшебными палочками, чарами своими,  другими неведомыми способами  перевернуть городской мир,  охмуряли  население, заждавшееся  своей порции счастья.

     Предвыборные пляски на то и пляски, чтобы громыхать надеждами, как жесть на крыше, тормошить  закостенелую веру  в счастливую жизнь. И так от выборов до выборов. Хотя местная газета, именуемая «Городской газетой», периодически вещала о том, что существуют и другие миры, где так же народорадости чередуются с народопроблемами. Но знающие горожане уверяли, в Таганроге уже давно цветущий рай. И действительно, так называемая свежесть, настоянная на застойной почве, заполняла мозговые извилины доверчивых горожан, и они с жеманством, но отдавали свои голоса очередным борцам за их вечную веру в кусочек хлеба со сливочным маслом и паюсной икрой.
   
     Наш  земляк  Антон Павлович Чехов говорил: «Жизнь, по сути, очень простая штука и человеку нужно приложить много усилий, чтобы её испортить». Что тут скажешь -  сущая  правда!

Глава I
Блеск прибоя
I
     Новые русские - Иван Хвостиков, Пеца Косой, он же Пётр Косов, Фима Безровный - предприниматели с большой буквы, с нетерпением, каким страдают дети, мечтающие о подарке, дожидались своего товарища Влада Андреевича Миловидова из Баку. Хотя по телефону обсудили детали, им не терпелось потолковать  с глазу на глаз, ведь вся затея завязывалась на избирательной кампании мэра города, то есть персоны, напрямую касающейся его самого.

Кто они, эта дружная семейка? У неё своя заманчивая история вхождения в мир капитала. Нагловатого, как нынче называют таких людей, Ивана Хвостикова, в прошлом моряка каботажного плавания, а позже директора продовольственной базы, в городе звали «Ваня - Наливай». Спасибо столичным умникам со Старой Площади, они в своё время  приняли  потрясающий закон о трезвости. Под ту кампанию в Ванин склад потоком шёл весь алкоголь города, и он с выразительной бережливостью, тайком от начальства раздавал добро втридорога знакомым и незнакомым. Дело шло. К перестройке Ваня скопил приличный капитал. Завязался на недвижимости, стал скупать квартиры, выглаживать их евроремонтом и сбывать свежему классу общества – новым русским, вынырнувшим из теневой экономики. Установил контакт со столицей. По бросовым ценам прибирал к рукам свободные городские земли. Недавно переключился на управляющую компанию «Уют»,  там тоже улыбаются немалые деньги.

     Пеца Косой, в своё время стильный малый, по дешёвке  добывал  валюту у иностранных моряков, а своим  сплавлял очень дорого. Торговал  заграничными шмотками. Имел успех у девочек. За даренные заграничные трусики, чулочки пташки сами прыгали к нему в постель.  Жилось  на широкую ногу. Согласно той моде, отмотал срок в местах не столь отдалённых. Воля продиктовала осторожность и предусмотрительность. А тут и капитализм подоспел. Ему подфартило: купил базу вторсырья, установил контакты с заграницей. Но конкуренцию не выдержал, кинулся на очень модный и загадочный гешефт – обслуживание жилых районов, прибрал к рукам управляющую компанию «Тепло», на неликвидах раскручивал бизнес. Их после перестройки на заводах скопилось видимо-невидимо. Организовал  контору по сбыту. Когда аппетиты  «устаконились», переключился  на сулящее доход - муниципальное унитарное предприятие.

     Фима Безровный свои интересы связал с Дальним Востоком, откуда  приплывает рыба. Наладил переработку её. Дарами Тихого океана  насыщает рынки всей южной России.
 
    Ребята своими капиталами, естественно, имеют влияние на город. А тут замелькала новая  заманчивая перспектива – избрать нужного мэра города. На громкую должность подходила фигура Миловидова. Они несколько месяцев уламывали его . И понятно почему. До перестройки Влад Андреевич занимал пост второго секретаря горкома партии. О городе многое знал и вполне подходил на роль фигуры градоначальника.

     Возвратился он с хорошими новостями. На рубеже второго десятилетия нового века власти решили подновить мемориал памяти погибшим воинам, в том числе и азербайджанцам.  Возвели его почти на въезде в город. Новый проект восхитил бакинцев  архитектурной новинкой  ансамбля памятной галереи , куда вписались гостиницы, ресторан и авторемонтный центр.  При выходе посетитель попадал на площадь, которая обрамлялась национальным колоритом зданий музея.  Бакинцы  проект одобрили и пообещали в ближайшие дни перечислить деньги  на производство работ.

     Заехали в офис. Двухэтажный особняк на краю города, бывший детский сад железнодорожников, занимал солидную территорию, обнесённую высоким кирпичным забором. Сюда и муха без дозволения не попадёт.
 
     Когда Миловидов несколько лет назад впервые попал в сказочное для человека из советской эпохи царство, приглашённый Ваней на работу, не поверил возможностям этого, в прошлом незаметного человека. Особняк наводил на другие мысли. Нынче такие уголки красноречивее всего заявляют, кто есть кто, потому как, когда комфорт и роскошь выпячиваются, понятнее становится внутреннее содержание хозяев, их размах и возможности. Поражал интерьер, большие пластиковые окна, под натяжным потолком громадный герб России, намекавший на патриотизм товарищей.  Окна несли естественное освещение, а стены из бамбука, кожи и виниловых обоев, напоминали винегрет, в эту мешанину втиснули не менее дорогие кожаные диваны и кресла, из крепкого дерева полированные письменные столы с оригинальными телефонными  аппаратами под старину.

     В тот приход хозяева бурно разбирали возможности Миловидова. Сидели за журнальным столиком в углу кабинета с водочкой и лёгкой закуской, сопровождая беседу  восхищением и лестными словами в его адрес, Хвостиков поднял рюмку:
      - Буду откровенным. Хочу предложить вам должность моего заместителя. Лучше вас, Влад Андреевич, город никто не знает, - повторил он уже неоднократно сказанное, - нам и нужен такой человек. Рассчитываем развернуться по полной программе.
     - Я не строитель! - заметил Миловидов.
     - И не обязательно, - отбросил сомнения, сидящий рядом Пеца,  – требуется порядочный человек.
     - Спасибо! – смутился  Влад Андреевич. Он откровенно рассматривал кабинет, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.
     - Здорово! - оценил  их дизайнерскую задумку. - Не слишком ли возвышаете мою персону?
     - Не скромничайте, -  Ваня подбавил спиртного. – Наша задача вам по силам.
     - Интересно?! – вопрос Миловидова перемешался с восторгом.
     - Никаких загадок. Нужен человек для работы с заказчиками. Сейчас это зовётся модно - «менеджер», -  Хвостиков поднял рюмку, - за успех нашего дела!
     - Не совсем так, - осторожно возразил Миловидов, остерегаясь задеть самолюбия Ивана, - менеджер - управленец. Чтобы организация жила эффективно и товар уходил выгодно, требуется специалист, способный направить работу для достижений данной цели. Вы, как я понял, нуждаетесь в организаторе заказов – маркетологе? Он изучает рынок, формирует предложения… что-то в этом духе.
 
     Ваня, сглаживая смущение и оплошность,  поспешно пододвинул к нему глянцевый буклет с логотипом фирмы.
     - Вот наша продукция, - указал на высотные дома, -   достойная зарплата разрешит ваши сомнения.

     Влад Андреевич слышал о делах компании, но после горкома партии возвратившись на родной завод, мало интересовался сторонними делами, и сейчас с интересом рассматривал дома, совсем не похожие на те, стандартные коробки, что возводили в недалёком прошлом и обозначали сериями. Эти по внешней форме и внутренней планировке не то что превосходили, а категорически отличались размахом, изяществом и комфортом. Приобрести такую квартиру, большое счастье. Предложение принял и дома пытался разобраться, чем сможет помочь новым русским, так их уже называли.

     С должностями  заместителя и маркетолога Миловидов быстро освоился. А вот новая их идея с городской властью, вызывала мозговую атаку. Он откровенно изучал лица собеседников, они ведь могут сказать больше, чем думаешь:
     - Впервые сталкиваюсь  с такой практикой.         
     - Ваши сомнения понятны, - согласился Ваня Хвостиков, - раньше на руководящие должности назначала партия. Теперь такое право предоставили народу. Мы решили воспользоваться.
 
     «Метко!» - Миловидов  краешками глаз усмехнулся:
     - Легко думается, да нелегко делается. Если откровенно, вашу лихость одолевают вопросы.
     - Да, нет же! – Хвостиков протянул брошюрку Конституции.
 
     Влад Андреевич полистал:
     - Раз дошли до Основного закона, есть возможность оказаться в роли известного зиц-председателя  Фунта из «Золотого телёнка»: командовать парадом будете вы, а за всё отвечать придётся мне?
     - Не без амбиций. Они у нас есть, и связаны с интересами города, - признался Пеца. -  Мы за закон и справедливость.
   - Громко! - Влад Андреевич покачал головой, - закон - маятник: туда-сюда. А справедливость... Что это? Повторение закона? То есть сами себе противоречим. Закон не выполняется или выполняется однобоко, тогда на помощь зовём справедливость? Справедливость - понятие почти по Фонвизину – прилагательное, - усмехнулся и пояснил, - помните Митрофанушку. Он считал прилагательным дверь, которая прилагается.

     Хвостиков по-своему оценил рассуждения Миловидова:
     - Мы за то, чтобы закон защищал всех.
     - Так не бывает, - фраза Влада Андреевича застряла над головами, будто случайно оказалась в неудобном  месте, - давайте откровенно. Что привлекает вас?
     Они переглянулись. Иван оказался, тонким психологом:
     - Когда человек сомневается, уже включается в работу. У вас опыт. Вы обладатель такого богатства!
 
     Миловидов лукаво подмигнул:
    - Сказывай тому, кто не знает Фому, а я родной брат ему!
    - Влад Андреевич, - взбодрился Хвостиков, вспомнив известную поговорку: куй железо, пока горячо, - беритесь! Люди соскучились по достойной жизни. У нас появился шанс утверждать её законом и справедливостью, – ему показалось, что он убедил его. Миловидов возвратил брошюру:
    - Чтобы вашу мечту приблизить к реальности, придётся съесть не один пуд соли.
     - Соли хватит! -  засмеялся  Хвостиков. Влад Андреевич остудил его:
     - Бизнес не всегда брат закону, а вот то, что  коней надо запрягать надёжной упряжкой,  это немаловажный факт! 
   К нему подошёл Пеца:
     - Хочется город омолодить, строительная индустрия у нас надёжная.
     - Ты говоришь о частностях, - не согласился Миловидов.
     - Построим торговые центры, их в городе пока нет, - добавил, стоявший рядом Фима Безровный.
      - Город – государство, которому предназначено развиваться комплексно, - попытался объяснить Миловидов. Но Ваня, посчитав, что он дал согласие, спешно размахнулся  пишущей ручкой, как кнутом:
     - Ну, тогда, аллюр!

    Влад Андреевич  осторожно приподнялся, дав понять, что ещё не готов к решению, снова сел и добавил уже настойчиво и требовательно:
     - Если откровенно, затея попахивает авантюрой!
     - Ради города не грешно! -  Хвостиков  приблизился  к окну. Там от каменных фигур героев минувшей войны до шоссейной дороги золотое  поле сливалось с  голубой далью. Компаньоны, довольные разговором, не скрывая очарования,  с надеждой наблюдали красоту заката, окутавшего землю. Завтрашний день обещал солнце.

II

     Иван Хвостиков,  Пеца Косой  и  Фима Безровный –  кинулись усердно обеспечивать выборы. Они напористо продвигали придуманную идею, не забывая нажимать на самолюбие Миловидова. Он и сам уже готовил себя к новой жизни. Перед глазами мелькал опыт прежнего мэра - человека, далёкого от высокого начальства, бывшего директора маленького заводика, но со светлой головой, не тронутой штампованными идеями. Народ избрал его за порядочность и деловитость. Он оказался умелым хозяйственником, организовал дело так, что городская администрация работала без напряга. Ожила торговля, появились товары, благодаря конкуренции, улучшилось качество, снижались цены. А вот в политике был слаб. Много возился с промышленностью, стараясь сберечь рабочий класс. Его потуги подвергались критике, мол, никак не освободишься от пут старой идеологии. А он упирался, как мог, и настойчиво гнул свою линию. Перенёс несколько инфарктов. Его всё-таки добила областная пресса, естественно, по негласному кивку кой кого. Всё закончилось в одночасье: на работе, в своём кабинете, ему стало плохо и даже скорая, прибывшая на удивление оперативно, не смогла  помочь.
 
     Миловидову предстояло доказать, что он тоже не фунт изюму. Правда, намерения нет-нет, да и угнетала процедура, двигавшая к трону. Он никак не мог понять демократию, которая, вопреки всему, из любого слепит короля. Открытым остаётся вопрос, каким? Одна мысль о том, что он, ни меньше - ни больше, втягивается в игру, сводила с ума. Загадкой оставались предполагаемые претензии хозяев жизни. Насколько они укладываются в интересы города? Это, пожалуй, главное, что вызывало беспокойство. Но на всякий случай  решил освободить их от  излишней опеки, продумал простой и вполне оправданный ход, заслоняющий от непредвиденного, - ответственность за свой участок работы нести  в соответствии  со статусом,  без оглядки на него - мэра. А самому заняться стратегией и тактикой городской жизни. В принципе, планы отвечали действовавшей практике: каждый – за себя.

     Как и задумывалось, городским головой избрали его, Влада Андреевича Миловидова. Откровенно говоря, он и раньше не терял надежды когда-то попасть в кресло первого, а теперь вдохновился тем, что мечта его  детства превратить Таганрог в Венецию, наконец-то сбудется. «У них ведь много общего», - рассуждал он, - Таганрог, как и город Северной Италии, расположен на побережье моря. Есть и другие родственные признаки. Историческая часть Венеции на островах и каналах, а родной Таганрог на полуострове. В Средние века Венеция - центр Венецианской республики, важнейшего государства Средиземноморья. А Таганрог – крепость на Азовском побережье, бывшая столица нынче соседнего государства. Итальянский город - крупный туристический и промышленный центр с  населением почти в триста тысяч  жителей. Один к одному и Таганрог. За исключением, быть может, туристической составляющей, которую предстоит развить. Не будем скрывать, новым мэром владели и другие  амбиции, скажем, доказать, что он незаслуженно держался на вторых ролях...

     После шумной ночи в избирательном штабе и желанной  новости, что с большим преимуществом одержал победу, бесконечных тостов, здравиц, Влад Андреевич незаметно удалился, мысленно пожелав своим соратниками расслабиться по полной программе. Домой попал во втором часу ночи и, разбитый, сразу  упал в постель. Спал беспокойно, снились какие-то люди, споры, потом привиделся известный артист и композитор, которого он обожал, Аркадий Укупник. Он что-то ему исполнял и довольный встречей, пил с ним пиво.

     Проснулся в хорошем настроении, принял ванну, соточку водки и попросил жену Лету на надоедливые звонки отвечать, одной фразой – «укатил в область». Он вошёл в лоджию, заслонённую  от света лозами винограда, тянувшегося от земли до его, третьего этажа, удобно расположился в кресле, мечтательно посмотрел на небо, полюбовался блеском морского прибоя. Всё сочеталось - раннее солнце и утренняя свежесть моря. Солнце живо  держалось над головой, будто ждало указания, как дальше себя вести. «Такой бы мне путь!» - пожелал себе Миловидов. Да, начиналась новая жизнь. «Вот, Влад,  тебе и карты в руки, - сказал он себе, - действуй!». Вспомнил последний разговор с партнёрами, и взбодрился. «Всё получится!» - убедительно прошептал. Представлялась уникальная возможность «порулить». И другая такая вряд ли улыбнётся. С ближайшими соратниками, теми, кто поддержал,  они теперь одна команда. Обсудили всё до мелочей. Только бы слаженно сработали. Никаких вольностей – дело, дело, дело.  Потом  Миловидов поймал себя на мысли, что дубеет от величавости своей фигуры и приказал себе  незамедлительно спуститься на грешную землю.

     - Лета! - негромко  позвал супругу. Она, будто ждала его голоса, тут же явилась. Он окинул её взглядом больше любовника, чем  мужа и подумал, столько лет, почти сорок (!), а стройна и безумно привлекательна. «И почему ты моя жена?» - неожиданно вспомнил старый анекдот  про мужа, возвратившегося утром с гулянки. Увидев в постели голенькую жёнушку, он задал себе этот вопрос. «Природа творит чудеса!» Улыбнулся. Ведь не раз ловил себя на том, что к Лете привязан, как в первые совместные годы жизни. Взволнованно  посмотрел на неё:
     - Давай поговорим за жизнь!
   
     В эту трогательную  минуту она показалась ему одинокой, забытой и обиженной им. Ведь  несколько месяцев являлся домой за полночь,  по сути,  бросил семью на произвол судьбы. Покаяние захватило его. Чья-то воля опустила на колени, повелела взять её горячую ручку, не потерявшую нежности, и  прислонить к своей воспалённой щеке.
     - Ты – мой талисман! – жарко признался он. Она  нежно погладила  его волнистую шевелюру:
     - Понимаю, работы и забот у тебя прибавится, но нас с сыном всё-таки не забывай. Серёжка без тебя скучает. Университет на носу.

     Влад резко подтянулся, но фигура выдала его расположенность к полноте, что само собой означало не только нынешний уклад жизни, а, скорее, медленное направление к грядущей старческой успокоенности.
     - Растёт настоящим мужиком, - горделиво  произнёс он, - с ним договорюсь. Кстати, как с учёбой?
     - Катрин посоветовала прекрасного репетитора по истории и английскому. Серёга по утрам усиленно качает мышцы, а я ругаю. Не слабо и сердце загнать, - пожаловалась она.
     - Утром много не накачаешь, по себе знаю, - возразил он, - Серёга - пацан. Энергии хоть отбавляй. Пускай разминается, всё больше пользы будет. Главное, проявляет характер, пытается преодолеть свою лень. Он же у нас, точно девица, изнежен теми же злодеями, то есть  нами.
     - На всё времени не хватает. Много читает.
     - Что читает – здорово, - оценил старания сына Влад, - думаю, прежде, чем писать сочинения на извечные темы, типа «Моё отношение к жизни», надо многое прочитать, чтобы войти, как мы говорим, в тему. Нас же учили брать критическую литературу и с неё сдувать чужие мысли.
     - Есть варианты?  - непроизвольно вырвалось у неё. Он встрепенулся,  будто кто-то его позвал: так заряжался спором. В узком кругу  любил отстаивать свою правоту с пеной у рта:
     -. Вот смотри! – загорелся он, - многое зависит от эрудиции, когда можешь  выдавать то, что запало в душу.
     - А если не запало? –  заводила  она его.
     - Тоже вариант. Говори и пиши, что думаешь!
     - Разумно! Но школьная методика не по твоим рецептам, - не уступала Лета.
     - Плохо. Кстати, я немецкий изучал многие годы, но так и не освоил. Перфекты, плюсквамперфекты вывернули меня наизнанку. А если бы сразу включили разговорный язык, всё бы срослось, - расстроено признался он.
     - Что предлагаешь? –  неожиданно установилась тишина.
     - Попроси репетиторшу, пусть больше разговаривает с ним на английском, - наконец, нашёлся Влад и тут же перевёл разговор на другую тему, которая просилась сама, - ладно, хватит ля- ля, не пора ли нам отметить такое заметное событие!
 
     Она присела на диван, прислонилась к стене:
     - Как вас теперь называть?
     Миловидов пристроился рядом, захохотал:
     - Просто Ильич. Кажется, так Леонид Ильич попросил себя называть, когда, поздравив его с избранием первым секретарем ЦК, кто-то задал подобный вопрос, -  господин Влад.  Не иначе.
     - Одну минуточку, – вспомнила она, -  у нас что-то припасено!

     Вскоре из кухни, как бы  на цыпочках,  подобралась  к  столу передвижная тележка. Заблестели  воздушные лепестки сала, тонкие кружки сырокопчёной колбаски, ломтики итальянского  сыра-пармезана  и ассорти из овощей. Влад взял бутылку водки с вычурной надписью «Посольская», заполнил маленькие рюмочки:
     - Спасибо, родная, что не выгнала беглеца из дома.
     - Что ещё предстоит! - причмокнула она.
     - Не говори, - он  приблизил свою рюмку к её, раздался сухой звон, залпом опрокинул, крякнул по-мужицки громко с хрипотцой. Лета осторожно пригубила:
     - Только бы не увлёкся. Соблазн  велик.
     Лете хотелось расспросить его о выборах, о том, как складывалась обстановка, но не решилась: всё-таки какие-никакие волнения. Влад, не думая ни о чём,  как мальчишка, боязливо приблизил её к себе и с внутренним напрягом признался:
     - Ты моё всё!
     - Знаешь, чего я боюсь? - спросила она.
     - Догадываюсь! - он с наслаждением вдыхал аромат её волос, - люди созданы, чтобы  всё видеть и всё слышать. 
     - Чтобы не получилось как в горкоме, - она с отчаянием мотнула головой, - вешали на тебя всех собак, а ты слыхом не слыхивал и терпел.
     - О сахаре? – вспомнил он.
     - О нём, треклятом! – не сдержала возмущения. – И с квартирами накатили.
     - Забудь! - лицо его раскрыла добрая улыбка, - врать и выдумывать мы горазды. К распределению квартир никакого отношения не имел. Ну, хотелось некоторым, чтобы так было. Сахара у нас в доме тоже не имелось.
     - Ты тогда верно заметил: на всякое хотение имей терпение!

     Какое-то время комнату разрывали сигналы машин и отдалённые голоса людей с улицы. Лета знала, в этой упоительной обстановке муж, отдыхая, превращается в того запального юношу, который в первый вечер их знакомства семнадцать лет назад овладел ею. Притом безоговорочно и легко. Она была так очарована напором этого самоуверенного молчуна, что совершенно безбоязненно поверила ему. И не ошиблась. Месяц спустя они поженились. Серёжке уже почти семнадцать. Правда, пришлось помаяться после института, в котором учились на разных факультетах. Работали  на Севере, потом перекочевали в Сибирь, а уж оттуда попали в его родной Таганрог. Здесь он проявил старание, и  судьба от производства толкнула в водоворот партийной жизни. А тут перестройка на грани революции и вот последний результат.

     Влад устал от предвыборной трёпки. Он, человек далеко не сентиментальный, тем не менее, испытывал какую-то вину перед сыном и женой. Каждую свободную минуту в избирательном штабе думал о них, успокаивал себя тем, что предвыборная гонка не вечна. Ему не терпелось повиниться перед  Летой за то, что доставлял волнения, когда засиживался в штабе, что, порой, забывал позвонить и поинтересоваться, как они без него, что вообще возвращался с работы  за полночь, а другой раз и утром и, перекусив наскоро, снова, сломя голову, бежал на встречи, беседы, совещания и ещё массу разных «на». И вот они вместе. Сын в школе, бог велел им отдать свою нежность друг другу. Он дотянулся до магнитофона, нажал нужную кнопку. Комната наполнилась молодцеватым голосом Аркадия Укупника: «Я никогда, никогда не женюсь…». Влад не успел понять, как здоровая энергия песни вдохнула в него трепетную  мужскую покорность, и он осыпал жену нежными словами. Говорил, не переставая. Песня не только завоевала уголок их любовных тайн, она разбудила чувства, которые за  суетой жизни уходили на второй план, но сейчас проснулись. Поспешно расстегивая её халат, Влад  горел ею,  слабеющей под его кипящими руками. Он совсем не соображал, что с ним происходит, но в эти отчаянные минуты его вдруг озарило явление другой женщины из Бакинской сказки, взбудоражило вызывающей задиристостью и непохожим жизненным запалом. Он попытался отшатнуться от волны той близости, однако не нашёл сил, и, как бы оправдываясь, стал читал стихи, но уже по  инерции; они ещё отдавали дымком лавы, но уже угасающей, а песня напоминала птицу, спугнутую  с цветника…

     Его и позже одолевало волнение  с  извечными  истинами, что человек многолик действиями своими и желаниями. Да, истории таят тонкие страсти, какие не передать пером и словом: мир возвышенной
души наполняется  солнечным прибоем и согревает  нас …

Глава II

Куда ветер, туда и тучи

I
     С балкона центрального зала железнодорожного вокзала Ростова окна касс напоминали пчелиный улей. Люди, точно небесные посланники, роились у них ради нектара - гладких бумажек с несложным названием - железнодорожные билеты. В заколдованной суете таились подводные камни путейцев, спрятанные от любопытных глаз Их информация, что  билеты проданы и надо дожидаться очередных суток, перечёркивала мечты и надежды, доводила до отчаяния. Между тем составы уходили полупустыми. Кассиры и дежурные по вокзалу особо любознательным объясняли  просто – места забронированы. Всей правды никогда не узнать, закупоренные причины, скрывают чиновников от железной дороги за компьютерами. «Се ля ви, - как говорят французы, - такова жизнь!» В вокзальной  толкотне люди все на одно лицо и все озабоченны. Вот и Анастасия Григорьевна Мещерякова – зимняя вишня, около сорока лет от роду, сохранившая свежесть, кареглазая, со вздёрнутым носиком, пухленькими румяными щёчками и такими же нежными губками, смешалась с мечущейся толпой, и не понятно было, то ли от кого-то прячется, то ли высматривает знакомых. В нормальной обстановке  таким красавицам предписано быть непременно замеченными. Рассматривая с балкона толпу, она, к своей радости, наткнулась на фигуру знакомую по институту, который окончила пятнадцать лет назад. Глыба, слегка сгорбившаяся над окошком кассы, показалась ей такой желанной, что не смогла сдержать  восклицания:
      - Игорёк!

      Она кинулась  вниз,  сквозь толпу, цепляясь платьем, пробилась к нему. На её голос он оторвался от окошка, глазами найдя её,  удивился:
      - Мещерякова! Какими судьбами?
      - Возьми билет до Баку, - она протянула паспорт и деньги.      
      - Паспорт давай,  деньги потом, - отмахнулся он.

      Настасья не скрывала волнения,  но успела успокоиться. В
институте у них были отношения. Игорёк, чистая душа, тогда не вписался в её буйную жизнь. Она предпочитала отчаянных пацанов, оторви и выбрось, с необузданной вольностью. Параллельно крутила любовь с Виктором. Ездила с ним в деревню к дедушке, там отрывались в дальнем флигеле его большой усадьбы с душевным порывом и неистовой страстью.

     Папа Витюши работал директором крупного завода, деньги водились. Витя усердно тратил их. Они поженились. Наркотики и бесшабашность довели муженька до гибели - организм не выдержал передозировки, вскоре он покинул наш бренный мир.  Правда, сил на спасение Настасья потратила немерено, но и после его ухода в мир иной долго не могла прийти в себя.  Тут ещё мама  своим алкоголизмом прибавила забот. Заболел папа, он жил в Москве.  Хворал и дедушка. Всё скопом легло на её плечи… Сейчас в памяти мелькнула короткая связь с Игорьком, и она подумала, как загадочна суд, одни мужчины без спроса лезут в душу, а другие, порядочные и  достойные, пролетают мимо.   
     - Куда путь-дорожка? - поинтересовалась, когда парень выбрался из тесной очереди. Он спешно заправил в брюки выбившуюся рубашку, глянул на часы прямо над их головами и сообщил, показавшимся ей почему-то далеким голосом:
     - В командировку, в Ереван.

    Настасья, надеясь на продолжение разговора, остро глянула на него:
     -  Заботы!
     - Куда ветер, туда и тучи, - Игорёк любил словесные умки, повёл её к выходу, где людей было поменьше, - устанавливаем связи. Есть намётки. Авось, удастся.
     - Так ты туча или ветер? – попыталась она перевести разговор в шутку. Игорь полез в карман, достал коробочку с картинкой на лицевой стороне, протянул блестящую цветную визитку:
     - Будешь в наших краях, забегай, - и извинился, - я на посадку. Про ветер  и тучи в другой раз.

     С саквояжем в руке и билетом - в другой, он кинулся к выходу на перрон. Там образовалась пробка. Контролёры не успевали проверять. До отправления поезда ещё оставалось время. Настасья помахала ему вслед и принялась искать свободное место. Наконец,  нашла у тумбы, разделявший зал  ожидания от  касс, буфетов, аттракционов, книжных прилавков и киосков,  примостилась; ей удобно было  смотреть за мелькавшими, точно из мультиков, путниками: в парадном одеянии, наверное, торопившихся на торжества, других  - в походной экипировке, скорее туристов, и в рабочей спецовке, озабоченных  хозяйскими делами. На этой же скамейке, парень и девушка в легком походной амуниции говорили на английском, а книгу рассматривали немецкую с готическим шрифтом. Они с азартом обсуждали свои планы. Книга  занимала много места в их дорожном скарбе и, видимо, своими габаритами доставляла неудобства при передвижении, тем не менее, утвердилась, заставив считаться с собой. По отрывкам фраз на английском Настасья поняла, путешественников интересует Азербайджан. Уловив её понимающий взгляд, юноша с радостью пояснил:
     - Мечтаем попасть в город Шемаха.
     - Азербайджан - сказочная страна,- проговорила Настасья на английском, и мечтательно прижмурилась, - конечно,  хочется всё увидеть, потрогать руками.
     Девушка от встречи с человеком, владеющим её языком, загорелась:
     - Ещё хотелось бы увидеть Габалу - столицу Кавказской Албании.
      
     Рядом устроилось семейство с детьми. Настасья на минуту позабыла о  попутчиках и поводе своей поездки. Малыши  от усталости хныкали, просили воды, а потом, позабыв,  носились  по залу. «Так бы и наш!», - с горечью подумала она. Возникшее материнское волнение отозвалось в ней неудержимой обидой за свою судьбу. Они с мужем Денисом жили мечтой о ребёнке, каждодневно мысленно ласкали его в её утробе. А прибавления не случилось. Вся последующая жизнь наполнилась новым ожиданием чуда природы. Она смахнула обидную слезу, чем удивила собеседников, настроившихся на дальнейший разговор, а более всего, когда неожиданно встала и явно бессознательно поплелась неизвестно куда. Ею владело одно желание – поскорее достичь цели – добыть лечебную воду мужу Денису, которая вернёт ему  здоровье и им  радость. Она направилась в сторону других дверей зала ожидания, ведущих прямо к бакинскому поезду. Состав уже подали на посадку. Нашла нужный вагон,  торопливо поднялась.

     Указанное в билете купе, оказалось несвободным. У окна сидел худощавый мужчина средних лет с обветренным лицом и быстрыми глазами, как будто его гложело нетерпение.  В руках держал походный складной нож с набором бытовых принадлежностей, машинально разбирал и собирал его. «Успокаивает себя», - поняла она его настроение и сама, ещё в состоянии той вокзальной суеты,  поздоровалась на автомате.

     - Присаживайтесь, - предложил пассажир. Буднично представился, – Толик!
     - Настасья, - прошептала она. Он отодвинул в сторону свою забаву:       
     - Будем знакомы!
   
     Вагон заполнила звонкая песня  Муслима Магомаева «Свадьба».  Но в ту минуту раздвоенности, Настасью песня не радовала . Она примостилась с краю столика, который  как бы отшатнулся от неё. Толик уловил и оценил  движении  по-своему, притаившись сурком, попавшим в капкан. Настасья хотела сгладить напряжение, однако не нашла добрых слов. Её раздражало купе, походившее на закупоренную банку, а более всего одолевало настойчивое желание, куда-нибудь себя деть. Благо, вспомнила о Вермуте. Порылась в сумочке, с любопытством стала рассматривать его визитку. В левом углу в ореоле яркого солнца над морем эмблема города. На фоне российского флага слова: «ОБЩЕСТВЕННО–ПОЛИТИЧЕСКАЯ ГАЗЕТА», чуть пониже - «ГОРОДСКАЯ ГАЗЕТА», ещё ниже – в столбик: «ВЕРМУТОВ ИГОРЬ ЛЕОНИДОВИЧ», под ними - «ПОЛИТИЧЕСКИЙ ОБОЗРЕВАТЕЛЬ, через запятую – ФЕЛЬЕТОНИСТ». И совсем под текстом - номера телефонов. «Судьба играет человеком, - подумала она.  Фельетоны читала. Многие нравились, но нередко вызывали вопросы. Ей казалось, излагая свои мысли, он  постоянно куда-то спешил  или  чего-то не знал,  или умышленно не договаривал.

     Настасья вышла в тамбур. Поглядывала на часы, ускоряла время. От сумятицы в голове, ей стало жарко. Хотелось чего-то необычного. Но что придумаешь в пути? Лицом прилипла к окну, всматривалась,  как копаются люди в земле, показавшейся мало ухоженной и чего-то дожидающейся. Проплывали усадьбы  с чужой жизнью и чужими заботами. «У людей свои праздники и свои  будни. А у нас?» – размышляла она.  Счастье,  о котором  мечтали, и которое пришло к ним, раскалывалось, как ошпаренное кипятком стекло. Невольно принялась листать страницы своей жизни. Винила себя по мелочам и по крупному, что не может уберечь мужа от нетрадиционной медицины. Перед глазами возникла картина знакомства.  В то утро Денис возвращался со спортивной площадки, когда-то дворовыми мальчишками  построенной, раздетый по пояс, с перекинутой через плечо шведкой. Тело его, точно натёртое шоколадным маслом, блестело. Руки, перетянутые жилами,  держали скакалку. Как позже выяснилось, он только переехал на квартиру к старикам Романовым. От неожиданной встречи юноша притормозил. Настасья тоже замедлила шаг.
     - Кто вы? – пауза тянулась считанные секунды и осталась без ответа: они тут же разошлись. И вдруг до неё долетел тупой звук, смешавшийся с треском лестницы. Настасья невольно оглянулась. Молодой человек, видимо, глядя ей вслед, оступился, и припал на ступеньку. Картина показалась неожиданной и даже смешной. У неё с языка  тут же сорвалась язвительная фраза:
     - Вы лётчик?
 
     Он поспешно отряхнулся, ответил на полном серьёзе:
     -  Далеко нет!
     Она захохотала:
     - Я не об этом! Вы так классно приземлились!
     - А вы во сне не летаете? – запальчиво спросил он.
     - Бывает! – она задорно пропела, - лётчик высоко летает, много денег получает. Мамочка, я лётчика люблю! - увидев лежащую на бетоне скакалку, спросила, - помочь?
     - Попытайтесь! – с иронией в голосе согласии он, - разве откажешься от услуг прекрасной феи.
 
     Настасья наклонилась и невольно отшатнулась. Блеск коричневого протеза ослепил её. - Извините! - растерялась она.
     - Пустяки! - он поправил спортивные брюки  и  ровной походкой зашагал вверх. Смущённая Настасья направилась в другую сторону.
    
     Встречались несколько раз. Говорили о всякой ерундистике, сжигая возникающее между ними пространство, особенно нажимали на исторический опыт. Настроились на древнеримскую цивилизацию. В ходе встреч стало ясно, что Денис увлекается историей, однако  как любитель. С пеной у рта ратовал за то, что Рим не имел самостоятельного значения как  цивилизация  и  даже представлял кризис античности. Быть может, парень и не был убеждён в том, что утверждал, но, по всему было видно, балдел от процесса спора.
 
     - Рим - особая цивилизация собственных системных ценностей, сложившихся в  гражданской  общине, - на полном серьёзе возражала она. 
     - Каковы эти  ценности? – допытывался он. Излюбленной особенностью стоять на своём, она вызывала в нём восторг, и он его не скрывал.
     - О, дорогой мой! - Настасья лёгким прикосновением маленькой ручки поправляла свой густой чубчик. Ей, историку-профессионалу, был интересен занимательный разговор, - представь себе, древних римлян определял патриотизм, убеждённость в особой богоизбранности,  самой судьбой  предназначенных для побед, - она чувствовала, что увлекалась и, сдерживаясь, замолкала.
     - Продолжай! - как учитель, скорее требовал, чем просил он. Настасья закипала:
     - Тот Рим считался высшей ценностью и государства, и людей, а долг гражданина  заключался в том, чтобы  служить ему  всеми  делами, не  щадя жизни.
     - Это, то самое, что имеет значение для нас, современников! – взволнованно  поглядывал на неё Денис.
     - Да, гражданин обязан обладать мужеством, стойкостью,  верностью, наконец, достоинством, - забывая, что скатывается к известным штампам, твердила она. В те минуты они были ей очень важны. Он возражал:
     -  Если быть честным, надо признать, не каждому дано  подчиняться власти закона и тем более строить по нему свою  жизнь.
     - Всяко бывает! – усиливала она  голос.

    Некоторое время спустя, следуя бытующей практике , Настасья  попросила его отремонтировать выключатель на кухне. Как позже выяснилось, в те памятные дни их горячие баталии рождали  не только истину! Сейчас та картина всплыла в памяти, и она подумала: «Проповедую одно, а сама, словно под пыткой, жду результата его экспериментов». Возникли его рассказы  о родине - любимом Баку,  Каспии и голос его разбудил в ней душу. Теперь она  не замечала людей, шумно проходивших за спиной. Напротив, их шелест напоминал морской прибой и  разжигал  нетерпение добраться до лечебной воде.

II
     Денис  болел давно,  к врачам не обращался, надеялся  на свои силы. Лекарства стряпал сам. Ингредиенты держал в специальном ящичке, в целлофановых мешочках, аккуратно подписанных на  латинском языке. К ним даже Настасье не разрешалось прикасаться. Бывали дни, когда он чувствовал прилив сил. Вспоминая Москву, ругал врачей, поставивших страшный диагноз. А Настасья, наоборот,  часто вспоминала пугающую фразу заведующего отделением той московской лечебницы Валерия Марковича, куда муж лёг на обследование: «Он занимается самолечением. Таким  пациентам наша помощь  противопоказана».

     Денис держался, однако чаще его раскачивало тонкой тростинкой. На вопрос Настасьи: «Как чувствуешь?», отвечал традиционно: «Нормально!». Она старалась отвлечь его от тяжких мыслей книгами, журналами, интересными шоу-программами из интернета, словом, всеми доступными средствами, только бы  не чувствовал боли.  И так изо дня в день. Тот, который призвал её в дорогу, оказался хлопотным. Как обычно, сбегала на рынок, накупила молочных продуктов, зелени. И хотя она ему противопоказана, сам придумывал, что и как готовить. Была суббота. Настасья занялась ванной. Пока наполняла, вслушивалась в бойкое журчание, оно уводило её далеко в лес, к родничкам и воркующим птицам. Убаюкивающие звуки отвлекали от главного, она чуть не прозевала воду, подобравшуюся под самый край. Второпях зачерпнула несколько горстей морской соли из бумажного мешка в шкафу, приспособленном Денисом в проёме стенки, и стала помешивать, опустив руку по самый локоть.

Горячая водица жгла, она поругала себя, что не отрегулировала температуру.
      -  Ванна должна быть тёплой, располагающей к приятной  процедуре, - наставляла  её соседка и подруга Катрин. В морской соли столько полезного! Противовоспалительные возможности, обезболивающие действия – всё минералы, минералы, минералы!
     - Помимо целебности, получаешь ощущение кайфа  и свежести, - уговаривала она, когда впервые предложила  этот фокус  природы. Катрин работала врачом в детской поликлинике, знала много всяких полезных для здоровья советов и всегда была отзывчивым человеком.
    - Такая ванна, - в другой раз  подмигивала  с намёком на «толстые» обстоятельства, - бальзам для активности  органов и тканей,  и даже для обменных процессов. Ну и потом, снимает усталость, делает тело гладким и податливым.

     Доводы Катрин  успокаивали. Когда человеку трудно, он хватается даже за соломинку. Пока остывала вода, принялась готовить обед. На скорую руку натёрла морковочку, нашинковала небольшое яблоко, посыпала измельчённым грецким  орехом  и смешала с мёдом. Получился аппетитный салат. Однако к столу Дениса не позвала, заглянула в зал, где он лежал. То, что увидела, поразило: он сидел за компьютером. Она подбежала  с обидой  и страхом:
     - Больше ничего не придумал? Сейчас же в ванную, и в постель, - непривычная строгость слышалась в бессильной женской обиде. От неожиданности он вздрогнул, но быстро пришёл в себя и виновато улыбнулся:
     - Не сердись! - обнял, - мне легче. Вот смотри, - присел несколько раз, - видишь, дышу по-молодому.

     Денис действительно изменился. Ушли тени под глазами и лицо посвежело. Она, конечно, отметила для себя эти перемены, но не посчитала их успехом. Такое бывает, когда к человеку приходит второе дыхание. Тем не менее, опять завелась:
     - Не смей себя насиловать!

     Не дожидаясь разрешения, в комнату вошла Катрин, полноватая блондинка с высокой причёской, лет сорока. Есть люди, которые и в домашней обстановке блюдут красоту. Катрин из  той категории. Она с женской трепетностью берегла молодость.  Шлёпанцы оставила у порога и прошла  в зал:
     - Я на огонёк. Принесла вашего Ройчушка, нагулялись, - у груди, как ребёночка, держала щенка с чуть вытянутой мордочкой, торчащими ушками и кругленькими глазками. Собачонок, увидев хозяев, радостно завизжал, с нетерпением заёрзал задними  лапками по халату, пытаясь освободиться. Наконец он вырвался, заюлил купированным хвостиком, растерянно бросаясь к ногам то Дениса, то Настасьи.
     - Соскучился, маленький, - с нежностью прижала его к себе хозяйка, тискала, гладила брюшко. Он от удовольствия попискивал. А когда ласки закончились, влажным носиком уткнулся в её щеку и  лизал  в благодарность, что о нём помнят.
     - Где же Андрей? – поинтересовался Денис о муже соседки, и кивнул на щенка, - как себя вёл?
     - В командировке. За товаром, - сообщила Катрин, – подружились, глянула она на животное, - гуляли, играли.
     - Всё понимает, не то, что некоторые, - с укоризной покосилась Настасья на мужа и пожаловалась Катрин, - смотри, что творит. Продолжай! - потребовала. Денис присел ещё пару раз.
     - Это же надо! – она возбуждённо заметалась по комнате, натыкаясь на стол и на Роя, который неотступно прыгал, полагая, что с ним играют, – смотрите, так бережёт себя!
     - Да успокойся ты! – поймал её и прижал к себе Денис. – Подружка в доме, а ты... Присаживайся, Катрин, - он подвинул стул. Катрин похвалила:
     - Московское лечение?

     Настасья запылала, ей хотелось что-то сказать, но он ладонью прикрыл ей рот.
     - Потом. В столице  разгадал все хитрости традиционной медицины, - не отпуская жену, он  присел на диван, посадил на колени. Рой прижался  сбоку.
     - Семейство в сборе, где наш фотоаппарат, - Катрин  шутливо приложила ладонь к лицу, определяя кадр.
     - Постой! - Настасья, попыталась освободиться, но муж держал крепко. Кабала без стеснения посылала  тайный знак.
     - Что с нами творится, граждане! - встрепенулась  пленённая Настасья.
     - Ладно тебе! - посерьезнел Денис, повернувшись к Катрин, - у них методика на среднездорового человека. По ней, их логика.
     - Какой ты умный! – опять вспылила Настасья.
     - Ну, ну! - Катрин вольно откинулась на спинку стула, - я вся внимание, кстати, для справки, среднездоровых людей не бывает.
     - Лечат под копирку! – возмутился он. Пристроил Роя между собой и Настасьей. Тот послушно покрутил острыми ушками и успокоился. От наивного заключения Дениса у Катрин напряглось лицо:
     - Насколько известно, в медицине  главное - диагностика. Для простых смертных типа тебя, излагаю: она - от чего лечить, то есть определяет сущность болезни и состояние пациента.
     - Ты права, – скептически усмехнулся  он, - но со мной лежал мужичок с заражением крови. Он их постоянный  посетитель,  теперь сам тянется к народным методам. То лечение, которое ему приписали, не даёт надежд, как он выразился,  на качественную жизнь, то есть жизнь без проблем.
     Она вздохнула:
     - Господи, сколько лет прошло после института, а что-то в голове осталось! Так вот, - продолжала, - диагностика, как научный предмет, включает несколько поучений.
     - Говори, говори! - пытаясь побороть упрямство мужа, уставилась на  неё Настасья.
     - Я имею в виде методы обследования больного и методологические принципы  диагноза, - по-научному ответила  она.
     - И я о том же, - взбодрился Денис.
     - При всём уважении к тебе, Деня, хочу прямо  сказать, ты махровый дилетант, - Катрин, как бы успокаивая его и оправдываясь за откровенность, погладила его по коленке. Он тут же откликнулся:
     - Мелочь, а приятна!
     - Симптом! - ответила  она с нескрываемым намёком, что здоровье располагает к вольностям. Он взбодрился:
     - Больше бы их!

     Настасья удалилась на кухню. Катрин осталась одна. Невнимание хозяина  она даже посчитала намёком, мол, разговор закончен. С обидой на себя, что не смогла объяснить, какую ошибку допускает человек, ещё ведь молодой, собралась уходить. Но на столе увидела толстую книгу. Денис  восторженно похвалил:
     -  Гроссбух Клотова.  Моя настольная!
 
     Катрин пробежала по оглавлению, нашла  что-то, но строчки прыгали. На скорую руку не могла поймать сути.
     - Здесь вся правда о нас, – одухотворение в нём выражалось с заметной категоричностью. Катрин молчала.
     - Наш организм располагает большими возможностями, надо только научиться ими распоряжаться, - ещё с большей убеждённостью сказал он, - если конкретнее, не давать покоя раковым клеткам, заставить их самоуничтожаться.

     Он говорил так, будто задача решена, оставалось только взять в руки тот самый  уничтожитель и  давить их, давить, давить…  Катрин знала, в таком состоянии переубедить одержимого добиться результата невозможно, и не пыталась остановить. Она понимала,  он ищет своё спасение. А Клотов из тех счастливчиков, которому  раскрылась тайна. Ему достался навет нести её людям. Денис попался на этом пути и его ничем не собьёшь.

     Она захлопнула книгу:
     - Спорить не буду и не хочу. На бумаге красиво.
     Денис пустился с пулемётным натиском:
     - Наша кровь по сути соляной раствор. Без соли - нет жизни. При обнаружении рака Клотов рекомендует  употреблять её в большом количестве. У меня есть на этот счёт свои планы.
     - Ты не понимаешь главного, - Катрин хотела внушить ему простую истину, что Москва дала шанс лечиться традиционным методом. Появилась Настасья.  Голосом  провинившейся школьницы добавила:
     - Они брали анализы крови, различных выделений, рентгенологические и эндоскопические исследования, говорили о каких-то графических методах,   биопсии…
     - С тобой знакомились, а  ты даже не догадался как!  -  подмигнула ему Катрин, мол, знахарь несчастный, знай наших. - Все беседы врача с пациентом  начинаются  с  расспроса.  И ты невольно  рассказал им то, что их интересовало.

     Настасья с обидой вспомнила Валерия Марковича:
     - Всё ясно, ты - неисправимый упрямец и самоуверенный тип.
     - Обижаешь! - Денис прислонился  к её  плечу. Оно мгновенно отозвалось томным желанием, он этого не заметил, а продолжал пояснить, -  просто мы с врачом поняли друг друга. Там мне было действительно тяжко.

     Катрин укоризненно глянула на подругу, будто та виновата в его упёртости, но натолкнувшись на  восторженные   глаза, оторопела: «Какое наивное  счастье, верить!»
     - Вот видишь, они пытались выяснить  твою болезнь,  как протекает,  а ты им про Ивана..., -   недоумение его бахвальством прозвучало  в её голосе . - Со здоровьем не шутят!
     - Не спорю! - он демонстративно тискал Настасью,  - у меня свой путь. Всякие трафареты не для меня. У каждого свой организм, и с ним надо считаться!
     Катрин придвинула к столу стул, на котором сидела:
     - Отдыхайте, ребята, авось всё обойдётся!
   
     Денис понял, что переборщил, освободил супругу, подошёл к окну, что-то высматривал, о чём-то соображая. Ему очень хотелось ускорить процесс своего выздоровления. Клотов проводил эксперименты с солью, и они удавались. «А если  попробовать солёную воду Каспия? Капельку? Идея!  Да, да Каспий. Родной,  любимый Баку,  - соблазн в какой-то миг овладел им.

     Катрин, привыкшая к капризам соседа, посчитала, что не стоит больше навязывать свои доводы, медленно направилась к выходу. Настасья потянулась за ней. Но он, наперекор им, тут же приостановил их:
     - Постойте!
     Скорей всего, они его голоса не услышали.
     - Да, остановитесь же! – Денис от волнения учащённо дышал, -  надо посоветоваться. Настюша, вечерним поездом отправляйся в Баку за каспийской водой.
     Его скоропалительность ошеломила женщин. Настасья только сказала:
     - Роя прогуляю и провожу Катрин.

     Вышли. На лестничной площадке она немым взглядом призналась: «Он сходит с ума, а я замучалась». С порывом сказала, что возразить ему в таком его состоянии не может.
     Катрин взяла у неё Роя:
     - Вообще-то такие вопросы, действительно, наспех не решаются. Раз настаивает, у тебя нет другого выхода. Отправляйся. Присмотрю за ребёнком, - кивнула на щенка так, что Настасья поняла, «ребёнков» будет двое - Денис и Рой.
     - В чём-то он прав, - продолжала Катрин, - бывают случаи, диагноз вроде даёт одно, а на деле получается другое. Хорошо, что верит. Я слышала об этих опытах. Клотов для излечения рака предлагает немыслимый напиток из смеси концентрированных кислот…

     Они вышли во двор, Катрин опустила Роя на землю, тот сразу кинулся на вынырнувшего из-за угла кота, приготовился к атаке, но увидев ощетинившееся существо больше него самого, притормозил и отчаянно залаял.
     - Нам у них учиться надо, - кивнула на него Катрин, - осторожность нужна во всём.
     - Присмотришь? – прижалась к ней Настасья. Было понятно, извинялась за немыслимую просьбу  мужа, за него и за себя, покорённую.   
     - Без вопросов. Прямо сейчас? - Катрин поняла  настроение подруги. В этих случаях уговоры напрасны.
     - Пойду собираться, - Настасья, не скрывая недоумения, потрясла головой. Катрин побоялась сказать ей главное. Ведь Клотов свои исследования рекомендовал для начального  заболевания. Денис же,  болезнь запустил.
     - Любовь зла, - произнесла Катрин, подумав о женской жертвенности, - то, о чём Деня говорит,  в нашей медицине не практикуется.  Он рвётся в бой, может и правильно.
     - Витька тоже был настырным. Только с наркотиками, - расстроено вспомнила Настасья бывшего мужа.
     - Он - маменькин сыночек, разбалованный донельзя, - поправила её Катрин, - у Дени другая крайность.

     Немыслимое желание мужа  взволновало Настасью, правда, не без боязни и любопытства , насколько чёрная полоса их жизни уходит. В том  своём состоянии она увидела его за столом, листающим книгу Клотова, обняла, и как ребёнка, повела  в  ванную комнату.  Худые плечи распирали халат. Он сбросил его, оголив  потерявшее форму тело.  И всё-таки ей показалось, что под воду медленно уходил божественный  Антей.

     -  За мной! – с  заразительным желанием позвал он.
     - А получится? – невольно сорвалось с языка. Её халатик сам упал на  кафельный пол и, вздрогнув,  она последовала за ним. В одну минуту два ангела втиснули в свой уголок весь райский мир.       
       - Хочу  ребёночка! – слабый  шепот Настасьи вызвал из тумана горячего, как сама, дитя, и она вмиг позабыла о своём волнении, которое показалось ей мелочью в сравнении с нахлынувшим счастливым воображением, но в ту же минуту досадное  разочарование охладило её пыл…

 III

     Экскурс  в  прошлое утомил, и Настасья направилась в купе разбирать поклажу. Переступила порожек и попала в компанию французских  духов,  напомнивших  дом. За  тем же столиком сидела уже девушка в лёгком цветастом сарафане с вырезами по боками и блестящими ленточками на плечах. Такие, как правило, носят девицы до двадцати пяти. Светлые волосы, небрежно развеянные по голове, свисали на глаза. Родинка чуть выше губы свидетельствовала о непосредственности, а улыбка – о расположенности  к общению. Есть люди, рождённые с такой улыбкой. Девушка держала в руке кругленькую блестящую пудреницу с зеркальцем. Было заметно, она доставляет ей несказанное удовольствие распускать, как розу, свои алые губки и любоваться ими. Увидев Настасью, не отрываясь от занятия, комкая слова, поприветствовала:

     - Добрый день!
     - Здравствуйте! - ответила Настасья и после минутного молчания задала вопрос, который заставлял искать  союзников:
     - До Баку?
     - Да, - девушка громко прихлопнула крышку пудреницы и обратилась больше к Толику, чем к ней:
     - Не будешь возражать, если переоденусь?
     - Какой разговор, Жанна! – согласился Толик и вышел. Настасья поднялась тоже.
     - Ты не мешаешь, - остановила она, достала из большого кожаного портфеля костюм, лёгкие туфельки на каблучках с острыми носиками и открытыми задниками. И принялась картинно раздеваться. «Красивое нижнее белье  — как высшее образование: хоть и не видно, а самооценку поднимает, - вспомнила Настасья рекламу женского белья на телеэкране, - и подумала, - действительно, не так уж важно, видит кто-то эту ажурную красоту или нет».

     Жанна, будто читала её мысли, с явным удовольствием представляла  нижний будуар из бюстгалтера  и  прозрачных трусиков – стрингов, попутно  демонстрировала красоту и упругость тела. А когда оделась, Настасью поразил атласный костюм бирюзового цвета с серебристыми вставками и вышивками. «Кошечка», - подумала о ней,  посмотрев на часы и за окно. Земля, как в невесомости,  плыла. Настасья облегчённо вздохнула от мысли, что приближается к заветной цели. Жанна уже повернулась к вошедшему Толику:
     - Сколько до Баку?
     - Километров или часов?- уточнил он.
     - Естественно, часов.
     - Около тридцати. Для такой дороги немного, правда? – Настасья обратила внимание на его рельефные руки. Непроизвольный вопрос вырвался у неё:
     - Вы, наверное, спортсмен?
 
     Он встряхнул  бутылку лимонада, точно будил её, жёстким ногтём поддел крышку, взволнованная жидкость, попыталась  вырваться наружу, но  он пальцем приостановил извержение вулкана:
     - А вы  не из конторы глубокого бурения?

     Настасья смутилась:
     - Такие у моего очень близкого человека.
     - Разочарую вас, - улыбнулся Толик, - живу в тайге. Я и не спросил,  стаканы есть? – спохватился он.
     - Вот два, - придвинула Жанна.
     - В командировку? – вопрос относился к Жанне. Толик наклонил бутылку, и жидкость зашипела  в стакане.
     - Хуже, - мечтательно  улыбнулась она. – Дела, ребята, дела!

     Тут дверь купе откатилась, и в проёме появился широкий и высокий мужчина. Он потеснил собой почти всё пространство. В угол небрежно бросил саквояж, кивком поздоровался так, что фраза мячиком выскользнула из его уст. Бессильно плюхнулся, откинувшись немалым телом на стенку. Она застонала. Расстегнул ворот  рубашки и закрыл глаза, поджав губы. Жанна  наивно нарушила молчание:
     - Жарко?
     - Не обращайте внимания, - сквозь зубы процедил он.

     Музыка затихла, шумно вошла проводница.  Бесцеремонно  разбросала по полкам  комплекты постельного белья. Увидев на столе бутылку,  поинтересовалась:
     - Стаканы требуются? – видимо, подумала о спиртном. 
     - Спасибо! – поблагодарила Жанна, а новый пассажир, словно пристёгнутый шпагатиком, потянулся за ней. Правда, тут же возвратился с дополнительной посудой.
     - Они ещё влажные, - раскрыла пакет и скривилась Жанна.
     - И у меня, - отодвинула от себя недосушенные спальные принадлежности  Настасья. 
     - Казёнщина! – небрежно отозвался Толик и поинтересовался, - к нему?
     - За лекарством, - как бы оправдалась она.
     - У нас нет? – удивился он.
     - Нет, и не придумаешь, - Настасья машинально придвинула к себе лежащую на столе книгу, - «Пряслины»! Любите литературу?
     - Воплощение  надежд  и  сомнений,  -  мечтательно посмотрел на неё Толик.
     - Только ли? – удивилась она, - я бы сказала, крик тонкой души. Цену мукам знаю. У меня муж тяжело болен.   
     - Там вроде не об этом, - удивился он.
     - А вы повнимательнее и поразмышляйте. Всё о том же, о нас и нашей незащищённости.
     - Получается так, - согласился он.
     - Люди живут и надеются, но, к сожалению, не всё у них сбывается, - Настасья продолжала начатый разговор, волнуясь.

     Этим временем пришёл в себя новый пассажир. Держался достойно. Так обычно гарцуют начальствующие  люди. Он  с Толиком сразу перешёл на «ты».  Но  держал себя странно. Создавалось впечатление, что не находил  места: то садился, то встал, пытался куда-то идти, наконец, на удивление, встряхнулся, словно пернатый воробей.

     Настасье показалась  знакомым это движение. Она напрягла память, и что-то больно кольнуло её. С этим человеком уже соприкасалась. Да, да – Миловидов Влад Андреевич, бывший секретарь горкома партии. Она попала к нему на приём, когда добивалась квоты на лечение матери. Горздрав  попытку не поддержал и, по совету приятельницы, добралась до горкома партии. Её принял он. Поднялся из-за стола навстречу, также встряхнулся, как сейчас, вежливо пододвинул стул, предложив присесть. Она тогда поразилась сходству его с Денисом. Такая же уверенная походка, голос. Сам сел рядом  и  слушал внимательно,  изучая её. Не перебивал и не задавал вопросов, а она молила бога, чтобы помог. Миловидов, сказал, заглянув в бумажку, видимо, чтобы не ошибиться с  именем:
     - Анастасия Григорьевна, искренне понимаю вас. Но  беда, коли пироги начнёт печи сапожник, а сапоги тачать пирожник. То, о чём вы просите, вотчина  здравоохранения.


     Сейчас Миловидов своё мнение высказывал категорично, давал понять, что другого не существует:
     -  Писатели много придумывают. И нередко  всё складывается  не так, как они  пишут.

     Толик приготовился к спору, втиснул своё  мнение:
     - Человек всегда мечтает быть человеком.
     - Кто же мешает? – Миловидов задал вопрос тем самым голосом, который запомнился Настасье. Она и предположить не могла, что в такую минуту из  неё  вдруг выплеснут  лирические стихи.

     - Рассеянно поправив волоса, - продекламировала она, -
 И прислонясь задумчиво к кушетке,
 Вы улыбнулись. Смолкли  голоса.
 И, словно птица, пойманная в сетке,
 Забилось сердце. На земле так редки,
Так страшно редки встречи-чудеса,
И радостно стремится в небеса
Душа, ушедшая из темной клетки.
Но кончился неповторимый час,
И невозвратно счастье отлетело.
Я буду до последнего предела,
Пока огонь и разум не погас,
Пока сомненьем сердце не истлело,
На дне души хранить мечту о вас.

     - Плотские! – невольно произнёс он, скорее, чтобы снять напряжение. Она учащённо дышала. Лирическую вспышку вызвала неуловимая мужланская упёртость Миловидова и Дениса, которая нередко вызывала в ней не только возмущение, но и восхищение. Стихи часто читала Денису, нашедшему их в интернете. Сейчас она готова была четвертовать себя за невольное сравнение. Миловидов машинально переминал ногами, точно застоявшийся конь, не понимая как вести себя на показавшемся признании незнакомой женщины. Настасья, стараясь поставить всё на свои места,  с болью пояснила:
     - Они  о  душе,  не тронутой стандартным цинизмом.

     Толик на всякий случай отодвинул  книгу, мало ли что взбредёт женщине в голову, постарался примирить их:
     - Ты о полёте души, а он о насущном, сегодняшнем.
     Миловидов принялся развешивать вещи, попутно рассуждал:
     - Да, поэзия - полёт души. Поэт говорит: «На земле так редки встречи-чудеса», чудеса эти для выдумщиков, а мы люди реальные.

     Настасьи почудилось, что он не говорил, а отрывал от себя фанерки из кусочков слов и  швырял  в неё.
     - Есть правильные люди, – вспыхнула она, - это вы?
     - Я – сторонник  реальной действительности, - он уже пожалел, что ввязался в разговор и чтобы оставить его,  намерился запрыгнуть на свою лежанку. А её его слово «реальность» взбесило. Сколько сталкивалась с реальным людским эгоизмом. Особенно, когда требовалось  понимание,  а ей отказывали?!
     - Вы с Луны свалились! -  взорвалась она. – Посмотрите, что творится вокруг!  Реализм!  Это  унижение и уничтожение.
     - Спасибо за подсказку, - миролюбиво поблагодарил Миловидов, в надежде усмирить Настасьин пыл. Она посчитала, что он, таким образом, извинился за свою неудачную реплику и успокоилась.
     - У каждого свой смысл, - подхватила Жанна. Толик оказался не зря читающим книги.
     - По-моему, любой человек сталкивается с проблемами, - заявил он, -  либо в борьбе за место под солнцем, либо в больнице, борясь за свою жизнь.
     - Прописные истины, - оценила его рассуждения Жанна. Толик оставался самим собой:
     - Мы сопротивляемся натиску жизненной стихии, даже  скорее боремся с неспособностью справиться с ней.
 
     Настасью тронула его искренность, она нежно погладила его по плечу:
     - Поэтому нуждаемся в поддержке, которой нередко не хватает.

     Миловидов молчал. Наверное, сейчас он понял её намёк, и узнал ту женщину, которая обращалась к нему за помощью. Попала она явно не по адресу. К проблемам здравоохранения он, второй секретарь горкома партии, никакого отношения не имел, идеолог Смирнова была в отпуске и посетительница оказалась в его кабинете. Но сейчас тронуло другое, сколько приходилось «ломать» судеб хороших людей, добросовестных работников, не сумевших организовать или выполнить то  или иное задание партии. «Смысл не только в том, чтобы уметь выходить из трудных ситуаций, но и признаться в своей слабости», - хотелось покаяться, но он промолчал, хотя вдруг увидел себя с другой стороны и эту женщину, совершенно, как мы говорим, живьём раскрывшую ему глаза…

     - Эй, пернатые! - Жанна задорно прервала замешательство, - есть предложение отметить наше знакомство и  разобрать исповедь на заданную тему. Кстати, тебя  как зовут? – обратилась к Миловидову  на «ты».
     - Влад Андреевич, - скороговоркой произнёс он и поправился, - Влад.
     - Примем для ясности, Владик! - хохотнула  она, -  из-под  ног подняла модную  сумку, - у меня кое-что припасено, -  и выставила красивую бутылку коньяка.
     - Зря ты так\! - попробовал сгладить нервный всплеск Настасьи тоже вспыхнувший Влад Андреевич. - Согласен, люди - инструмент, напичканный разными мерками. Попробуй, разберись!
     - На одно солнце глядим, да не одно видим, - она нашла  в  рюкзаке, целлофановый пакет с туалетными принадлежностями, отбросила полку для мелких вещей, положила их, - по  этому принципу и живём…
     Миловидов следил за её действиями:
     - А ты хотела, чтобы всё с голубой  каёмочкой?
     - Так и хотела. Если мне по закону положено, отдай и голову не морочь!
     - Горячее! -  с некоторой заинтересованностью потёр ладони Толик.

     Влад Андреевич принял камешки в свой огород. Но более не стал обострять разговор, и так всё понятно: человек рождается со всеми вытекающими желаниями и претензиями. По большому счёту, Настасья воспринимала спиртное не более как лекарство,  своим настроением вдруг поддержала предложение и задиристо  пропела:
     - Бетси, нам грогу стакан в дорогу, - вызывающе кивнула в сторону стоящего спиной к ней Миловидова, -  бездельник, кто с нами не пьёт! - чем, естественно, удивила  ожившую компанию. Миловидов повернулся к ней:
     - Ради бога,  я  далеко не ангел!

     Настасья поспешно выложила из своего рюкзака палку сырокопченой колбасы, собранную в дорогу наскоро. Мясное изделие оказалось суховатым. Она безуспешно водила ножом. Влад Андреевич дотянулся  до её руки, своей широкой ладонью сдавил и забрал у неё. От прикосновения она почувствовала  дрожь в ней. Подняла глаза и опешила:
     - На вас лица нет! Что с вами?

     Миловидов не ответил, просто разложил на салфетку порезанную колбасу, попросил Толика, освобождавшую от полотенца бутылку водки:
     - Плесни для успокоения!
     - Без проблем! За что пьём?
     - Вы действительно? - почувствовала свою вину Настасья. В эту минуту он показался ей незащищённым  и домашним.
     - За нас с вами,  и чёрт  с ними! -  с  заметной выразительностью выдохнул Миловидов и жадно  влил в себя острую жидкость, - взял ломтик колбасы, задержал  у рта, словно раздумывая, что с ним делать, – не поверите, меня час назад,  как малое… дитя, унизили и обчистили. Вот тебе и «на земле так редки встречи-чудеса», - с иронией процитировал  Настасьино стихотворение. Жанна, сочувствуя, потянула Влада за  руку:
     - Подвигайся поближе!  В тесноте да не в обиде. Тоже до Баку?
     - До него.
     - Де-л-а-а! - Толик  заполнил  свой стакан, -  перевернулась Россия, - вытащил из сумки свёрток, развернул, - прессованное мясо. Вот и горчица, - тюбик положил рядом. – То, о чём вы  говорите, на своей шкуре испытал. У меня в тайге  несколько делянок леса. Доверился братьям из солнечной республики. Под честное слово вагон необрезанного кругляка отправил. А они мне телеграмму, где он?  Еду разбираться.
     - Видишь, у меня слегонца все деньги и подарки. Тебя, правда, похлеще – вагон леса, - разочаровано подытожил Миловидов. Настасья выдавила горчицу на кусочек мяса, проглотила, зажмурилась, замахав рукой:
     - Меня тоже, как  дуру,  в  Москве одна красавица на тысячу долларов развела. Да так просто, никогда не подумаешь, что проходимка.
     - Ласковая, обходительная? - хихикнула Жанна.
     - Так и есть! - покраснела Настасья.
     - Теперь это называется разгулом  демократии, - поперхнулась она словами, чем развеселила кампанию.
     Тут в купе возникло некоторое замешательство - заглянули  пограничники.
      - Папрашу документы! - потребовал офицер, ударяя на букву «а», остальные военные задержались за дверью.
     - Дожились! – Жанна протянула паспорт, надеясь на сочувствие.
     - Всё логично, - с видимой издевкой, пояснил Толик. Влад Андреевич спрятал свой проверенный паспорт, озабоченно налил себе ещё:
     - Лишку дали наши вожди.
   
     Толик снова полез в сумку.
     - У тебя там скатерть-самобранка? – засмеялся Миловидов, внимательно наблюдавший за ним. Тот утвердительно кивнул головой:
     - Дорога  дальняя, а  я - куркуль, - и. не обращая внимания на пограничника, заговорил об Азербайджане, - наши братья поражают своими успехами. Собираясь в дальнюю дорогу,  много читал о них.
     - Действительно, - согласился Влад, - обозреватели отмечают, в нестабильных экономических условиях их экономика сохраняет  устойчивое развитие.
     - Во,  куда понесло! – втиснулась Жанна.
     - Всё о том же. О нас, – ответил он.
     - Политики… - Жанна глянув на офицера, указала на бутылку:
     - Примешь?

     Он оскалился:
     - С такой красоткой и бочки не хватит!
     - Какой расклад! - Жанна вскочила с нескрываемой готовностью к подвигу. Щёки пограничника порозовели:
     - На обратном пути.  На белом Кадиллаке встречу, - повернулся и вышел. Жанна вспомнила разговор:
     - Политики! Вы всё про неё треклятую. На кой она нам? Жилось бы хорошо, и спасибо!
     - Неполитиков сейчас нет, - поправил её Влад.
     - Скукота-а!- зевнула она, даже не прикрыв рот, и наполнила  стаканы.
     - Почему же? - Настасья опрокинула свой, закусила ломтиком лимона, - история  учит. Знаете, как Екатерина Алексеевна определяла  россиян? «Желаю, - говорила, - чтобы страна и подданные мои были богаты…Желаю всеобщей цели - сделать их счастливыми… Власть без доверия нации – ничто».
 
     Жанна осуждающе глянула на Влада:
      - А ты - политика, политика…

     Машинисты вырубили свет.  Стены купе исчезли и в полумраке освещённого столика руки со стаканами  болтались, как у пантомимов: ни  лиц,  ни эмоций. Дребезжала  бутылка  в корзинке, приспособленной  к столику.
     - Так что же с тобой стряслось? - Жанна снова обратилась к Миловидову и все затаились этим вопросом, только  перестук  колёс напоминали о дороге.
     - Еду по делу. Миссия у меня благородная – договориться подремонтировать кое-что и построить новое. Вёз братьям подарки, - расстроено сказал он. -  В тамбуре  электрички час назад… Зашли  подонки …  Вот и вся история.

     Не стал говорить о том, что  в городе намечаются выборы мэра,  и он один из кандидатов, что восстановление мемориала на Самбекских высотах, повод к этому. И едет инкогнито. Никто о его командировке не знает, но с азербайджанцами есть договоренность.
     - О времена, о  нравы! – посочувствовал Толик.
     - Удивляться нечему, они правят миром,  - Жанна боком толкнула Настасью,- наливай!
     - Всё-таки, девчата, доверьте это мероприятие мне, - забрал бутылку Толик.
     - Поступок  орла, - одобрительно прыснула Жанна, – расскажи что-нибудь. Тебе в тайгу анекдоты  птицы на крыльях приносят? - Жанна вытащила из портфеля карты, - не желаете в подкидного? Время ускоряет, - она умело потасовала колоду и разбросала. - Слушаю вас и дивлюсь, здоровые мужики, а занимаетесь чёрти чем.

     Распределились по парам: Настасья с Толиком, Жанна – с Владом. Толик  сморщил лоб:
     - Мошкара, доводит до тупости. От неё всё.
     - У них денег… фантастика, - Жанна  нащупала выключатель и включила ночник.
     - «Каждому своё», - было написано на воротах Бухенвальда, - возразил Толик. - Они, твои знакомые, патриции?

     Настасьей завладел хмель. Объяснение показалось ей наивным и даже смешным.
     - Причём тут патриции! - она налету поймала карту. – Всё течёт, всё изменяется. Перемены бывают приятные и не очень. А  всякие революции  и перестройка  для нас - ужас!  Люди человеческое лицо теряют.
     - Так ты чем занимаешься? - привязался  к Жанне Толик.
     - Не важно, - она пальцами перебирала свою партию.
     - Каждый устраивается, как может, - поддержал её Миловидов и веером разложил карты, свободно уместившиеся в его большой руке. - Осуждать какого-то в чём-то в это время?! - он  пробежал их глазами и сложил,  -  вы меня извините.

     Жанна прильнула к светильнику,  выискивала  масть:    
     – У меня подруга  - красивая, остроумная девушка с филологическим образованием и квартирой в Баку.
     - Вот как! – Толик,  выражая скрытую надежду,  отложил карты и, видимо, по привычке,  потёр руки, - интересно!

     Жанна  кокетливо вздёрнула голову, таинственно произнесла:
     - Но от родных и друзей у неё пикантный секрет, - она  взяла подброшенную Настасьей карту, спросила у Влада, - бить?
     - Есть чем?-  поинтересовался он.
     - Есть.
     - Может, возьмёшь, козырь хоть мелкий,  но пригодится.
     - Буду сражаться, - решила   она.
     - Ну, ну? -  задрал голову Толик, дожидаясь продолжения.
     - Ночью превращается в высокооплачиваемую элитную девушку, - Жанна передумала и  приняла карты.
     - Замечательно! - воскликнул Толик.
     - Ты маньяк? - засмеялся Влад.
     - Просто люблю про это!
     - Тогда слушай! Она больше всего на свете любит секс и деньги, - Жанна сделала любопытную паузу, вопросительно глядя на Толика, - не стесняется своей профессии, в которой высококлассный мастер, и  глубоко уверена, создана для такой жизни. Работает  по вызову. И  представьте, вопреки всем предрассудкам, счастлива!
     - Причудливая история!  -  Толик  загадочно почесал затылок.
     - Что значит причудливая? – Настасья оторвала глаза от карт и посмотрела на него.
     - В чем-то для меня, таёжного человека, даже завораживающая.
     - Разве все мы не такие? – задиристо посмотрела на путников  Жанна, - я тоже мечтаю о счастье. Только в Америке!    
     - Россия не подходит? - сверкнула глазами Настасья.
     - На перепутье, и неизвестно, когда придёт в себя, - бойко ответила она, - секрет только в том, чтобы найти того, кто соответствует твоим интересам.

     Откровение  вызвало лёгкое замешательство. Игра приостановилась. Какое-то время партию  разыгрывали молча. Каждый переваривал  доверчивость  Жанны. А она  спокойно, как заботливая хозяйка, складывала козыри  в одну сторону:
     - Вот сейчас и определим, кто из нас дурак. Удачно раздал, - похвалила Толика. Она ещё находилась под властью своего рассказа. Какие мысли посетили её в ту минуту, трудно сказать, вдруг она  вдохновенно  стала читать стихи по примеру Настасьи:
Зашла я рано утром в храм
Поставить перед Богом свечку.
Висят святые тут и там,
Простят ли блудную овечку?
Мне б надо преклонить колени,
И низко голову склонить.
Вчера стояла на панели –
Грех тяжкий надо замолить.
А я молчу без передышки,
Стою, не знаю, как мне быть.
Ведь я бедней церковной мышки,
Теперь же всем надо платить.
Хозяйке третью часть отдай,
 И сутенёру половину,
 Таксисту тоже дай на чай,
 Да перед Богом отвечай…
     Толик похлопал:
     - Не плохо. Сама настрогала? 
     - Конечно, нет. Самой нравятся, - задумчиво сказала Жанна, - но они даже не о той девушке, а о нас. Такие мы, потому что за  всё, что творим, надо платить.
     - В основном расплачиваемся за свою глупость, - вспомнила Дениса Настасья и подумала: «Как он там без меня?» Хотя договорилась с Катерин, она медик, всё знает…»

     Партию выиграли Жанна с Владом. Миловидов посмотрел на часы, отложил  карты, вытащил из портмоне коробочку:    
    - Давайте обменяемся телефонами, - раздал всем визитки, -   запрыгнул на свою  полку, - авось ещё встретимся. Мир тесен.
     Настасье показалось, что он как-то по-особому посмотрел на неё. Она оторвала клочок газеты, начеркала номер и, протянув, пояснила:
     - Обхожусь без них.

     Влад Андреевич опытным глазом глянул в бумажку и полушутя буркнул:
     - Мегафон! У меня тоже. Будем переговариваться, - поправил подушку,  прилёг.
 
IV

     Купе замерло, опустилось в дрёму.  Сразу проявил себя храп  Анатолия, навеявший ощущение скрипа несмазанных дверей, бьющихся  о косяк. Миловидову не спалось. Своё бодрствование он пытался успокоить настасьиным дыханием, вслушиваясь в лёгкость и почему-то представляя эту женщину в спокойном полёте,  до которого считал, ему не дотянуться. В этом мире, закрытом от посторонних глаз, напирала, не просясь, прежняя жизнь, ломаясь и  выдвигая вопросы без ответа. А ему очень хотелось прислониться к теплу новой компании, показавшейся открытой и приветливой, не часто с такой встретишься, и решишься поделиться думами  и сомнениями. Но он хорошо знал, никогда ничего лишнего не скажет, так и будет нести в себе всё то, что его тревожит.  Снова перед глазами возникла картина ограбления в пустом пригородном  вагоне, потом незаметно мысли перекинулись  к избирательной гонке и предстоящей работе. Анализ хода её предвещал несомненную его победу.

     А Настасья долго смотрела в темноту и видела Москву, нежданно приблизившую её к регистратуре одной из столичных клиник, куда им с Денисом порекомендовали обратиться, поразила тяжёлым воздухом и единственным диваном. Помещеньице  насмешливо называлось приёмным покоем, здесь яблоку негде было упасть, не то, чтобы расслабиться на стуле или скамейке и дать ногам отдохнуть. Народ исходил потом, разгоняя горячий воздух всем, что держится в руках, в том числе и самими руками. В вестибюльчике кондиционер – герой цивилизации – по законам подлости, как всегда в трудную минуту, болел.

     Настасья удачно заняла освободившееся место и усадила мужа у самого окна, где больше  простора. Высушенное болезнью лицо его, туго стянули морщины, от непосильного передвижения оно покрылось лёгкой испариной и выцветшим румянцем. Настасья расстегнула ему ворот рубашки, и он стал дышать свободнее. «Что с тобой стало? - горестно подумала она,  глядя на его впалые плечи, - кожа да кости». Приложила ладонь к  высокому  лбу:
     - Тебе плохо? 
     - Нормально, - успокоил он. Чтобы отвлечь жену, принялся рассказывать забавную историю о том, как однажды в универмаге покупал шляпу и впопыхах натянул на голову женскую.

 Рассказывал картинно , точно на голове уже  умостилась эта шляпка, и он, как девушка, заботливо прилаживал её перед зеркалом. Настасья, позабыв обо всём, от души смеялась. Некоторых людей природа придумывает чрезмерно любопытными, им вечно не терпится  что-то подслушать. У дивана таким экземпляром оказался полный мужчина  в модных очках. Он тоже  захохотал и поинтересовался:
     - Чем больны?
     - Пустым карманом и частично головой, - грубовато  и  насмешливо ответила ему пожилая женщина с паспортом в руках  и назидательно пояснила, - сюда здоровые не ходють.
     - Вот открытие! – обиженно  засипел он, - палец в рот не клади.
     - Чего уж тут? Все мы одним миром мазаны, - она обошла его и, окинув взглядом с ног до головы, вздохнула, – нынче болезнь как божья кара, не знамо за что.
     - За что, за что, за них! - вскинул кверху глаза рядом стоящий  пациент с украинским акцентом. Опёршись об угол перегородки, отделявшей регистратуру от вестибюля,  он машинально тёр о брюки клеёнчатую обложку  тетради, видимо, истории болезни,  - пообещал лечь на рельсы, а лежим все мы уже сколько лет. А тут ещё эта зараза,  – провёл рукой по животу, намекая на свои проблемы.
     - За что боролись, на то и напоролись, - толстяк изрёк не забытое и ставшее расхожим  выражение Черномырдина. Очередь бойко зашевелилась.
     - Потише, граждане! – высунула в окошко мордашку в густом гриме медсестра, - это вам не клуб весёлых  и находчивых.
    - Я так скажу, - не обращая внимания на её просьбу, продолжал толстяк, - при Советах бардака не было.
     - Демократия, мать твою… -  проглотил острое словечко украинец, - у этой власти ни одного производственника. Эльцины  штаны протирали  в кабинетах, а Гайдеры станка не видали.
     - Не Гайдер, а  Гайдар, - поправил его  толстяк, - своих вождей надо знать. Эльцина звали Ельцин.
     - Какая разница!- возразила женщина. – Килькой в томатном соусе, водочку, небось, не закусывали. Заморские устрицы предпочитали-с.
     - Так в чём же дило? – откликнулся словоохотливый украинец, расплывшись в улыбке, - лягушки в нашем болоте квакають.
 По приёмной прокатился смех.
     - Я ему за устриц, а он про порося. Тоже мне... – обиделся толстяк.
     - Ты хоть устрыць  бачив, грамотэй?- допытывался неугомонный украинец. - Они у бэрэгов Европи водюца. Пийзжай, там и покуштуешь.
     - На молоко бы нашкрябать, не то шо заморские страны, - с укоризной глянула на них та  самая женщина.

     Весёлый разговор вселил  уверенность, что обследование, а может, и лечение,  пройдут успешно. Денис попытался тоже вставить словечко, но захлебнулся воздухом. Она с выработанной уже привычной поспешностью носовым платком вытерла ему рот, хотела дать воды, однако разочарованно опустила руки, вспомнив, что  минералку оставила в такси, и беспомощно пробежала головой по сторонам в надежде найти  питьевую ёмкость. В тесном закутке  больным оказался не только кондиционер, видимо, и завхоз.  Правда, катастрофа длилась не долго, мир не без добрых людей.  Настасьину растерянность заметила  молодая женщина с модным ридикюлем, прижатым к груди.  Она стояла в полуобороте к ней и  сразу вызвалась помочь.
     - Не волнуйтесь, - успокоила, - вода за углом. - Я мигом.

     Возвратившись через минуту, протянула четвертушку.
     - С юга? – заискивающе глянула в лицо, - ваш говор ни с каким не спутаешь. Вы произносите «г» мягко. Как говорят у нас москвичи:  гэкаите.
     - Спасибо! - Настасья наскоро открутила крышку, наполнила раскладной стаканчик и протянула Денису. Он сделал несколько глубоких глотков и возвратил. Настасья поспешно вытерла ему лицо, допила воду и виновато, будто провинилась, улыбнулась женщине:
     - Не ошиблись, гэкаем.
     - У нас в Таганроге  тоже добрые люди, - отозвался Денис, как бы поблагодарив за соучастие.
     - Вы из Таганрога? –  захлопала руками москвичка, - море у вас пусть хуже  Чёрного, но берег – сказка: один песок! Детей привожу. Они по-настоящему набираются здоровья, – она присела рядышком, чтобы не тревожить больного, но с намерением продолжить  разговор.
     - Мы устроены так, что тянемся друг к другу, как трава, - поддержала её Настасья.
     - А я за эпикризом, мама здесь лечилась, - поведала женщина. - Зоя! - представилась и протянула руку…

     Оформление не заняло много времени. Получив нужные документы, и выслушав непонятное объяснение медицинской сестры, куда идти, Настасья и Денис растерялись: в большой больнице не трудно заблудиться не только в своих желаниях и любопытстве, но и в практической  потребности что-то найти и у кого-то что-то узнать. Всяких кабинетов масса, а без навыка или как ещё говорят, набитого глаза,  нужный, не найдешь.

     Размахом лечебница уходила в  старину. Всё, от дубовых дверей, высоких окон до метровых стен, несло в ту, позабытую  Москву, какую иногда ещё можно увидеть на картинках и в сохранившейся кинохронике  довоенных лет. Зоя оказалась отзывчивой москвичкой, способной на подвиг - «всё устрою, помогу, решу, достану». В доказательство охотно проводила путаными коридорами до кабинета заведующего отделением.
     - В Москве столько ценностей, если все посмотреть денег не хватит, - на ходу убеждала  она, пытливо оценивая  реакцию приезжих. Было ясно – старалась не только помочь, но  и доказать, что столица в её руках.
     - Да нам вообще-то…- как бы отмахнулась Настасья.
     - Понимаю, – Зоя тут же отозвалась наивным рассказом, - я к чему? Мы в студенческие годы с девчонками часто Третьяковку посещали. Когда публика выходила, пробирались через выход. Никто не замечал и не выгонял. Этого принципа придерживаюсь и сейчас, если понадобится, пожалуйста,- на полном серьезе сказала она и подробно изложила, как надо вести себя, чтобы не попасть впросак. Предложила  Настасье  даже остановиться у неё, пока Денис будет проходить обследование. От приглашения Настасья  сразу отказалась, рассчитывая поселиться в больничной гостинице. После разговора Зоя помахала рукой и крикнула:
     - Не прощаемся. Я - в вестибюле.

     Заведующий, молодой человек, заполнил дежурный бланк, велел передать в сестринскую и, как бы продолжая внутренний монолог,  сказал:
     - Сегодня избавление от опухолей мало травматично настолько, что практически не влияет на качество жизни. Правда, есть существенное «но», - он окинул взглядом Дениса, однако не уточнил, что подразумевал под этим «но»,  только   добавил, - там  покажут палату и оформят направление на анализы.
     Слова  врача насторожили Настасью, тем не менее, она сумела сдержать себя:
     - Что нас ждёт?

     Валерий Маркович успокоил:
     - В медицине много нового. Например, все знают эндоскопию как диагностический метод. А недавно появилась эндоскопическая хирургия. На периферии её только осваивают.
     - Интересно! - удивился Денис.
     - Именно! - еле заметная улыбка задержалась на устах врача.
    - Теперь  можем видеть и определять нюансы, до которых раньше не могли дотянуться. Процесс простой - в орган через гибкий эндоскоп вводится специальный инструмент, он удаляет новообразование, при этом весь процесс и свои действия контролируем и управляем на мониторе.
     - Похоже на сказку, - не поверил Денис, - посмотрим, что ещё придумали кудесники ножа.

     Валерий Маркович не успел ответить. Раздался телефонный звонок, и он переключился на разговор, махнув им рукой, мол, вы свободны.
     Палата, куда поместили Дениса,  предназначалась для двоих, была  светлой, с платяным шкафом, тумбочками, настольными лампами, телевизором, холодильником и туалетом, совмещённым с душевой.  Окна выходили  во двор, где   шелестом врывался в палату  лес.
     - Курорт! – не  сдержал восторг Денис, - умеют же, когда захотят.
     - Столица провинцию носом макнула! – Настасья выдвинула прислонённый к столу  стул, присела, раскрыла рюкзак  и стопочкой разложила  привезённые  вещи. Денис откинул покрывало,  поправив подушку и  прилёг, не снимая протеза:
     - Пушистая, как домашняя, - потом  пододвинул  к себе поклажу и отстранил руку Настасьи. – Устраивайся, Здесь я сам разберусь.
     - Тебе сказано лежать. И будь добр!  - с укором приказала она. – Убьёшь  своим упрямством.
    - Пока дышу, живу! - с замедленной  бодростью  поцеловал он её.- Вылечусь.
     Она горестно вздохнула, выложила в холодильник детские смеси, которые не обременяли желудок и которые он любил, и попрощалась.

     Внизу вестибюль пустовал. Только, когда открывалась дверь какого-нибудь кабинета и  ударялась о сухой косяк, тупой звук будил тишину. Наткнувшись на стены, он гас, как  бы  закладывая очередные тайны человеческим надеждам и ожиданиям. Настасья, увидев Зою, просияла. Ведь она, по сути, возвратила их  в свою тарелку и придала уверенности. Но  возня с устройством Дениса ещё не прошла и, когда   Зоя о чём-то спрашивала, Настасья отвечала рассеянно. За сострадание и помощь спокон веков действует негласный закон - отблагодарить. Настасья из добрых побуждений и по простоте душевной сунула ей деньги в карман кофточки. Но та с обидой возвратила, перекрестившись:
     - Боженька милостив к нам. Я от чистого сердца.

     Чтобы сгладить оплошность, Настасья перевела разговор на больную тему о Денисе:
     - Не знаю, какие силы его держат.
     У Зои непроизвольно дрогнули тонкие  губы:
     - Бог всё видит и ведёт нас.
     - Спасибо тебе за поддержку, - душевно шепнула Настасья. – Добрый ты человек.
     Зоя поспешно поправила кофточку, намереваясь выйти на воздух:
- Кто, если не мы! - потом как бы что-то вспомнив, встряхнула головой, - да, Настенька, совсем запамятовала. За операцию надо бы… заблаговременно.
     - Как это?- Настасья недоумённо посмотрела на Зою, -  мы же…
     - Дорогуша, - ласково опередила она её, -  существует древний порядок...
     Настасья, невольно потянулась к карману:
     - Сколько?

     Маша развела руками:
     - Сколько бог на душу...
     - Деньги приберегла, - призналась Настасья.
     - Тысячу… – окинула её пронзительным взглядом москвичка, - долларов. Давай, передам Марковичу, - словом «Марковичу», подчеркнула свою близость к заведующему.
     - Может с ним ещё поговорить?  -  несмело спросила Настасья. Зоя  перекрестилась:
     -  Ты не первая и не последняя. Чего уж тут…

     Настасья согласилась:
     - Смотрела прейскурант цен на операции, действительно, заоблачные.
     Зоя обняла её за плечи:
     -  Моя Третьяковка - стопроцентный результат.
     Уже за воротами больницы Настасья вдруг вспомнила, что не узнала, как вся процедура будет оформлена, с кем конкретно поговорить перед операцией, с кем держать связь пока его обследуют. Кинулась в приёмную, но Зои там не оказалось. Обратилась в регистратуру:
     - Девушка, здесь женщина за эпикризом в очереди стояла. Получила уже?
 
     Регистраторша удивилась:
     - Эпикриз выдаёт заведующий отделением.   
     Настасья от стыда, что опростоволосилась, не знала куда деться, кляла себя, на чём  свет стоит: «Дура, дура, проходимка обвела вокруг пальца»…
     Потом вспомнились попытки Дениса приобщить её к своей мечте. Однажды, как бы вскользь, он рассказал  об открытиях известного учёного-целителя Клотова. Нашёл его многолетний труд, где описывались тысячи лекарственных растений, рецептов давности, методики лечения нетрадиционными способами.
     - Клотовская теория бессмертия! - взахлёб твердил  он,  -  держится на периодической замене «клетки-лидера» Человек стареет оттого, что стареет эта клетка. После её замены  организм потихоньку обновляется. Он даже задумал нарастить потерянную ступню ноги. Учёный доказывал, такое возможно. Его одержимость вначале интересовала Настасью, но позже, поняв, какая трясина затягивает мужа, стала сопротивляться. И постоянно ругала свою слепую неразборчивость: оба мужа были не от мира сего - один наркоман, другой – фанатик – целитель.

     …Тот день, когда они уезжали из Москвы, остался в  память. Погода настраивалась на обложной дождь. Казалось, мелкое  сито подсунули под небо, и оно ветром сыпало на головы прохожих мокрую пыль. Настасья шла, занятая мыслями о Денисе, и вдруг вспомнила, как в такой же хмурый день когда-то натолкнулась на щеночка, испуганного двигавшейся громадой ног. Всплеск слякоти вызывал в нём истошный страх и скулёж. Он дрожал от неожиданной потери родного тепла. Люди останавливались, брали малыша на руки, прижимали к себе, пытаясь успокоить. Но он не унимался. И только, когда обезумевшая мать, сбивая людей, кинулась к нему на помощь, прохожие   облегчённо вздохнули. Странно, но именно на больничной тропе вспомнился ей этот печальный случай, и она подумала, не тот ли щенок сама, потерявшаяся в мире корпусов и молчаливых белых халатов?!

     На дорожке к больничному корпусу столкнулась с Валерием Марковичем. Взволнованность Настасьи передалась ему, он силился сосредоточиться  на её монологе, она говорила без остановки, стараясь в одну минуту  выпустить всю тяжесть, накопившуюся в ней. Поймав паузу, предложил с ударением на мягкий знак: 
     - Пройдёмте в скверик, там есть беседка.

     С лёгкой руки архитекторов, строителей и других причастных к благоустройству, клиника утопала в зелени. Ранняя весна украсила этот торжествующий мир своими  красками, и он уже набрал бодрости. От несильного ветра шелестели деревья по новому, звонко. Нашли свободную беседку. Состояние Настасьи выдавали блуждающая растерянность и немой вопрос: «Как?»
     - Операция необходима, - прямо сказал доктор, - но организм ослаблен. Есть серьёзные опасения. И потом…

     Она нетерпеливо перебила:
     - Муж твердит одно и то же, нет неизлечимых болезней, - она мало управляла собой, - вбил в голову, что больной должен сам трудиться, чтобы вылечиться.
     - Каждый из нас на что-то надеется, - попытался оправдать его  доктор. Но Настасья говорила сбивчиво:
     - Он утверждает. Понимаете, утверждает, что человек должен чувствовать, чего в его организме не хватаете.
     - Может он и прав, - неожиданно согласился Валерий Маркович.
     - В мозгах у него бред какой-то, - её возмущение переходило в беспомощное откровение,  - представляете, по волосам и ногтям пытается определять у себя уровень микроэлементов, кислотность крови. А регулирует эту треклятую кислотность, как я поняла, биодобавками.
     - Он у вас целитель? – с заметной мягкостью поинтересовался доктор.
     - Неисправимый фанатик! - пожаловалась она.         
     - Смотрите! - Валерий Маркович поднял с земли сохранившиеся прошлогодние листики, чудом пережившие зиму. –  Славные! - переложил в свободную руку, - будто одинаковые, но цвет не тот и пожухлость  другая. А ведь с одного дерева. Так и мы, - поправил костяной браслет на руке, видимо, лечебный, - он убедил себя в своей правоте. И навязывать ему нашу медицину бесполезно. Мы выяснили, лекарства не принимает. От наших методов отказывается. Вы знаете об этом?
     - Да-а-а!- теряясь, пролепетала  она.
     - Здесь всё понятно, -  Валерий Маркович опустил листочки на землю, - он сам себя лечит, зная, всё о своей болезни. Вам надо набраться терпения и надеяться…

    Предчувствие  горя выдавливало из Настасьи потерянность:
     - Он просит… никому… не… вмешиваться… в его… организм.
     Валерий Маркович, видимо, в своей повседневной практике встречался с такими людьми, предвидел конец этой истории, однако осторожничал. Выставил на  воздух руку, убедиться, что  дождик прошёл, посоветовал:
     - Пока у него есть силы, отправляйтесь домой. У нас лечение ему противопоказано, и деньги, которые  приберегли для этих целей, сохраните.

     Она не стала рассказывать про аферистку, однако призналась:
     -  Ничего не осталось. За каждый чих  берут, и немало.
     - Капитализм!  - согласился он, - других ценностей уже не существует.

     Эти события пронеслись в голове, и она переключилась к сегодняшним заботам. Удивилась себе, вспомнив о Миловидове: «Однако тонкая душа. С виду железобетонный, а по сути, дитя».

     Недавние хлопоты притёрлись и уже не вызывали  потрясений, как раньше, однако ей не спалось. С открытыми глазами  разглядывала темноту, пытаясь что-то увидеть, но нагнетало только нетерпение. Наконец,  поднялась, вышла в коридор. Желание добраться до каспийской воды давало о себе знать. Думая о ней, не заметила  Миловидова.
     - Не спится? –  окликнул он её, - в поездках у меня с этим делом тоже не получается, - кивнул на пустой коридор, - народ отдыхает… а тут ещё тот случай …
     - Да забудь... в жизни и не такое бывает, - постаралась успокоить она, - если на всё обращать внимание, с ума сойдёшь.

     Миловидов откинул сидение:
     - Присаживайся!
     Она прижалась плечом к стенке. Он рассматривал её слегка растрепавшиеся волосы, упавшие на лоб, халатик, оголивший коленки. Они при тусклом вагоне казались загорелыми и очень привлекательными.
    - Чёрт возьми, - вырвалось у него, - посмотришь на другую женщину и  такое  охватывает настроение, хоть на стенку лезь.
     Она засмеялась раскатисто, заразительно:
     - Есть народная примета, когда хочется, обязательно сбудется.
     - Кстати, где ты собираешься остановиться? – он озабоченно посмотрел на неё.
    - Рассчитываю за день управиться. Поезд отправляется поздним вечером. Меня устраивает.
    - А ты? – Настасья полюбовалась его ладною фигурой. Почему-то в ту минуту она её заинтересовала.
    - Три-четыре дня, - он выпрямил плечи, всем своим видом демонстрируя готовность прийти на помощь, - есть предложение. Если поезд поздно, чтобы не слоняться на вокзале, побудь у меня, отдохнёшь, провожу.
    - За какие шиши собираешься снять номер? – она отметила его сбитую фигуру, подумала, «Видимо, всё у него и в жизни ладно».
    - Номер заказан. Деньги сниму с чековой. Слава аллаху, разбойники её не распознали, -  объяснил он.

    Потом появились взаимные вопросы. Миловидов признался, что вспомнил то её посещение в горком партии. И как тогда, снова подтвердил, что все обращения на местах рассматривались людьми, ответственными за них. В Баку Миловидов вместе с Настасьей отправился в гостиницу. Посмотрели номер и договорились о встрече вечерком.
 
Глава III

Ларчик с тайнами

I

     Летом Таганрог просыпается рано. Когда из-за моря появляется раннее солнце, будто нехотя, разминаясь, добирается до макушки небосвода и стучится в божью канцелярию, сюда, в облака, несётся  земной шар, с такой стремительностью, что лёгкая синева, не удерживается и падает прямо в водную гладь. От сонной дрёмы отряхивается бриз. Барашками катится морская понизовка к песчаному берегу. Взморье полнится гвалтом чаек, крыльями черпающих море. Шепчутся деревья. Барахтаются пернатые в лужицах кондиционеров. Их много, дождиком оросивших асфальт. Резвятся озорно, с гомоном разбрасывают брызги во все стороны. Высоко, на кроне дерева, одинокая сорока втискивается в хор громким стрекотанием вперемешку с короткими всплесками:
     - Киа, киа…

    Тишина отступила. Город объят золотым светом. Солнечными бликами перемигиваются окна домов, словно мордашками младенцы, только-только раскрывших глазки. Они присматриваются к утру нового дня. Настроение  округи - благодать  и надежда.
 
     Подъём и в душе Миловидова. В должности мэра, градоначальника, головы города он теперь отправляется на работу с настроением той, незабытой партийной закваски – «расширить и углубить». Хотя знает, начало для руководителя, каким бы искушённым  не был, загадочно и по сей день. Да, пребываешь не в своей тарелке, да - непривычны  расшаркивания знакомых и незнакомых людей. Традиция, есть традиция. Но в тебе помимо возвышенного настроения где-то подспудно уже зреет потаённая настороженность - ни всё вечно.

     Впервые с губернатором области Ильёй Евдокимовичем Качаном Миловидов встретился ещё под впечатлением победы на выборах, правда, грипповал. Шмыгал носом. Стеснялся своей простуды, прикрывал рот платком и сморкался. Качан пожал руку, предложил сесть за длинный у стенке стол. Делал вид, что ничего особенного в его состоянии не видит.
     - Знаком с вашей  предвыборной  программой. Писали наспех? – вопрос попал в точку. Действительно, стряпали на скоростях. Первый заместитель Миловидова - Ольгинский проявил юридическую  смекалку. Хозяин региона загадочно глянул на вновь испечённого мэра  и направился к своему креслу, продолжая на ходу,  - но даже, если то, что наметили, претворите в дела, какой-то результат получим.
      
     Миловидов отшутился:
     - Отрицательный результат, тоже результат. Средства массовой информации об этом неустанно трубят, - взгляд его упёрся в рамку с фотографией за спиной губернатора, на которой он с президентом государства. Фото без всяких вопросов подтверждало, власть области, как и должно, в одной упряжке с федеральной и, естественно, с самим хозяином страны. Почему-то невольно мелькнула невесёлая мысль: «Экономика в старой телеге».

     Качан говорил негромко, подчёркнуто доверительно:
     - Масса задач по развитию экономики. Делаем ударение на бизнес, предпринимательство. Номер один - дошкольные учреждения. В своё время, полагаясь на частные, закрывали подведомственные, да и городские детские  сады. Надо исправить положение. Усильте работу по строительству новых детских садов, - он неотрывно смотрел на Миловидова, изучая его реакцию. Возвратился к частному бизнесу:
     - Больше вовлекайте население. Собственно, здесь  ничего нового, но работы хватает.
 
     Миловидов откашлялся, платком вытер губы, ему хотелось хоть как-то дать понять губернатору, что он и город больны этими проблемами. Качан продолжал, острым взглядом настраивая его на конкретные задачи:
     - От вас многое зависит, требовательность, ещё раз требовательность и внимание к запросам людей.
     Дальше, говорили о ближних и  дальних планах:
     - Делаем упор на бюджетные стимулы для инвесторов, доходы рассчитываем увеличивать за счёт строительства новых заводов и фабрик.

     Качан не скрывал своей одержимости. И когда заиграл  цифрами из разных областей многопланового хозяйства губернии, стал понятен его интерес к Миловидову: он искал понимания. Перешли к проблемам города - кадрам, сохранению культурных ценностей, утверждению здорового образа жизни. Говорил он с завидным знанием ситуации, называл фамилии людей, на кого, по его мнению, следует обратить внимание. Влада Андреевича не то, чтобы поразил широкий  диапазон интересов главы региона, более всего, создавалось впечатление, что шеф старается объять необъятное. Невольно вспомнился разговор на пути в Баку. Настасья тогда напомнила мечту  Екатерины Великой: «чтобы страна и подданные мои были богаты - вот начало, от коего я отправляюсь». «Конкретно! - подумал Миловидов, - собственно, Качан на этом же пути».

     Встречи с губернатором наводили на размышление о переходе одного времени к другому, они  вызывали пугающее мнение , что капитализм в стране начинается с перевалки из пустого в порожнее: отрицая прошлый опыт, новая власть, вольно или невольно, возвращается к тому, что прежняя давно прошла. Выпячиваются, набившие оскомину доводы, что все беды от периода застоя, мол,  по той причине экономика не работала. «Да! Трудности проявлялись в управлении народным хозяйством», - соглашался он.  Более всего интересовало самоуправление, к которому неоднократно тянулись, а теперь в средствах массовой информации оно смаковалось, как якобы новое явление. Последнее время часто на эту тему говорил с соседом по даче профессором Пурицевичем. Виктор Дмитриевич в университете читал курс лекций по этой проблеме.
     - Да, общие требования к местному самоуправлению имеются, - соглашался он, - они завязываются на государственных органах, а каковы их взаимоотношения,  загадка.

     Миловидов хорошо знал, что исполнительная власть всегда угнеталась авторитетом партия.  На волнующую тему писаны тысячи, если не больше, научных диссертаций, но они и поныне пылятся на полках архивов. Тогда утверждался один непреклонный постулат - руководящая и направляющая сила общества принадлежит партии. Она - гегемон рабочего класса,  ей и карты в руки. И вот дожили до славных, в кавычках, изменений. На глазах ликвидировали местные Советы народных депутатов. Что же пришло на смену?   Управление под замысловатым, скорее, зашифрованным казённым словом «администрация», обозначающим её предназначение.  Миловидов гадал, каков, в самом деле, интерес центральной власти к благополучию  населения.  Наивно считал, что ларчик с тайнами судьба предписала ему, а попал он не в его руки. О переустройстве писали газеты, вещали радио и телевидение, забивалась всемирная сеть, однако невооружённым глазом виделось, что федералы не скрывают загадочной любви  к периферии и желания не упускать её из рук. Словом, крепко держать  вожжи.
         - Истина прописная, говорил Виктор Дмитриевич, - правда, мы о ней частенько забываем, -  он пододвигал к себе пепельницу - русалку, крутил в руках, видимо, представляя, как она  выныривает из морских глубин на свет божий и человеческим голосом ведает, что думает о самоуправлении.
        - Ветвям власти столетия, - Пурицевич лукаво  глядел на Миловидова, -  сегодня мы имеем и общегосударственную с территориальными подразделениями, и местную.  При равных условиях социализм и капитализм могут развиваться "голова в голову», поэтому, - с некоторой грустью раскрыл свой секрет, - на мой взгляд, разделение законодательной и исполнительной властей у нас  вообще абсурд.
         - Раз государство собирает налоги и распределяет средства по своему усмотрению, значит это плановая экономика? – не сдержался Миловидов. Пурицевич встряхнулся, будто  сбросил с себя лишнюю одежду:
        - Смотри. Мы, как ни одна страна в мире,  имеем вертикаль власти.  Взять тех же губернаторов, они тайком отобрали у выборных органов часть их функций и полномочий, - он остановился, молча спрашивая, понятны ли  его суждения, и чтобы поставить на этом точку, добавил, - такая неразбериха, с излишним растаскиванием несвойственных полномочий, и есть то самое противоречие, которое отличает плановую экономику от  рыночной. Ты же помнишь, основа рыночной - частная собственность на средства производства, а плановой – государственная, - с общественным присутствием. Помнишь: всё вокруг народное, всё вокруг моё – это, то самое! Конечно же, собранные налоги должны оставаться у муниципалитетов.
       - Их, наверное, устраивает? – усомнился Миловидов. Пурицевич засмущался, даже нахмурился, почувствовав и свою, учёного,  причастность  к этой истории, но тут же, как бы, извинился. - У нас ведь, либо всё одобряй, либо набери в рот воды. Такая нынче  свобода слова.
     - Красивая картина! – Влад Андреевич выразив удивление, высоко подняв брови.  Пурицевич пояснил:
     - Затаённая идея тотальной регламентации жизнедеятельности общества. Быть может, спорная. На простом языке - недрёманное око государства бдительно следит за «образцовым порядком» во всех сферах  жизни общества.

     Миловидова, будто ветром поддуло:
     - Здесь собака и зарыта? Мы оказались под тем самым колпаком.
     - В какой-то степени, так и есть, - профессор встал, поправил стол, который сдвинул, - общественная теория тешится идеей выделить государственную администрацию из системы местного самоуправления.
     Влад Андреевич не удержался:
     - А само управление,  только на бумаге само…?
     Пурицевич снова возвратился за стол, еле заметным колебанием губ дал понять, что уловил иронию:
     - Пока видим тесную связь государственной власти и местного самоуправления.
     - Мы так и живём! – воскликнул Миловидов , не скрывая отрицательного отношения к этой практике.
     У Пурицевича заблестела лысеющая голова:
     - Государство  выражает интересы всего общества.    
     - Но они выхолащивают  местное самоуправление? – раздражение вырвалось у Влада Андреевича. Пурицевичу понравилась чувствительность соседа, он худой рукой указал куда-то в сторону: 
     - Эти пути уже прошли в странах  Западной Европы.             
     - Тогда возникает очередной вопрос, - решительно воскликнул Миловидов, - существуют ли вообще критерии самостоятельности органов местного самоуправления?       
     - О, дорогой мой! – просиял  Пурицевич,  - местному самоуправлению всегда сопутствует территориально ограниченный выборный принцип, то есть, что предписано, к тому оно и будет стремиться.
     - Ограниченный!  – напористо глянул на него Влад Андреевич. - От кого?
     - Критерии закреплены  законом.
     - Вот видишь! – Миловидов потёр руки,  точно готовился строгать доски.
     - Не спеши! – остановил Пурицевич, - практика реформирования местной власти, по большому счёту, ничто иное, как попытка желаемое выдать за действительное. В таких условиях местное самоуправление всегда будет, как ты говоришь, под колпаком, а о  самостоятельности  остаётся только мечтать.
     - И какой выход? Подтирать город от нерях? – брезгливо поморщился Миловидов.
 
     Пурицевич по-своему понял его вопрос, ему показалось, что он граничит  с растерянностью и решил поднять настроение стихами Сумарокова:
     - Подьячий здесь зарыт, нашёл который клад. У бедных он людей пожитков поубавил, однако ничего не снёс с собою в ад, но всё имение на кабаке оставил. Рыночная экономика не требует постановки целей, она решает корыстную  задачу – заработать. Всё в твоих руках. Думай!

     Миловидова не мог  предположить, что  эти разговоры освежат его.
      - Знаешь, - признался он как-то  профессору, - я вдруг вспомнил весь свой прежний партийный опыт, практику той работы. Она никак не вяжется с тем, что пришло с нынешним хозяйствованием.
     - До конца не осмысленными возможностями и своей ролью градоначальника? – он заметил, как очки у Пурицевича потерялись на солнце и причмокнул губами от удовольствия, -  конечно, кое-что стало ясно. Чтобы двигаться в сторону решения городских проблем, помимо бюджетных средств, которые строго регламентированы и которых, как правило, не хватает, надо иметь  резерв.
     - Разумно, - поддержал профессор, - в условиях, когда предприятия стоят или банкротятся, а городской бюджет трещит, резервы есть - общественные институты. Закон придал им статус юридического лица. Свои идеи и намерения не грех состыковывать с их возможностями.
 
     Миловидов встрепенулся, как птица, готовая к взлёту:
     - Оставались бы в городе налоги … мы бы горя не знали. Губернатор ориентирует нас на инвесторов. Он считает, что доходность бюджета пополнит  рост бизнеса, строительство новых заводов
   Пурицевич подмигнул ему:
     - У власти и сейчас цели  те же  - светлое будущее…
     - Без  движения за результат, - разошёлся Миловидов, - упускается коллективный порыв. Модное ныне понятие -  самоуправление стирает такую жизнь.
     - Нет, нет! Самоуправление как раз разжигает страсти, - уточнил профессор, - только такое хозяйствование рассчитывается на деловых людей.

   Однажды  Пурицевич  сам завёл разговор:
     - Слышал о твоих наполеоновских планах перевернуть город. Я от студентов требую подвергать сомнению действительность, внимательнее к ней относиться. Умные решения сами по себе приходят редко, - он вытащил из портфеля цветастую коробку, демонстративно распаковал гавайскую сигару, откусил конец и с сигарой во рту, процедил,  - раз к науке потянуло, значит, приспело, - стал смаковать новинку,  потряс ею, - такой запах нельзя не любить, в нём много полезного. Понимаешь, сегодняшняя постановка дела, откровенно скажу, вызывает сомнения. А город – хорошая лаборатория для неспокойных.

     Он подталкивал Миловидова к поиску точки опоры, чтобы оживила  его намерения и желания. По выработанной прошлой партийной привычке Влад Андреевич знакомился с различными   источниками  инициатив властей и подчас склонялся к мнению, что они в чём-то наивны и близоруки.

II

     Приспособившись к работе, он  полюбил копаться в документах. Отходил от срочных дел, вдохновлялся этим занятием, считал его плодотворным, ведь добирался до спрятанных за строчками глубин и невольно приходил к убеждению, что сиюминутного чуда, которого хочется, не увидит, потому что административная закваска, подобно музыкальному инструменту, настраивается по тональности. А с камертоном чаще случаются неувязки - поймать нужную ноту не всегда удаётся, частенько приходится начинать с первой. С другой стороны, беспокоил пресловутый дамоклов меч, напоминавший о гешефте от средств, вложенных компаньонами на его избрание,  Администрация полнилась претензиями населения, можно сказать, ими жила. Просился основательный подход к их решению, но заедала текучка. Миловидов чувствовал, назревает откровенный разговор, скорее, о нравственности и ответственности. В новых условиях он не исключал нестандартности задуманного, ведь нынешняя демократия перечёркивает устоявшиеся принципы и понятия. И настал вечер, когда после рабочего дня собрались в его кабинете, ещё хранившем на стенах атрибутику прошлой жизни: флажки, вымпелы,  дипломы побед и достижений. Они свидетельствовали о той работе, которая рождалась в этих стенах.
   
     Первым появился Иван Матвеевич Смешнов, заместитель по коммунальному хозяйству. За ним тянулась слава удалого казака. Не считался с авторитетами, без оглядки рубил с плеча. К нему прилипло имя Чапай. Подразумевался лихой герой Гражданской войны. Со Смешновым  Миловидов  знаком  давно и, несмотря на его необузданный характер, согласился с предложением Ольгинского принять в администрацию, поддавшись мнению, что «этот мужичок  пригоден не только для  коммуналки». Долгие годы он возглавлял жилищно-коммунальный отдел одного из заводов, потом поднялся до заместителя генерального директора по быту, знал толк в этих делах.
 
Вольно  распахнул дверь и запустил сквозняк, от которого со стола Миловидова разлетелись бумаги. В руках держал объёмную книгу в кожаном переплёте с золотым теснением:
     - С колёс снял у главного нашей газеты Василя Спиридоныча   Майского. История Таганрогской журналистики.
      Влад Андреевич, бегло полистал фолиант, похлопал по обложке:
      - Умеют, когда захотят! - Иван Матвеевич поднял с пола сдутые бумаги, положил на стол, напомнил о нелёгкой обстановке с энергетическим снабжением города:
     - Энергетики отключают без предупреждения, - поникшим голосом сообщил,  что ночью на операционном столе умер больной.   
     - Знаю! -  покачал головой Миловидов. 
     - Застарелая боль! - Смешнов заморгал очками на кончике носа. Он  напоминал древнего счетовода, который костяшками выбивал мелодию про бухгалтера: «Бухгалтер, милый мой бухгалтер…». Миловидов дотянулся до футляра своих очков,  потряс им:
     - На дворе второе десятилетие двадцать первого века, а у нас по старинке одни выходят из себя, требуя финансовой дисциплины, другие выгибаются, чтобы что-то заработать и расплатиться, -  перевёл дыхание, - парадоксальная картина. В мозгах у этих монстров, - так звал энергетиков, - один болевой синдром - отключать. Наступают на одни и те же грабли! – протянул Смешнову телеграмму с красной полосой на всю страницу, - просят отчитаться о подготовке к зиме.

     Ивана Матвеевича кольнул больной нерв:
     - Нас всякими отключениями замотали. Требуют лицензии на производство работ в котельных.  Грозятся штрафами. Не жисть, а житуха! - он забрал со стола книгу, сунул под мышку. - Хочу  узнать ваше мнение на счёт Финуева. По-моем, старик засиделся?
 
     Павел Никандрович Финуев – генеральный директор Горсети, ранним  утром явился к мэру объясняться. Чрезмерно полный с отдышкой, шестидесяти с небольшим лет, невысокий и не низкий, широкий, как шкаф, остановился на середине кабинета, картинно, опустил плечи. Его школярство у Миловидова вызывало жалость. За услужливость энергетика звали Мерином. В трудную минуту он умел сглаживать углы. Миловидов знал его особенность, предложил сесть. Но тот стоял, готовый выслушивать хлёсткие слова. Градоначальник пытался отгадать, что ещё выдвинет в оправдание. Факт отключения без предупреждения энергетик опустил, а повторял утрамбованную досаду о штрафах, которые рвут на части. Миловидов возмутился:
     - Пал Никандрович, я про Фому, а вы про Ерёму. Хорошо понимаю проблемы, но… Вам человеческую жизнь не жаль?    
     - Поставщик сдирает с нас последнюю шкуру,  - продолжал  тот, - приходится … Нашёл козлов отпущения!
 
    Мэр обратил внимание на его пухлый портфель, изрядно потрёпанный, бывавший в перетряске. Энергетик наскоро вытянул блестящую застёжку, отбросил верхнюю крышку, принялся  выискивать какие-то документы. Миловидов остановил:
     - Бумажками горю не поможешь, - повернулся к включённому компьютеру, - вот - новости энергетики. Уже практикуют автономное энергообеспечение, но для нас это на грани мечты. А сейчас вам не приходит на ум, как повернуть сознание ваших людей, не отключать, а искать разумный выход?
     - Потребуются другие средства - промолвил  Павел Никандрович, давая понять, что информация для него не нова.
     - Раньше заготавливали на зиму даже мазут, - почему-то напомнил Миловидов.
     - Раньше мы жили при коммунизме и никто об этом не догадывался, - в сердцах воскликнул Финуев, - а теперь, за что не возьмись, дай лицензию!
   
     Миловидов оторвался от компьютера:
     - Наводится порядок! И с этим надо считаться! 
    
     …От предложения  Смешнова об увольнении энергетика мэр недовольно поморщился. Финуев - человек с характером, старожил города. Он  уважал его  за деловую хватку, некоторые промахи старался не замечать.
     - Жаль! Старость опытом богата, - вытер глаза, последнее время слезились, когда нервничал. Ему не хотелось произносить неуклюжее слово «увольняй», оно вызывало душевное недомогание, будто отключали от живого мира. В каждодневных производственных заботах забывалось всё человеческое, что предусмотрено природой: только работа, без оглядки на личную жизнь и боязливая осторожность приблизиться к ней, чтобы не нарушить процесс. Через силу произнёс:
     -  Не переборщить бы!

     Смешнов,  почувствовал, что дал маху, тут же успокоил хорошей новостью:
     - За короткое время сумел получить право работ на пятнадцати котельных. Справился!
     Миловидова по привычке довольно почесал подбородок:
     - Вот видите. Поспешишь, людей насмешишь!

     В кабинет вошли Ольгинский и Вертогузов Геннадий Викторович, заместитель Главы по муниципальной собственности,  с порога затараторил о взаимозаменяемости в российских автомобилях и приплёл ни к селу, ни к городу Юлия Цезаря.
     - У тебя в одном флаконе другое и третье, попытался остановить  его  Ольгинский.
     - За исключением того, что Цезарь  почитал мальчиков, - не обращая на него внимания, загорелся тот, - а я женщин!
     - Завелись! – пожурил мэр.

     Геннадий Викторович, поняв,  что шутка не удалась, виновато раскрыл свои образцово-показательные, прямые, зубы.  Ольгинский устроился  с правой стороны стола шефа, как бы подчёркивая  свою значимость первого зама. Сидел вальяжно, отбросив ноги в сторону, точно они ему мешали, добавил:
     - Там, где тонко, там и рвётся! У нас ведь как бывает. Что-то не получается, подгоняют кувалдой,  - сказал так выразительно, будто держал её в руках, - вот и вспомнил  римского полководца, который, кстати, никаким педофилом и не был. Это ему навесили недруги.    
     - Взаимозаменяемость была, есть и будет! – встрял Смешнов со своей  больной  темой о подготовке к зиме. У него даже напряглись  бесцветные ресницы, он что-то вспоминал, но ограничился лишь дежурной  фразой, - факт остаётся фактом!

     Появилась Чернухан в лёгкой кофточке шоколадного цвета и короткой расклешённой юбочке, к лицу её девичьей фигурке. Развеяла аромат дорогих французских духов. У неё работа в  администрации началась своеобразно – с  последнего, седьмого этажа. Там, нашла свободную  комнатку, организовала  для себя парикмахерскую с личным мастером, чтобы на людях выглядеть достойно. Приведя головку в порядок, принималась за руководство. Поменяла почти всех директоров школ. Без сожаления уволила заведующего городским отделом образования, человека с большим педагогическим и организаторским опытом.  На его  место всунула подружку. А другой незаметной фигуре, работавшей социальным работником по обслуживанию пенсионеров на дому, поручила руководить управлением социальной защиты. Она оказалась родственницей её приятельницы по институту. 

     Налету пожаловалась, что государственные стандарты  превратили в нормативные акты.
     - Дают волю врать и обманывать, - с досадой заявила .
     - Вы, как сговорились! Один - про «это», другая - про стандарты, - мягко возмутился Миловидов.
     -  Как же! Социализм похоронили. Теперь можно обо всём! – оправдался Вертогузов и не по-производственному окинул Чернухан задушевным взглядом.
     Мэр по-своему понял  его:
     - Робко подходим к своим планетам.    
     Ольгинский , поднял руку:
     - Что там планеты! Бери выше - вселенные!
 
     Мэр уловил иронию:
     - Работаем хуже водовозов, они постоянно опаздывают с  водой, так и мы!
     Упрёк задел Смешнова:
     - Такие фокусы уже проходили.

     Миловидов  решил покончить с «разогревом». Приблизился к зашторенной стенке, потянул за шёлковый сорочок, показались какие-то диаграммы:
      - Здесь наши творения. Смотрите, обращений населения больше, чем хотелось бы.
      - Показатель! – резво всплеснула руками Полина Эрастовна. Мэр зашторил диаграмму:
       - Есть о чём поговорить. Придвигайтесь  к столу!
 
       Дружно заёрзали стулья. Накануне Миловидов попросил технического секретаря Ингу Герасимовну помочь организовать ужин. Овощи, мясные изделия, картошка на пару, приправленная сливочным маслом и укропом, фрукты, сухое вино, бутылочка коньяка – ждали, чтобы всё освоили  под тосты и пожелания. Стол ещё не забыл участников прежнего общения и потому тайны многочисленных разговоров о планах, намерениях, которые звучали над ним, и держались в официальных документах, некогда разбросанных по всей его поверхности, остались в его холодном блеске.

 Теперь наступали новые времена.  Вертогузов принялся разливать вино.
     - Не глаз, а ватерпас! – похвалила Чернухан. Он сразу приспособил рюмку на свой локоть, лихо, по-гусарски, опрокинул ,  чем вызвал восторг её.
     - Удалой вы наш рыцарь! – воскликнула.

     Среди мужского человечества Чернухан выделялась  придуманной учительской строгостью, выставила напоказ большой бант, как нагрудничек, приспособленный между привлекательными своими образованиями. О ней Миловидов знал немного. В команду рекомендовал Ольгинский. Однако обратил внимание  на её умение  красиво говорить. Она скорее не говорила, а  чеканила слова, подобно ваятелю, вытёсывала  букву «р» и резала ею.  За небольшой отрезок общения, Миловидов заметил, как удачно  использует  образы. Тем не менее, ловил её на том, что  сама собой любуется и беседует не по существу, а, как говорится,  в своё удовольствие,  с чувством и расстановкой.
 
      Она наколола малосольный огурчик, сунула в рот Вертогузову: 
      - Отведай! - тот послушно принял дар, довольная Полина Эрастовна повторила подношение.
      - Спасибо! – проворковал рыцарь, украдкой ущипнул её за бок и похвастал, имея в виду выпивку с локтя, - наша доблесть - смелость,  доходящая  до  безрассудства!
      - Ответить вам  отказом не позволяет честь! - продолжила она  игру.

 Миловидов, наблюдавший эту сцену, подумал: «Вроде бы семейные люди, а тянутся друг к другу. Значит, что-то у них ещё горит и требует выхода. Я такой же! Смог  бы с Настасьей так  расслабиться?» Чернухан слегка покраснела, видимо, ещё не отошла от настойчивых воспоминаний. На прошлой неделе на дне рождения Смешнова, когда все подпили, она вышла по каким-то делам в свой кабинет. За ней увязался Вертогузов. Вошли вместе. Он отстранил её руку от выключателя и страстно обнял. Она не сопротивлялась. Под хмельком ей даже пришёлся по вкусу этот мужицкий напор. Сильными руками он посадил её на стол и легко справился с её сопротивлением. Всё случилось так неожиданно, что опомнилась лишь, когда поправила  платье.
     - Добился, негодный полковник! - стыдясь своей слабости, поблагодарила, - спешишь, как солдат в атаку!
     - Чему быть, того не миновать! - крепко прижал он её к себе, - прекрасная ты женщина!

     Теперь этот эпизод вспомнился, и они оба с пониманием подмигнули друг другу. 
     Влад Андреевич задал вопрос, призвавший возвратиться к реальности:
     - Знаете, чем мы страдаем?
     - Чем? –  заметная язвительность  прозвучала в голосе Ольгинского. Он увлечённо пережёвывал бутерброд с ветчиной. Долговязый, похожий на карандаш, Степан Викторович, в прошлом заведующий отделом административных и торгово-финансовых органов горкома партии, по старой привычке держал на лице не совсем живую остроту. Миловидов хотел услышать реакцию на свой вопрос,  не дождался, ответил сам:   
     - Исключительностью! Мол, все наши действия верны. Наглядный пример открытие в спальном районе города, у детского сада,  кафе с песнями и плясками. Люди жалуются, пьяные оргии не дают отдыхать детям.
     - Вечная тема! - Геннадий Викторович  придвинул  к  Чернухан  вазу с фруктами,  - инструментов для измерения не имеется.

     Вертогузов - бывший военный из тыловой структуры расположенного поблизости воинского ведомства. Его рекомендовал  тот же Ольгинский. Битый калач. Служба его совпала с переменами в армии. Под эйфорию разграбления её, легко списал несколько походных кухонь, полевых типографий, дюжину автомобилей, вещевое имущество. Богатство удачно реализовал. Денег хватило приобрести у разорившегося колхоза дом отдыха на берегу моря. Дорогую ценность от всякого Якова оформил на  жену. Организовал отдых новых русских, с классным медицинским обслуживанием, массой культурных развлечений. Он не считал себя бедным, новую должность скорее использовал для фасона. Ныне опасно быть богатым, слишком большой риск попасть на карандаш. Достаток  не афишировал, а больше старался показать себя поборником закона и справедливости, подчеркивая, что получает удовольствие от своей полезности. Чиновник до мозга костей оставался солдафоном, уже в первые дни, принимая подчинённых в своём рабочем кабинете, машинально делал замечания, точно бойцам: «Выйдите и обратитесь по форме!» Естественно, такое требование мгновенно вызывало издевательский смех…

     Его реплика толкнула к банальным мыслям  о   мэрии. Миловидов набросал на листе бумаги банку с крупным комаром внутри, подмахнул листок пальцем, словно деловую бумагу:
     - Когда люди говорят о наболевшем, что испытываете вы? А я  вижу себя таким экземпляром. Жужжим, и что?
      Ольгинский уже ловко разделывал жареную рыбу, аккуратно складывал косточки в одну сторону тарелки, подчёркивая этикет, оторвался от занятия:
     - Есть и другое мнение.
     - Работать хорошо! – Вертогузов  картинно, по-армейски, вытянулся  во фрунт. Миловидов рассматривал ещё сохранившуюся его воинскую доблесть - короткую стрижку, суховатую фигуру и думал, выучка есть, но недоработана , дополнил: 
     -   Складывается впечатление, что мы, как те младенцы - котята, тычемся в одно и  то же место, и не можем понять, чего нам хочется.
     - Самобытность и талант перечеркнуты деньгами, - загорелся Смешнов, больной заботами о  подготовке к зиме, - человеку в своём жилище главное уйти от неприятностей.

     Мэр напомнив о рисках с теплоснабжением города, заговорил о реформах жилищно-коммунального хозяйства. Смешнов отложил вилку, потянулся за салфеткой:
     - Можно подумать, мы олухи земные!
     Миловидов пододвинул к себе фужер, налил минералку:
      - Как бы не кивали  на традиции и самобытность, российская  наука и мы, в целом, к сожалению, копируем одну и ту же модель, без учёта наших национальных особенностей и собственных традиций.         
     Ольгинскому рыба явно пришлась по вкусу, он положил  ещё один кусочек:
     - Лезем со своим уставом в чужой огород, хотя до него не дотягиваем, - произнёс смакуя, -  на  Западе иные понятия и подходы, - он добавил в тарелку горчицы, - акционирование предприятий, привлечение частного капитала! Есть, где развернуться! А у нас?
      - У нас уже несколько тысяч предприятий и организаций различных форм собственности  разворачиваются, - напомнил Миловидов    
     - Занимаемся унитарными! -  с подъёмом воскликнул Смешнов. Мэр, будто проглотил недозревшую ягоду, изменился в лице:
     - Создать, создали! Но как они работают! Почти все убыточные. Разбирались?
 
     Ольгинского  разговор взволновал:
     - У нас одна беда. Клятый капитализм давно создаёт народные предприятия, а мы топчемся на одном месте, - его лицо от волнения покрылось  белыми пятнами.
     -  По Марксу? – повернулся к нему Вертогузов.
     - Что по Марксу? – не понял он.
     - Народные предприятия Запад стибрил у классика коммунизма, - Вертогузов  неудачно откинулся на стул, тот качнулся, и он еле удержался.
     - Видишь, даже мебель сопротивляется, - засмеялся  Смешнов, - рассуждать мы горазды, а вот строить…
     - Ты хотел  сказать, портить? – съязвил Вертогузов.
     - Всякие узелки,  а то и целые агрегаты просят приладки, - с отчаянием поправил его Смешнов.
     - Грамотно и вовремя! - посерьёзнел Вертогузов, - не вечно же дедовскую практику двигать  кувалдой  и молотком.

     Смешнов, довольный выводом товарища, зачерпнул  в тарелочку салат:
     - Вот мы и подошли к взаимозаменяемости!
    Ольгинский  пододвинул к себе  колу:      
     - Ждём координации деятельности матушки России.
     - Такие фокусы уже проходили, - не сдержался Смешнов, - тогда намеривались управлять народным хозяйством как единым комплексом. Что из этого вышло,  видим.
     - В чём-то вы правы, - согласился мэр, - ещё гадаем, какой государственный орган будет заниматься этим.
     Ольгинский  досказал:
     - К отраслям естественных монополий подпустили богатеньких, те правят бал, а методы управления и регулирования оставили до лучших времён.
     - Так и живём! – согласился Миловидов, - сочетая честное слово с гешефтом. А давно известно, где деньги, там заканчивается то самое честное слово. По крайней мер, у нас! Раньше пожали руки и уже закрепили договор. Нам  дожить бы до этого!
 
     Откровенный разговор  под тосты и здравицы потянулся в дебри, где иные понятия и желания. Хотя многое звучало  буднично. Ольгинский жевал  свою точку зрения, правда, давно не новую, про требовательность. Зная, что Степан Викторович любит поесть, Миловидов пододвинул к нему жареные блинчики, купленные по его просьбе Ингой Герасимовной, возразил :
     - Требовательность – хорошо, беда в другом. В неумении настроить дело.
     - Вселенная этим полна! - поддержал Степан Викторович и ударился в излюбленные рассуждения о правильной жизни,  выпячивая мнение, что она держится на предписаниях нравственности. Вертогузов, запихнув в рот очередной огурчик, вспомнил о давнем  с ним споре:
     - Ежу понятно! С древних времён человечество пользуется учением о вечном круговороте  жизни и  законом воздания.
     Степан Викторович вдохновился :
     - История сохранила буддийские заповеди!    
     - Интересно! – ту же нашлась  филолог Полина Эрастовна, подлив себе шампанского. Он таинственно понизил голос:
     - Время точит камни!
     - Так, так! -  подбодрила она. От такого неожиданного внимания,  Ольгинский, будто наткнулся на колючку, оторопел. Теперь ему следовало произнести то, что помнил, но не всегда  того держался. После  минутной паузы, наконец, сказал:
     - Не  вести  праздных и лживых речей!
     - Но это не всё! - не отставала она.
     - Не пользоваться пьянящими напитками, не вредить живым? - как школьник  вопросительно глянул на неё, мол, ты это хотела  услышать?
     - Горячее! – подбодрила она. Затаённая любопытством,  с удовольствием глотала крупные зёрна  винограда. Знала, о чём пойдёт речь, и выжидала. Он на минуту задумался, больше картинно, нежели искренно, соображая, продолжать или нет. Всё-таки  произнёс погрустневшими глазами:
     - Не брать  чужого!  Это касается всех нас! - заразительно засмеялся, - воздерживаться  от незаконных любовных игр.
     - Во, во, во! -  воспылала она  - блюстительница раскрепощения.  Новая тема не касалась только Смешнова. Он не слушал дурацкий разговор.  Налил себе коньячка, выпил и задумался о коммунальных проблемах, которые утомляли похлеще  любовных заморочек.
 
     Миловидов слегка захмелел: «Мне бы так!» Ольгинский тоже подумал: "Только на людях блюду нравственность, а при возможности не пропущу  ни одной молоденькой юбки". Он тишком оберегал эту свою привязанность от любопытных глаз.
 
     Наконец, мэр пришёл в себя:
     - Степан, ты  затронул очень существенное - вклад  населения в экономику. Здесь есть о чём подумать .
      Степан Викторович закашлял и отодвинул  бокал недопитого  сока:
     - Давно  страдаю  благотворительностью.
     Миловидов посмотрел  на него, как вынырнувшего из проруби :
      - Надо не упустить! 
 
     Откровенности про буддизм  отставил, а про фонды ещё раз напомнил  своё отношение. Хотя знал, прикасаясь к внебюджетным  возможностям, приходится лавировать, чтобы не показаться пиджаком без внутреннего содержания.

    Говорили долго. Потом, какое-то время расшатывали  тишину   своим дыханием. Выпили по традиции - на посошок! Расходились, горячо пожимали руки, тем самым закрепляя дальнейшие свои действия. Вертогузов пригласил Чернухан в свою машину и укатил с ней. Остальные подались по своим домам.

      Миловидов остался. Попрощавшись с товарищами,  огорчился, что перестрелка с сексуальным уклоном увела от нужного разговора. Рассчитывал на одно, а получилось, что получилось. Поругал себя, что не решился повернуть в другую сторону, посчитал, отдыхали от трудных будней. Пусть будет так. Он, скорее,  сам оказался под гипнозом. Хотя умел укрощать себя, ведь прошёл сложный путь от начальника цеха, выдвинутого из мастеров, потом секретаря парткома завода, позже - первого секретаря райкома партии, а уж совсем перед кончиной социализма и возрождением антипода – капитализма – второго секретаря горкома партии; размышлял о самом себе, он всё ещё не мог смириться с тем, что представлял фигуру новичка в управлении.

Каждодневные звонки по различным вопросам территориального образования, каковым стал город, напрягали. А вообще, в непонятную чехарду скатывалось обычное понимание ответственности. Замыкалось оно на наивном желании достичь результата кратчайшим путём, правда, почему-то забывалось, что так бывает только в сказках с добрыми молодцами и скатертями самобранками. Вряд ли удастся построить счастье людей, без куска хлеба для них в широком понимании этого слова. Независимость, о которой испокон веков мечтают города, как и прежде, принижается или вообще не замечается.

     Его натуру тронули  похмельные разговоры и мимолётные игры Вертогузова и Чернухан. Перед глазами возникло беспамятство в Баку. После знакомства с городом Настасья пришла к нему слегка уставшая, но безумно довольная.  Его тронуло, как с  порога заявила: 
     - Баку сразил! Не ожидала от себя такой прыти. Прислониться к  необычному, чтобы сохранить  в памяти. Чертовски проголодалась, - пытливо посмотрела на него, ему показалось, сомневалась, поймёт ли? Предложила:
     -  Давай устроим праздник, - торопливо набрала номер телефона ресторана. Заказала обед, - несколько колеблясь, стыдливо заявила:
     - Надо принять душ, - и нерешительно добавила, - не думала, что в апреле здесь такая жара. Платье сполосну. Пока высохнет, побуду в простынке.
     - Пустяки, - успокоил он, - как говорится, поделимся по-братски.  У меня кое-что имеется, - открыл платяной шкаф, снял лёгкий шелковистый  мужской халат:
     - Освежайся!
     После душа она включила  свой женский движок: всё горело в её руках. Не успел он глазом моргнуть, как на стол легла скатерть самобранка с обеденными приборами, набором яств и потными от холода бутылками шампанского. Настасья активно помогла официанту, прикатившему тележку с пахучими кушаньями. И вот уже ярко раскрашенные горшочки, с блестящими коричневыми крышечками, окутали номер аппетитными клубами пара.
     - Для начала насладимся чёрным байховым чаем, - она подняла чайничек, приблизила к чашечкам и устремила в них золотистую струю.
     - Байховый – это что? – не понял он.
     - Бай хуа! Китайский ранний цветок, - пояснила, придвинув к нему пиалу, похожую на вазочку. - В  Азербайджане такие изящные сосуды называются армудами. Неповторимый аромат, правда?

     За столом Настасья не умолкала. Говорила о своей привязанности к истории и стихам. Читала Евтушенко и Ахматову. Тарахтела, не оставляя никакой возможности что-то сказать ему. Он подумал, наверное, молчала вечность и вот, наконец, подвернулся случай выпустить на волю пернатых  из темницы слов. Её интересно было слушать.
     - Самый распространенный здесь суп пити, - она подсунула горшочек, окутанный вкусным паром. Он не сдержал восхищения:
     - Запах-то  какой! А что такое пити?
     - Горшочек называют путуке. Отведай, отведай! - настаивала, - знаешь, как  готовится суп? – она с нежным любопытством заглядывала ему в глаза.
     - Интересно, - отвечал он, заворожённый затеей с обедом.
     - Ребята-азербайджанцы закладывают в такие горшочки  баранину,  лук, помидоры, алычу, картошку, - тарахтела она, -  всё, всё.  Горох, черный перец, киндзу, петрушку, заливают кипятком, и в духовку.
     - Да ты классный повар! - не  скрыл он изумления.
     - Пришлось кое - что почитать. Всё-таки мой муж - бакинец.
     - А на второе?
     - Второе называется галя. С ударением на последний слог. Проще говоря, телятина с чечевицей, орехами и каштанами. К ним вот -  зеленый лук, неострый чесночок, петрушка, эстрагон, мелисса, базилик, кинза…
     - Не осилим! -  поднял он кверху руки.
     - На завтра останется, - успокоила она.

     Обед подбадривали выпивкой. Хмель плыл по течению к тостам и разговорам о всяких традициях и обычаях. Настасья не скрывала восторга. Халат у неё слетел с плеча и, как бы случайно, выскользнула бодрая грудь. Она так  смело показала себя, что он невольно дотянулся до неё губами. Пола сползла с её коленки, высветился потаённый островок у самого окончания животика. Во Владе проснулся дьяволёнок. Видимо, и её постигла та же участь, она прижалась к нему, будто от кого-то защищалась. Произошло воскрешение. Он понял, в ней восполнилось то, чего ей недоставало. Невероятность вершила чудеса. В минуту отдохновения он спросил:
    - Вольная птица,  признайся, что таишь  в себе?
    На её лицо легла грустная тень:
    - Всё значительно сложней.
 
    А его накрыл восторг, такое состояние возникает, когда человека пробуждает какое-то открытие. Он бы не ответил почему, но неожиданно вырвалась: «Чем ночь темней, тем ярче звезды!» Под эту загадку руки с рюмками переплелись. Выпили  на брудершафт.  Поцеловались.  Повторяли ещё раз …

     Он проводил её на поезд. Тепло попрощались, вопреки внутреннему сопротивлению, которое всё-таки владело им, договорились встретиться. Он, конечно, не мог знать, что, оценив их случайную встречу,  она решила сохранить тайну нетронутой. Он ощутил  себя в  ошеломлении брызг падающего водопада, когда всё вокруг смешалось и не видно просвета. Пытался понять и ответить, как быть с таким чудом, ведь жизненная быстрина несла его семейную лодку по проторенному руслу. Бывало, натыкалась на подводные камни, обходила или  шлифовала их. А живые ручейки и ерики оставались неузнанными и недоступными. Оказывается, сделай шаг в сторону - и ты уже в незнакомом мире, где ты совсем другой.
 
     Прекрасный город Баку озарил его загадочной страстью. «Позвоню!» - решил он. Нетерпение собрал  в кулак, но чувствовал – не удержит, вот-вот разожмёт, и оно, это нетерпение, раскрошится на мелочи, которые не собрать. Не ожидал, что мимолётность так сильно подействует. Жизнь с Летой идёт в минорном режиме. Явление новой женщины, объятия с ней до потери пульса на вокзале в Баку, её тёплое дыхание, с лёгким привкусом хмеля и ароматом азербайджанской кухни, её шёпот, далёким сигналом электровоза,  уносил куда-то  от семьи, дел и проблем.

      Потянулся  к телефону. Когда добрался до холодной пластмассы, рука непроизвольно опустилась. Им овладела тоска и безысходность: «Метеорит сгорел!»  Привычка останавливать себя наперекор желаниям, всегда приходила к нему некстати и вызывала болезненность. Некоторые люди называют такое состояние модным словом «сила воли». Но он-то хорошо знал, более всего его вела  и оберегала  осторожность. Что подумает теперь она, Настасья, которая ждёт звонка, наверное, строит какие-то планы. Хотя, о каких планах может идти речь у людей, окольцованных семейными узами. Встретились случайно. Отвели душу, приняли грех, пожалуй, этого достаточно. Но с другой стороны, их обоюдная откровенность не случайна. Она искренна, а значит, наделена силой. Он вздохнул, успокаивая себя тем, что небеса придумывают истории, а люди ими только пользуются.

Глава IV

Перепутье

I

     Ольгинскому сам бог  повелел держать  экономику так, чтобы она, была на виду, а его таланты руководителя , приветствовали и почитали. Степан Викторович окончил факультет политэкономии университета, учился даже в аспирантуре. Но научную тему не осилил. Так и остался вечным аспирантом. При внимательном взгляде, замечалась одна его особенность: любил фантазировать с детства, а повзрослев, увлечённо, почти по Чехову, придумывал подходящие образы  к роду своей деятельности сугубо женского имени. Экономику называл «Дуся» и объяснял тем, что там, где требуется счёт, обязательно должна присутствовать женщина.
   
     В ворохе идей и намерений проблемы скапливались. Добраться до горящих,  не всегда представлялось возможным, более едкие, подкатывали глоток к горлу: то, другое, третье, точно листоподборщиком печатной машины отправлялось на полки архивов. К ним руки не дотягивались. Среди  скопища выделялась несанкционированная торговля. К ней всегда относились резко отрицательно, но и теперь частенько подвигали ударению. Её он  сравнивал с девушкой, которая знает себе цену, но старается быть невидимой и остерегается громкого своего показа. Продавцы и покупатели общались намёками. Выйти на них не всегда удавалось. Процесс настолько напрягал, что всё, связанное с ним, прежде всего, законы, исходящие инструктивные документы - постановления, представления, распоряжения переплёл  в толстую книгу, держал  на глазах,  и нет-нет, да  заглядывал в неё, заряжаясь всякими намерениями. Казалось бы, с одной стороны дефицита уже не существует. Были бы деньги. А с другой - продолжают жить разновидности его прямо-таки на вкус и цвет. Одни - товары томятся, как в печи, на другие - пулей вылетают. Такой парадокс трудно назвать парадоксом, если иметь ввиду, что дефицит многолик. Здесь проявляется некий загадочный элемент, который рождается как по писаным технологиям, так и по потаённым. Название его - спрос. Учитывая, что левизна не в моде, борьба с ней доходит до потери покоя. Кое-когда, по мелочам, Степан Викторович позволял себе «выходы на линию».

     По Ньютону любое движение прямо пропорционально  усилиям. Сколько вложишь, настолько и получишь. Старания его не то, чтобы противоречили закону, они притулялись  им же к его желаниям.  Хотя часто получалось что, вроде бы жар-птица, вот она, а уже выскользнула из рук. Несмотря ни на что, Степан Викторович свои шаги оценивал высшим баллом.

     Вот и на этот раз, в будний день собрал. авторитетных людей -  депутата городской думы Никанорова, директора колхозных рынков Пчёлкина, начальника управления потребительского рынка Нину Евгеньевну Савельеву, участкового полицейского Голубева и корреспондента городской газеты Вермутова провести рейд по -малому. Нину Евгеньевну выделим особо. Она, с личиком, нетронутым  гримом и помадой, легко бросалась в глаза. Так кокеткой и ходила, возбуждая аппетит у известного мужчины, знакомого с этикой и эстетикой. Не трудно догадаться, о ком речь, конечно же, имелся в виду Степан Викторович Ольгинский. Он старался показать себя с большой буквы и с нескрываемой, явно неискренней, лаской, напоминал каждому попавшемуся на глаза самовольцу, что «торговать надобно только в местах, отведённых для этих целей».

     Да, команде Миловидова выпала нелёгкая судьба на ходу включаться в управление многоплановым городским хозяйством. Со стороны кажется рулить легко, но это на первых порах, когда механизм запущен. Потом всё усложняется. В страну пришла мода восхождение очередной власти знаменовать полным обновлением. Мол, новые люди - свежие мысли и неуёмное желание иначе строить мир. Каждый такой портфель имеет амбиции и преемственность отодвигает «на потом», чтобы по свободе разобраться, что к чему. Подбор кадров сравнивался с  прошедшей революцией: решать сегодня и непременно сию минуту, ибо промедление гибели подобно.

 Новоявленную команду проблема застала врасплох, надеялись развернуться, а с кем? Миловидов и команда считали, что резерв предшественников полезен, если к нему присмотреться. Ольгинский придерживался мнения - брать быка за рога. «Первый», как теперь величали его, перестановки осуществлял громко, можно сказать, образцово-показательно. На глазах всего города сменил начальника торгового управления, руководителя, положительно влияющего на развитие торгового бизнеса Марию Ефимовну, на милую представительницу прекрасного пола Нину Савельеву. Она подошла под категорию молодых и перспективных. Такой шаг вызвал разговоры, но они неизбежны, когда появляются новые люди. Мол, как же так, ученица обошла учителя. Степан Викторович объяснял просто: дорога уступается молодым.

     Вскоре с Ниной Евгеньевной у него случилась приятнейшая история в Москве. На одно авторитетное совещание они попали вместе. Он знал, чем заинтересовать и увлечь привлекательную женщину. Красноречия ему не занимать. На Красной площади, когда они её посетили, прочитал целую лекцию о вещах, которые знают все, кроме тех, кто вообще не интересуется отечественной историей. К ним относилась и Савельева. Свой пробел она объясняла просто: в университете, где обучилась на товароведа, историю не преподавали. Ольгинский с радостью восполнил пробел.  Для Савельевой информация представляла интерес, но её больше влекли ресторан и музыка, поэтому от князя Пожарского, который провозгласил освобождение Москвы от польских интервентов, уже позёвывала, рассказ ей наскучил.

     - Я тебя удивлю, - наконец, догадался Ольгинский, - бывала в самом современном концертном зале в Подмосковье? Нет. Давай махнём  в Крокус Сити Холл.
     Вскоре увидели шедевр современности, многоуровневый концертный зал. Вечером после выпивки, музыки и танцев по обоюдному согласию Савельева перебралась в номер Ольгинского…

     Сегодняшний рейд вызвал у романтиков оживление, правда, с окцентом малой прозы. Строгие контролёры действовали на непослушный народ, точно  щелочь на насекомых. Люди шарахались, чтобы не попасть под обжигающую струю. Некоторые приспосабливались. Выжидали, когда опрыскивание закончится. Нашествие провожали громкой репликой:
     - Продукты выращиваете в комнатных горшках?
     - В садах, - злится Степан Викторович.
     - А рыбу, мясо, яйца, тоже?
     Кто-то кричал так, что голос разносился по всей округе:   
      - Добрые перекупщики суют вам, чтобы их не трогали!

      На одной из трамвайных остановок обнаруживается старушка: не успела спрятаться. На лавочке разложила несколько пучков петрушки, лука, малосольных огурчиков. Ольгинский вежливо поздоровался:
      - Добрый день!
      - Здравствуйте! – обрадовано отозвалась пожилая женщина, отвыкшая от культурного обращения. Тут же последовал доброжелательный вопрос:
      - Как торгуется?
     Старушенция простодушно  потрясла кошельком:
     - Спасибо! Продала пару пучков луку. Малосольные огурчики хорошо идут. Была бутылочка рассолу, сразу забрали.
     - Вам известно, что здесь запрещено торговать? – проводит своё дознание полицейский.
     - Слыхала, но я-то не торгую. Вынесла, чтоб на кусочек колбаски заработать. Разве это торговля? – показывает на свой товар.
     - А почему на рынок не идёте? – Ольгинский понадеялся, что его интерес образумит бабулю.
     - С чем идти, сынок? – она дрожащими пальцами, изуродованными артритом, поправила лучок  - там ещё за место надо заплатить. И неизвестно, продашь ли.
     - На первый раз прощаем, - нетерпеливая строгость вырывается из  полицейского, - а на следующий – накажем!

     Она подняла мутные глаза:
     - Штрахуйте спекулянтов, они нагоняют цены, - и принялась  складывать в сумку товар.
       Ольгинский, довольный разговором, поглядывал на Нину Евгеньевну, рассчитывая на её поддержку. Она, не скрыла восторга от свалившегося счастья быть участницей такого мероприятия, изредка подавала реплики:
     - Легче всего пенять на кого-то. Вы же знаете законы?

     Бабуля, недоумённо глянула на неё:
     - Закон, внученька, что дышло, куда повернёт, то и вышло!
 
     Степан Викторович, нежно прислоняется к Савельевой, отвёл в сторону, как бы защищая от едких слов, которые могут её тронуть. Тут полицейский уже в роли городничего просит:
     - Дайте бланк административного протокола. За первое нарушение предупредим, ещё раз попадётесь, оштрафую или арестую.

     Увидев эту сценку, Вермутов, не выдержал:
     - Неужто, старушку в камеру запихнёте?
     - А как с ними? – осудил Ольгинский.
     - О-о-о!- не сдержался газетчик, - есть много вариантов. Первый - не трогать таких продавцов.
     - Ещё нас учить! Какой второй? – с некоторым раздражением  подходит к нему Ольгинский, готовый на  что-то решительное. Вермутов завёлся:
     - Не хуже первого. Дать людям достойную пенсию, чтобы не цены боролись со стариками, а старики ломали ценовый беспредел.
     - Умничать мы горазды! – обиделся Ольгинский, он в некоторой растерянности. Возможно, ему вспомнилась просьба мэра - к  населению быть повнимательнее.      
     - Если желаете помочь, помогайте, но не пугайте, - уже совсем разошёлся газетчик, чем добавил ложку дёгтя в благие намерения опрыскивателей, и этим самым окончательно расстроил Степана Викторовича.
     - Мы за закон и справедливость! - строго напомнила Савельева, с намёком, что представляет торговлю города.
     - Закон составляли далёкие от реальной жизни, – прыснул  Вермутов.    
     - Ну, ну, что ещё? – взвился полицейский, готовый поставить на место строптивого мудреца.

     Опрыскиватели попросили бабулю покинуть остановку. Она, чертыхаясь, исчезла за углом близлежащего дома, храня надежду, как только удалятся блюстители порядка, снова заняться обогащением.

II

     В субботнем номере «Городской газеты» появилась  статья Игоря Вермутова, казалось бы, с незаметным  заголовком «На словах - сладко, на деле – гадко!», однако, стоило прочитать её, как взгляд вспыхивал. Он выражал мнение на ситуацию с торговлей, рассуждал о партизанщине, защищал крестьян-производителей, оказывавшимся изгоями на городских рынках. А настоящие хозяева – перекупщики. Этим постояльцам урожай попадает за бесценок и они, естественно, категорически не подпускают пахарей земли к прилавку. Перекупщики, в прошлом спекулянты, нашли подход к владельцам рынков и полиции, те в долгу не остаются. «Делового контакта между производителями и перекупщиками не может быть по определению, - делает вывод газетчик, - вопреки природе, цены диктуют спекулянты в оболочке предпринимателей». Газетчик пытается убедить читателей в давно понятном, что выжигая такую торговлю, надо дать ход предпринимательству, которое,  вольно или невольно, обижают. Производитель вкладывает в товар свой труд, деньги, а перекупщик – с лёгкой руки обогащается.

     Что и говорить, публикация наделала много шума. К мэру прибежал Ольгинский:
     - У меня такое впечатление, что они с ума посходили, - положил перед ним газету, - читал?
     - Читал и решил статью обсудить на аппаратном.
      В понедельник собрались.
     - Мы не стали приглашать автора статьи, - Миловидов проницательно посмотрел на Майского, пытаясь отгадать его реакцию, - ограничились вами, Василий Спиридонович. Вы – главный  редактор.
               
     Василий Спиридонович Майский за полувековую службу в печати на своей шкуре испытал многие капризы партийных и административных начальников и, надо отдать ему должное, наловчился обходить острые углы. Хотя в душе относился  к кричащим материалам соратников из родственной прессы с симпатией,  безудержно бросавшихся на выпученный факт, как Дон Кихот на ветряную мельницу. С пеной у рта защищал такие публикации. Строил недовольную мину, когда их критиковали, будто обижали его самого. Он называл себя газетным архивом. С избытком повидав и испытав всякого, подчёркивал, что кое-что всё-таки знает, со многими известными людьми знаком. Природа одарили его наивной мечтательностью и убеждённостью, что печать когда-то обязательно обретёт  независимость.  Но грёзы больше походили на  бенгальские огни, которые ярко зажигаются и мгновенно сгорают.  А тут громом пронеслись старательные потуги команды перемен к образцовому порядку. Он и откликнулся на  них.

     Ольгинский рвался в бой. Своеобразный панегирик отчеканил категорично. Особо подчёркивал, что городскую газету в последнее время не узнать. Неизвестно, с какой целью напечатала статью прославленного в городе демагога Жарикова про старания администрации освободиться от муниципальной собственности, как того требует закон. Намерения власти в газете беспардонно высмеиваются за якобы некомпетентность и непродуманные конкурсы. Теперь появилась эта скороспелая статья.
 
     - Существует стратегия развития торговли, - напомнил он, - но газета… Видите ли, самый умный у нас Игорь Вермутов. Как бы в шутливой форме он за очередную революцию в отношениях с селом, утверждает, что нанятым продавцам надо работать не с перекупщиками сельхозпродукции, а с самими производителями - крестьянами. Возникает вопрос, кто такие продавцы? – Степан Викторович взглядом окинул аудиторию, - те же самые люди, желающие иметь стабильный заработок. Опять вспомнил статью Вермутова. Ругал Майского за «близорукость, «не понимание момента». На него действовало упрямство редактора, он поминутно подёргивал тело, словно его стянули канатом, который не давал  расслабиться. 
     -  Куда деть многочисленных посредников? – повторил вопрос.
     - Отправить к производителям! - размахнулся газетой Майский, позабыв, где находится и, удивившись своей смелости, - пусть за свои услуги получают.         
      - Придумывать мы мастаки, - возмутился мэр. Он впервые видел раздёрганного Ольгинского и колючего главного журналиста города, - не мы придумали, не нам и ломать.
      - Влад Андреевич, помните, когда обком партии обязал горкомы ликвидировать на колхозных рынках торговлю промышленными товарами? – не унимался Майский.       
     - Помню, как вы вразрез установке выступили в защиту сложившейся торговли, как нас наклоняли за ваши вольности, - нахмурился мэр.
     - Так газета, в конечном счёте, оказалась права. Смотрите, сейчас на колхозных рынках торгуют и продуктами питания, и промышленными товарами. Друг другу  не мешают, - Майский вызывающе демонстрировал довольную улыбку, - больше скажу, за границей, в той же Америке, так называемых, перекупщиков вообще не существует.
     - То у них, а это у нас, - повысил голос Ольгинский.  Оправдания редактора достали его, и он решил прекратить их, - вы не слышите нас и очень плохо. Будем действовать согласно нашим правилам.   
     - Правила, как поступать, а не как наказывать, - вздыбился Майский.
     - Мне представляется, шоу, которое вы, Василий Спиридонович, пытаетесь навязать, пора заканчивать, - Миловидов почесал подбородок и строго посмотрел на него, - помимо налогов, пролетающих мимо бюджета, есть риск получить ещё и букет разных болезней от торговли сельхозпродукцией с земли, - и с упрёком добавил, - мы про веники, а вы про оглобли. Разговор обязательно продолжим, а сейчас, полиция, доложите, что сделано в этом направлении.

     Но начальник городского управления полиции Иван Семёнович Нагорный прибавил интереса:    
     - Смотрите, Вермутов делит торговлю на две категории. Санкционированную, называет «приласканной властью», то есть нами, и другую, нехорошую, по его мнению, «униженную и оскорбляемую». По нему ту, что санкционированная, лелеем больше родного дитя, а несанкционированная у нас нелюбимая падчерица.

     Напряжение в зале поднялось до критической отметки. Попросил слова управляющий делами Трёпов, он скрупулёзно читал газету. Сам попадал в поле её зрения за слабую работу с общественными организациями. Об этом не забыл. Всегда демонстрировал свой шумный бас, не жалел накопившейся обиды и горечи:
     - По утверждению Вермутова, падчерицу привечает большая часть населения  на площадях, улицах, в скверах, во дворах многоэтажных домов, то есть, там, где чаще всего топочет она каблуками. 
     - Это ещё что! – обрадовалась его декламации  Полина Эрастовна, - послушайте очередной шедевр, - она развернула газету, видимо, специально заложенную закладкой в толстую тетрадь, - Вермутов сравнивает взаимоотношения граждан и закон с испанской корридой. Нарисовал, прямо скажем, красочную картину торжественного парада участников представления. В первом акте пикадор уколами пики приводит в ярость быка, а тореадор раздражает ярко красным полотнищем, уклоняясь от нападок. Во втором,  - она специально втискивала редкие слова, наслаждаясь ими, - бандерилерос старается ловко вонзить пику в хребет быка во время его нападений на тореадора. Третий и последний акт - поединок матадора с быком. В эпилоге, тореадору в награду вручают ухо и хвост побеждённого быка.    
     - За нами не застоится, - с готовностью воскликнул Вертогузов, - найдём достойный хвост.
     - Смотрите, что дальше, - нетерпеливо зашелестел «Городской» Нагорный, - Вермутов обращается к читателю с вопросом: «Не напоминает ли тебе, уважаемый друг, увлекательное зрелище нашу российскую действительность?» И сам же отвечает: «В роли быка оказываемся мы, законопослушные граждане. Чиновник, тот же тореадор, раздражающий нас законом, а пикадор – гарцующий с пикой - судья. Его задача нас уколоть».

     Планёрка сдержано ожила. Миловидов вытер слёзы от смеха:
     - В другие время за такие вольности загремели бы вы, Василий Спиридонович, вместе с вашим Игорем Вермутовым под фанфары. Да, вот ещё что! Пусть конкретно назовёт, кто в конвертах приносит  деньги, и кто их берёт. Поимённо. И подскажет, куда деть многочисленных посредников?

     - Отправить к производителям! - повторил Майский. Он уже с раздражением слушал разбор полётов. В душе ругал себя, что не вычеркнул эти злополучные  абзацы. Ведь и раньше Игорь пытался втиснуть их в свои критические статьи, правда, тогда  убирал, а в этот, не проявил характера. Но надо отбиваться, - без денег у нас ничего не делается. Вы же знаете, люди боятся признаваться.
      - Раз боятся, пусть молчат, - машинально поправил очки начальник городской полиции Иван Семёнович, - клевета наказуема. Докажите, что берут!
      - Те же нарушители, которых наказываете и штрафуете, расскажут вам, как их гонят с рынков. На это закрывают глаза и директора, и полиция. А перед судом, действительно,  придётся предстать, только …, - редактор не договорил, что хотел сказать, хотя понимал, такие заявления, действительно, требуют  доказательств.
     - Хватит, - остановил его Миловидов, почуяв, что дело пахнет керосином, - когда что-то готовите к публикации, думайте. Нынче люди больше нас с вами видят и понимают. Подозревать  мы мастера, - ему уже стала поперёк горла воинственность Майского, - не надо выпячивать из себя  первооткрывателя. Не мы придумали, не нам  ломать.
 
     Майский окончательно осмелел: пан или пропал, повернулся к Савельевой и пристально глянул на неё:
     - По моему разумению, ваших подчинённых заедает текучка. Придумывать и организовывать перекинули на самое лёгкое - санкции.
     - Опять заладили! Свои разумения оставьте при себе, - защитил её Ольгинский.    
     - Почему же! – под руками Майского заскрипел стул, - если поставить всё на свои места, многие зачешутся.
     - Охолоньте, пожалуйста! - попросил уже Миловидов, окончательно расстроившись, - наговоримся ещё! - положение, в принципе, понятно. Нищенская зарплата одних и трудный хлеб других, трясущихся  с утра до темна в людных местах, дают повод к сочувствию и пониманию. Спору нет, и те и другие, как и большинство россиян – низы общества. Их, к сожалению,  приходится обижать.
     «Мы правы! - облегчённо вздохнул Майский, - страшилками делу не поможешь».

III

     А Вермутов не мог успокоиться, опять поддал жару - опубликовал несколько скандальных фельетонов, в том числе и по предприятию Петра Косова «Тепло», которое регулярно получало плату за свои услуги от населения, выполняло обязательства левой пяткой, жильцы посылали жалобы на гоп-компанию в разные инстанции, в том числе и в редакцию городской газеты. Вообще же промахи касались не только этого агломерата. Как ни странно, Миловидов считал их не иначе как божьей подсказкой, куда идти и что делать, и убеждал тех, с кем имел дело, что рождаются они именно обстоятельствами. Постоянно  говорил с соратниками  на эту тему.

     - Судьба вершит дела, минуя нас, - помахал он очередным фельетоном  Вермутова, дав понять, что осмеянные факты достали и его. Догадливый Ольгинский, заискивая, наклонил к нему голову:
     - Для себя сделали зарубцовочку?   
     Миловидов реплику пропустил:
     - А что имеем? Вот! Поток жалоб о бурной деятельности. Она коробит и нас, и население.         
     Смешнов торопливо поднял руку, в надежде изложить свою позицию на подбор кадров, о котором когда-то спорили в избирательном штабе. Миловидов кивнул, мол, говорите.      
     - Все таганрожцы,  в большей или меньшей степени близкие, дальние и очень дальние родичи, - почему-то виновато прозвучал его голос, - нам известны их сильные и слабые стороны.    
     - Кто-то завидует, кто-то обижается, всем не угодишь, - уточнил Ольгинский.
     - А вы не находите, что нас разводят? – высказал не замечаемую  мудреность Вертогузов, – настрогать письмецо много ума не надо.
     - Вот вам и общественное мнение! - донёсся тоненький голосок Полины Эрастовны, восседавшей в тени мужчин. Миловидов взял на краю стола пачку писем, потряс ими:   
     - В них - правда!
     - А что, не так? - Степан Викторович опасался, что мэр в курсе его делишек с землёй. Чтобы успокоиться,  увлёкся  шариковой ручкой. Пружинка от неё выскользнула, кинулся искать, не отреагировав на замечание  мэра. 
     - Может, прекратишь! – не выдержал он. Ольгинский не поднимал головы:
     - «Городская газета»  не с неба свалилась. Пишется людьми. И каждый по-своему соображает. Кому-то почудилось - одно, кому-то - другое.
     Миловидов вспомнил историю с сахаром, когда его несправедливо обвинили, чуть ли не в воровстве:
      -  Речь не только о газете. Человек – чувствительная струна, только зацепи.
     Ольгинский поднял нелёгкие глаза:
     - Газета не впервой ставит палки в колёса. Что пишут! Сплошная  демагогия.
     Миловидов повернулся в сторону не присутствовавшего главного редактора:
     - Привыкли грехи валить на кого-то!    
     - Как же тогда с монументами, о которых ты говорил?  - по-своему понял его Степан Викторович, он, наконец, собрал ручку, побил о стол.  Миловидов  снова потряс письмами:
     - Время казачества, каравшего вся и всех по его императорскому повелению, прошло. Ты же помнишь, в партийные времена практиковался индивидуальный подход к человеку.
     - Знаем, как индивидуально казнили, - вскочил Смешнов, стул его отлетел в сторону, он впопыхах поймал его, опасаясь сесть мимо, - у нас на заводе особенно. Не справился с производственным заданием – пошёл вон!
     - Мы говорим о вещах, которые воздействовали на общество, - высокопарно поправил его мэр. Ольгинский на листе бумаги раскатывал ручку, у него не хватало духу усилить звук, тихо тыкнул:
     - Когда-то Никита Хрущёв назвал журналистов подручными партии. Так должно быть и сейчас!
     - Так, да не так, - покачал головой Миловидов, - тогда была одна партия, сейчас их, как нерезаных собак.         
     - Подстраивайтесь под нашу! – встрял Вертогузов, числящийся в рядах новых коммунистов.
     - А как же плюрализм? -  насмешливо  напомнил Ольгинский.
 
    Миловидов с досадой подумал, ввязался в ненужную полемику, вместо того, чтобы отстоять кричащие  дела.    
      
     Он успокоил себя тем, что у соратников мнения, как замутнённая вода,  отстоятся до какой-то метки.  Хотя уровень  может быть разным, подождать придётся. Спрятал глаза, чтобы не заметили его .  Он  всегда напоминал чеховского Беликова - человека в футляре, - как бы чего не вышло. Правда,  тут же нашёлся сиюминутную свою печаль - городскую свалку. Она, брошенная на произвол судьбы, грозила серьёзной опасностью.  С первых дней восшествия на престол,  твердил о ней. Напоминал, что давно имеются эффективные, экологически чистые технологии промышленной переработки бытовых отходов. Смешнову поручил добыть документацию на мусоросжигательный завод, который город  мог бы поднять своими силами. Идея была понятна - обезвредить, а при возможности, утилизировать отходы, попутно, если удастся, освоить выработку тепловой энергии для городских нужд, Ударение делалось на то, чтобы тем самым компенсировать затраты на саму переработку.
     - Иван Матвеевич! - окликнул ещё не отошедшего от того разговора Смешнова, - предписания прокурора читали?
     - Продвигаемся!  - ответил тот, макушкой головы чувствуя, что за медлительность получит по мозгам.
     -  Пока вы телитесь, нас штрафуют! - мэр осуждающе посмотрел на него. Объяснения Смешнова его огорчали и  удивляли: опытный руководитель не поймёт, что активность предприимчивых людей нуждается в  постоянной подпитке. Он повернулся к Ольгинскому:    
      - Иван Матвеевич в чём-то очень живой, а здесь скисает. Некоторые города выход нашли, даже прибыль имеют. Помоги товарищу поворачиваться пошустрей.
     - Индустрия – твёрдый орешек! - смягчил вспышку Ольгинский. Миловидов не скрыл  возникающих сложностей:    
     - В нашей жизни ничего лёгкого не бывает!   
     После совещания в коридоре Ольгинский потянул Смешнова за руку:
     - По-моему шеф скоро по городу с метлой бегать будет. Перезагрузка полная, - от Ивана Матвеевича он своих тайн не держал, - подбери хороших ребят на городской мусорный полигон. Там, действительно, золотые залежи, - распахивая дверь в кабинета, шёпотом поинтересовался, - как наши дела?
 
     Ольгинский своё существование в команде перемен представлял согласно личным убеждениям – рубль, как и должно,  главный двигатель прогресса.  Не уставал твердить Смешнову о коммерческой хитрости, что его денежный сектор городского хозяйства, призван приносить гешефт им, горемыкам, с мизерными, не по нагрузке, окладами.
 
     Позиции совпадали. Смешнов, прошедший огонь, воду и медные трубы, прекрасно знал, какие педали нажимать, чтобы дотянуться до заветной звезды. Производственное существование строил по устоявшейся традиции - деньги решают всё. В последние годы перед перестройкой возводил, а потом достраивал заводской дом отдыха. Начальство его использовало, как прибор во время еды. Каким-то нужным людям требовались материалы для строительства дачного домика, отрывали  от обеденного стола и приказывали – дать! Лес тут же перелицовывался в отходы, за понюх табака отправлялся, куда надо. Богатство с завидной лёгкостью летело мимо заводского кармана. Бывало Иван Матвеевич, издёрганный поручениями, прятался, его находили, приказывали, и он старательно исполнял то-то, то-то и то-то…
     На новой работе Смешнов тоже востребовался. За него цепко ухватился Ольгинский. Он подтянул к нему продвинутых в бизнесе предпринимателей. Среди этой публики обратил внимание на компанию «Тепло» Пецы - Пётра Косова. По совету Степана Викторовича Смешнов быстро нашёл с ним общий язык. При знакомстве  удачно приладил доброе слово:
     - Бухгалтером помогу. Есть опытная.
 
     Вообще-то Косов разочаровался в эксперименте с управляющей компанией и намеривался бросить это дело. Узнав о его намерении, Смешнов усилил натиск. Без намёка заверил:
     - Поддержка будет!

     Попутно продолжал подогревать эпитетами типа «светлая голова», «классный руководитель». Они теперь постоянно при встрече ломали головы в рамках жизненных потребностей и зову времени.
     - Главное, обеспечить собственников жилья коммунальными услугами, - глубокомысленно вещал прописные  истины Иван Матвеевич, вспоминая наставления Ольгинского. С прозрачным намёком и важностью говорил, что при умелом руководстве можно «получить не только моральное удовлетворение». Пока старательно уговаривал, Пеца, будто только народился на белый свет, наивно интересовался:
     - За работу инженерных систем домов отвечает компания?
     - Естественно! – утвердительно кивал головой  главный коммунальщик.
     - А если такая услуга с отоплением не получится? – как бы допытывался Пеца, проверяя реакцию начальника.
     - В исключительных случаях, - с возвышенной категоричностью успокаивал Смешнов, - всё в наших руках!
 
     Другой раз подхватывала эстафету  разговоров бухгалтер Роза Васильевна:
     - Обязанность компании защищать интересы жителей и принимать меры, чтобы влиять на ситуацию, - произносила она, глотая сладкую слюну, - ей предписано собирать плату за услуги. А это многое значит, - и поднимала кверху указательный палец.

     Степан Викторович не скрывал интереса, уже в кабинете поинтересовался:
     - Что там у Косова?

     Смешнов, точно воздушный шар, наполнился эмоциями.  Порылся в кармане пиджака и с гордостью положил перед ним  пакет в белоснежной обёртке. Ольгинский придвинул к себе блокнот, лежащий на столе, черкнул: «Сколько?». «Четыре с тремя нулями баксов», - размашисто карандашом ответил Смешнов.
      -  Будет ещё! - заверил уже после паузы вслух. Потом они ударились в рассуждения о бытовых услугах, проблемах  вывоза твердых бытовых отходов на свалку, которую, к тому времени прокуратура закрыла. Говорили о пользе для себя плат сверх тарифа за некоторые виды работ.

     Ольгинский  открыл сейф, достал бутылку коньяка, разлил по стаканам  и провозгласил  любимый тост:
     - За успех нашего предприятия!

Глава V

Горька работа,  да хлеб сладок
 
 I
      Макар Петрович Чудинов, бывший  инженер-строитель,  последние годы – пенсионер,  работал директором  городских пляжей. Каждый сезон он облагораживал своё детище, укрепляя береговые склоны. Но стараний хватало, как говорится, на один мах рукой: в непогоду они летели насмарку. Приливы не считались с благими  действиями этого героя, безжалостно рушили всё. Такая неблагодарность природы невольно заставляла искать  выход. Как инженер, он кинулся к технической литературе, чтобы по-научному разобраться с вольностями стихии.  Тема довела до ознакомления с теорией укрепления берегов. Почти пять лет изо дня в день вечерами рисовал, чертил, считал.  Наконец, работу отнёс в администрацию города,  надеясь  вызвать интерес чиновничьего  мира. Однако ни ответа, ни привета не получал. Огорчился. Даже свыкся, посчитав, что народу,  озабоченному важным городским хозяйством, не до него. И вот, после выборов новой городской власти  в почтовом ящике, наконец,  обнаружил конверт с обратным адресом отдела охраны  природных ресурсов и окружающей среды. Понятно, о такой весточке, если так можно назвать письмо, он уже не гадал  и не мечтал. Положил послание в папку и отправился в Чеховский сквер у своей усадьбы с дивными тополями и цветниками, где всегда прохлада и звонкое птичье щебетание, в тиши утолить, вместе с радостью, любопытство и нетерпение. Нашёл укромную скамеечку и углубился в чтение.
 
        «Уважаемый Макар Петрович! – говорилось в письме, -  по существу обращения сообщаю следующее. Таганрогский залив является объектом федерального значения и принятие решения по использованию акватории и прибрежной полосы в соответствии с Водным Кодексом и Федеральным законодательством относится  к  компетенции специально уполномоченных органов. К сожалению, Вами не представлена информация о согласовании с федеральными службами Вашего проекта по охране Азовского моря от внешнего воздействия и обустройства инженерно- технического сооружения пятисотметровой зоны для строительства объектов культурно-оздоровительного и жилищно-гражданского назначения.  Учитывая вышеизложенное, создание рабочей группы по утверждению концепции на уровне муниципального образования преждевременно.
         В соответствии с  природоохранным законодательством  базового принципа территориального  планирования, инвестиционное строительство предполагает обеспечение сбалансированного учёта экологических, экономических, социальных и иных факторов. Реализация таких масштабных проектов требует  согласования с государственными специально уполномоченными органами  проекта «Оценка воздействия на окружающую среду», в котором  должна быть изложена качественная и количественная характеристика степени воздействия природных явлений на окружающую среду при реализации данного проекта.
     Проект должен дать краткую характеристику объекта, его функциональное назначение и обоснование технологического решения; учитывать особенности физико-географические, режимные (водный, ледовый), морфометрические и гидрологические водного объекта, а также мероприятия по минимизации этого воздействия;
     - информацию об инвестиционном предложении, предварительный расчёт эффективности инвестиций.
     Кроме того, в границах водохранилищных зон устанавливается специальный режим осуществления хозяйственной и иной деятельности в целях предотвращения загрязнения, засоления, заиления водного объекта, истощения  его вод, сохранения среды обитания водных биологических ресурсов и других объектов животного и растительного мира.
     Ваше предложение может быть реализовано только после получения положительного заключения государственной экспертизы по оценке воздействия предполагаемого сооружения на окружающую среду.
                Начальник отдела С. Р. Нестерова». 
     «Они советуют мне,  пенсионеру, добыть экспертизу научного учреждения, - подумал он. - И на блюдечке с голубой каёмочкой представить им. А они будут ждать с неба погоды? Молодцы, ребята!» Погоревал и успокоился.

II
    
     Цены на сельскохозяйственные продукты, заставили Чудинова с женой Женей строить  быт исключительно в традициях пенсионеров -  самостоятельно вести домашнее хозяйство. По весне свободную часть усадьбы они  отводили под овощи. Возня в рабочих рукавицах позволяла продуктивно думать, даже мечтать. На другом краю участка  устроил виноградник. Под палящим солнцем он хорошо созревал. Свободные клочки Женя отвела под цветы. Давно известно, каждый садовод-овощевод верит в чудеса. Женю заворожила многолетняя энотера, цветущая необычным способом. Её бутоны распускались вечером, за несколько минут, они покрывали весь куст яркими желтыми цветами. Всю ночь и утро следующего дня активно привлекали  насекомых, а затем резко увядали  и осыпались. Но вот что интересно: тем же вечером энотера повторяла великолепное представление, раскрывая новые цветы. Не случайно  из-за таких фокусов её называют ночной свечой.

     В один из  субботних дней конца мая Чудиновы готовились к приёму гостей. Хозяин  лихо нарезал салат, подобно автомату, упёршись кончиком ножа в разделочную доску живой дорожкой стелил ровные дольки лука, огурцов  и помидоров. Гости таким его мастерством восхищались. Рыба шкварчала на сковородке, брызгалась горячим маслом и нагоняла аппетит. На плите стояла ещё глубокая сковорода с мясом. Кухня с каждой минутой всё больше наполнялась желание побыстрей  сесть за стол. 
   
     Женя занималась своим делом у кухонного автомата. От  глубоких дум, которые сопровождают такое занятие, её отвлекла звонкая трель телефона. С другого конца провода женский голос поинтересовался:
     - Квартира Чудинова Макара Петровича?
     - Да, да, - ответила она и поинтересовалась, - с кем имею честь?
     - Приёмная  Миловидова! - представилась женщина, - можно Макара Петровича?
     - Минуточку, - она передала трубку, - тебя!
     - Слушаю! - твёрдым голосом ответил он.
     - Соединяю с Владом Андреевичем!
      
     От неожиданности у Чудинова перехватило дыхание. Широкая улыбка расплылась на лице:
     -¬ По-моему лёд тронулся. Мэр пригласил на беседу, - он  вопросительно глянул на  жену, – думаю,  по проекту.
     - Неисправимый мечтатель! – нежно упрекнула она.
      Письмо из Белого дома, действительно, наводило на такой вывод. Он взял на диване логарифмическую линейку, поцеловал, объяснил свой порыв:
     - Ты же знаешь, по ночам - моя добрая помощница. Каторжный труд позади. Ура!
    
     На следующей недели, после шести вечера, Макар Петрович отправился к мэру. Шёл и перебирал в памяти убедительные доводы, которые обязательно приведёт. Лишь бы выслушал. Он проходил мимо исполосованных трещинами домов, в душе сочувствовал жителям, страдавшим от безысходности и страха перед возможными авариями и разрушениями. Думал об архитектуре искусственной среды, которая создаст людям комфорт, вспомнил триаду римского архитектора и инженера Витрувия, автора трактата «Десять книг об архитектуре», когда-то в институте на факультативе о нём детально говорили и в памяти остались его заветы, как оказалось, на целый век - прочность, польза, красота. Об опыте  греческих и римских построек, городских планировок, водоводов, строительной техники вели разговоры на различных семинарах, приводили в пример его учение. Витрувианский принцип  по сей день в практике обустройства набережных.

     Когда  Макар Петрович открыл дверь  кабинета, мэр вышел навстречу и горячо пожал руку, такую практика, видимо, сохранил с советских времён. С Чудиновым не был знаком. Внимательно всматривался в его лицо, стараясь определить, с кем имеет дело. «Никогда до конца не узнаешь человека, как и самого себя, - думал Миловидов. Ведь подобные ситуации делают нас сильнее и упрямее». Он предложил гостю сесть за длинный стол, предназначенный  для заседаний:
     - Я бегло ознакомился с вашей разработкой. Хочу поподробнее узнать о ней от вас. Генеральным планом развития города  планируется укрепление берегов. Ваша работа может нам помочь?
     - Думаю, да! – ощутив прилив сил и желание быть полезным, Макар Петрович в ответ вложил всю душу. Он помнил, что укрепляли  берега  рек и морей из расчёта использовать природные возможности для транспортных путей, промышленных предприятий.
     - Градостроители заботились о том, чтобы отдых  людей сделать красивым, старательно оформляли набережные и подходы к воде, - говорил он, листая проект, слова его ложились на страницы, и они под их тяжестью плавно опускались.
     - Я познакомился с ландшафтным многообразием Енисея, – торопливо заявил Макар Петрович. Миловидов оторвался от проекта, любопытно посмотрел на него:
     - Бывали там? 
     - К сожалению, не довелось, но много читал, рассматривал фотографии и открытки. Тоже опыт, - несколько разочаровал его Чудинов. И тут же нашёлся, - но более всего  поразил  Баку.
     - Баку? Позвольте, - Миловидов закрыл проект, - я там был. Приморский бульвар сразил меня. Не оторвёшь глаз от архитектурного исполнения. Нам рассказывали, задумана генеральная реконструкция набережной. Она будет увеличена в несколько раз. Представляете, целый город!

     Макар Петрович, тронутый рассказом  мэра, понял, настал час  козырей, которые надо раскрыть, чтобы спасти свою работу:
     - Но они строят несколько веков. В том далёком прошлом свою роль сыграли бакинские меценаты, - он с намёком посмотрел на градоначальника, - они внесли солидный вклад, да ещё  городские власти выделили приличные деньги.
    - Лиха беда начало, – энергично зашагал по кабинету мэр. Чудинову показалось, что он с этой минуты уже весь в деле. Воодушевлённый удачей, Макар Петрович решил окончательно перетянуть градоначальника на свою сторону, тоже встал, намериваясь размяться, но Миловидов понял его по-своему:
    - Собрались, что ли?
    - От сидения  ноги сводит, - пояснил Чудинов.
    - Походите, походите, - одобрил хозяин кабинета, настраиваясь на дальнейший разговор. Чудинов прошёлся по ковровой дорожке, заглянул через окно на залив. Тот спокойно дожидался своей участи. Снова присел, обдумывая, о чём говорить дальше, повернулся к Миловидову:
      - Водная стихия известна своим крутым нравом, не правда, ли?    
         - Никакие берега не  защитят город от половодий, - согласился он, - обуздать стихию пытаются разными способами. Кстати, первоначально в Баку как раз бетонная стена защищала его  от натиска Каспия.
            - Да, да! – Чудинов, довольный компетентностью мэра, машинально приготовился аплодировать, но во время пришёл в себя и сказал, – потом её снесли и получилась набережная.
            - У нас тоже рушатся обрывы, - посмотрел на него   градоначальник, надеясь на понимание.
            - Было бы удивительно, если бы они выдерживали море, - Макар Петрович возвратился на своё место, но продолжал стоять.
 
       Миловидов удивился:
            - Неужели думаете,  мы об этом не знаем?
            - Не думаю, а вижу, - осторожно ответил он, почуяв, что  мэр будет гнуть свою линию. Он - величина. А ты, Чудинов, кто?
     - Санкт-Петербургские набережные от действий Финского залива оберегает гранит, - напомнил и присел. - По питерскому примеру, - с намёком на древность истории произнёс слово «питерскому», - одеты набережные Красноярска. Представьте, гранитные цитадели проходят испытания гидроэлектростанцией. Успешно или нет, время покажет, - он замолк, продумывая, какие ещё аргументы привести для убедительности, нашёл, - вы же знаете,  наш город строили на подвижных грунтах. В древности никто о них представления не имел, - желание перетянуть Миловидова на свою сторону, выворачивало его наизнанку, - не обязательно быть специалистом в этой области и борцом с оползнями, - потянулся к одному  из  эскизов, - достаточно взглянуть на город с моря. Смотрите, сразу упираешься в земляные обрывы, беззащитные перед морской волной. Вот глубокие буераки от активных грунтовых вод.  Видите? Я их ярко показал. У нас  приливы затапливают дома в районе Гаспаровской балки, - от напряжения Чудинов покусывал губы, - испокон века люди живут там в сырости и с комарами. И не дай тебе, Господи, если низовка поднимет воду выше установленной отметки, город её не переживёт.
     - Тогда, возродится Венеция. В худшем понимании этого слова, - не сдержался Влад Андреевич.

     Макар  Петрович не ожидал такого поворота, сразу осмелел, попросил разрешения разложить эскизы:
     - Они больше меня расскажут. Как  видите, предлагаю вдоль полуострова на пол - километра в сторону залива пустить инженерно-технические сооружения. По сути, подперев обрывы, получим новый  жилой массив, где можно создать курортную зону по египетскому принципу – всё включено,  спортивные сооружения, развивать предприятия бытового обслуживания, больницы, поликлиники, школы, детские сады… По моим подсчётам, новый микрорайон даст городу порядка десяти тысяч рабочих мест.       
     - Не будем терять время, - Миловидов пригласил за полированный  стол, который явно символизировал намерения новой команды. На нём ни одной бумажки.  Представлялось, что хозяин кабинета начинает с чистого листа и приходит сюда только для того, чтобы засвидетельствовать почтение этому месту. Макара Петровича вдохновило его уважительное обращение, успокоило волнение. Он остановил взгляд на фотографии, где Миловидов вместе с губернатором на строительстве высотного дома и спохватился, что затянул паузу:
     - Мой проект одновременно усматривает защиту существующих зданий и сооружений, которые, как вы знаете, разрушаются из-за неустойчивых грунтов. Из-за этого теряются усилия города по обеспечению населения жильём.

     Миловидов не перебивал. По лицу трудно было понять, его оценку, тем не менее, когда Чудинов закончил, не сдержал восклицания:
     - Известная песня! Помните, «Не хлебом единым» Владимира Дудинцева?
     - Почему же? – не растерялся Макар Петрович. - Книга в своё время наделала много шума, но там речь шла о внедрении машины центробежного литья, которую у автора украли учёные. А меня учёные поддерживают.
     - Желательны отзывы документировать  печатями, - прохаживаясь вокруг стола, на котором лежали эскизы, мэр подошёл к зашторенной карте, отодвинул. Открылась картина, исполненная рукой художника. Высотные здания, широкие дороги, ровные ряды деревьев, каналы, фонтаны.  Он повёл по ней указкой:
     -  Меня не покидает идея всю воду от дождей, паводков, промышленных предприятий и спальных районов собирать в дренажную систему, пропуская через очистные сооружения в такие  водоемы. Через каналы они украсят районы города, как в Венеции.
     Макар Петрович одобрительно кивнул головой:
      - То, что предлагаете,  никак не противоречит  тому, что имею в виду я. Венеция, вы, наверное, знаете, выросла на заболоченной местности. Там были совсем другие условия. Тянуться за тем, что дано природой, опасно. А у нас беда. Городская система водоснабжения на ладан дышит. Почти половина воды для населения уходит в землю.
 
     Влад Андреевич положил указку, возвратился за свой стол: 
     - Неужели вы думаете, мы об этом не знаем?
     - Не думаю, а вижу, массу нерешённых проблем, -  настороженно ответил Чудинов, он почему-то почуял, что  его идеям в администрации, не место, - и всё-таки решился на отчаянный шаг, - недавно работу показал доктору технических наук профессору  Виктору  Дмитриевичу  Рябову.
     - Знаком с ним, -  посветлел  Влад Андреевич, - что же он? – он, ожидая ответа, нетерпеливо откупоривал бутылку чая. Налил себе, предложил Чудинову. Макар Петрович отказался, гордо засветился всем своим видом, особенно заблестевшими глазами:
     -  Одобрил, - сделал паузу, изучая реакцию градоначальника.
     - Так, так, -  смаковал глоток  Миловидов, - официальную бумагу дал?
     Чудинов поправил указку, небрежно брошенную хозяином на край стола, и выразительно повторил:
     - Это его частное мнение.
     - Оно не в счёт, - развёл руки Влад Андреевич, - требуется экспертиза на уровне научно-исследовательской лаборатории.

     Чудинов  с некоторой дерзостью придвинулся к нему:
     - Нам бы всем миром налечь, - и глянул в глаза, - здесь немалая роль в беспечности  нашей хозяйственной деятельности, - ему хотелось дерзко сказать «вашей», но поосторожничал: всё-таки приглашён. Миловидов  полез в стол, достал книжку «Проблемы водоснабжения в Таганроге», протянул ему:
     - Почитайте. Действительно, природа не спрашивает, есть у города средства или нет. Речь идёт не о бюджетных деньгах.
Макар Петрович поблагодарил и положил книжку в папку, с отчаянием снова поправил указку:
     - Давайте организуем общественное обсуждение. Пусть выскажутся люди.
Миловидов покачал головой:
     - Они одобрят. А что дальше? Опять финансы. Надо не раскачивать лодку, а искать, как удержать её на плаву.

     Чудинов, как школьник, поднял руку:
     - Средства для реализации проекта можно найти у инвестора.   
     Мэр понизил голос:
     - Мечтать не вредно. Любопытно, сколько денег потребует реализация вашей работы?
     Чудинов  быстро вынул листок с расчётами:
     - Около двухсот тысяч долларов.
     - Немалые деньги. И стоимость  площадей, естественно, окажется заоблачной.
     - Не беда! Возьмутся деловые люди и всё получится.

     Мэр приблизился к эскизам и уже по-другому посмотрел на них. А Чудинов не умолкал о неисправных канализациях, забитых ливнёвках, напрочь убивающих надёжность городских зданий и сооружений. Миловидов ещё раз взял эскизы и долго рассматривал их. Откровенно поинтересовался: 
     - Чёрт возьми, сколько  времени потратили!
     - Полных три года изо дня в день по вечерам, - Чудинов входил в раж, - понимаете, если всё разработанное внедрить, не только город, страна получит несметные, как у нас любят говорить, богатства. Ещё одна часть моей работы, надеюсь, найдёт вашу поддержку, - окончательно осмелел он, - моя модульная система будет благодатной заводью для нереста рыбы. В конечном итоге, пополнятся их запасы, и можно будет получить то, о чём сейчас много говорят на самом верхнем уровне.

     Градоначальник  невольно стал размахивать эскизами:
    - Целая революция! – потом замер, о чём-то задумался, он никак не мог поверить, как этот кряжистый мужичок решился на чудовищное самоотречение. Реакция его дошла до Чудинова, сердце у него затрепетало, будто проснулось. Он кинулся излагать передуманную и взвешенную реальность:
     - Донской рыбный заповедник спокон века проводит рыбоохранные мероприятия для воспроизводства рыбных запасов моря, - он вдруг почувствовал себя той самой рыбой, которая вольно гуляет по водным просторам, - в наших местах эти границы, ого какие! - начинаются у Таганрога и тянутся до реки Мертвый Донец и железнодорожной станции Хапры под Ростовом. По моим расчётам наше модульное сооружение в десять тысяч квадратных метров даст колоссальный  прирост рыбы.

     Миловидова в эти минуты, наверное, не узнали бы близкие. Его охватил  порыв движения: ходил по кабинету, садился, брал в руки пояснительную записку, листал, возвращал на место. Всё это время каждый шаг мэра отдавался в Чудинове внутренним заклинанием: «Согласись, согласись!» Наконец, он решил окончательно склонить Миловидова в сторону своего проекта:
     - В водоемах заповедника в дельте и придельтовой части залива обитает много видов рыб. В запретной зоне нагуливается перед нерестом такая промысловая прелесть, как белуга, осётр, севрюга, лещ, судак, рыбец… Часть косяков леща и судака зимует в заливе, а потом уходит в реки для размножения.
     - Насколько мне известно, эффективность нереста рыб, мечущих в дельте икру, крайне низка, - заметил Миловидов, чем удивил Чудинова, и поддержал, ещё раз подчеркнув свою убеждённость, - восточные ветра снижают уровень рек. Икра  гибнет. Урон страшенный, - он поспешно  приоткрыл фрамугу окна, пояснив, - душновато.
 
     Чудинов  разволновался, стал доказывать, что борьба за нерест вынуждает рыбопромысловиков идти на дорогие мелиоративные работы.
     - Конструкции модуля для этих целей - дом родной, – горделиво заявил он, - деньги сами просятся в карман. Риск противопоказан, - вытер, выступивший на висках пот. Миловидов, как счётная машина, прогонял через себя цифры, совершенно отличных от тех, что сам занёс в свою память, но, как азартный игрок, пытался выискать прорехи в эскизах,           пояснительной записке, которую в очередной раз бегло пролистал, и уже предугадывал её пользу. Он придвинул  к себе эскизы, снова стал внимательно их рассматривать, точно искал выход своему восхищению и сомнениям. Но вдруг ощутил, тяжесть наваливается на него, извечная осторожность набрасывала замок на язык и сковывала всякие желания сказать ожидаемое – «займёмся», с сожалением произнёс:
     - Всё-таки хотелось бы познакомиться с заключением учёных, - положил эскизы на толстый, наскоро переплетённый чёрными нитками проект, приходя в себя:
     - Ваша история напоминает начинающих шахматистов, у них для победы всегда не хватает одного хода. Тут собралось столько всего. Но, увы и ах!
     - Триада Ветрувия, - засмеялся Чудинов. Откровенность мэра насторожила, он почувствовал крушение своей мечты, поспешил напомнить:
     - Развитие города не сегодняшняя проблема! Теория Витрувия об этом.
     - Пояснить можете? – попросил Миловидов.
     - Марк Витрувий, провозгласил три принципа:  польза, прочность, красота.
 
     Влад Андреевич  не скрыл лукавства:
      - Вспомнили даже римского архитектора? Похвально! Получается, тогда вы только разыгрывали партию?
      - Партия состоялась, - тут же нашёлся Макар Петрович и, решив, что разговор закончен, направился к выходу.

Мэр вышел на встречу, сжал его руку:
      - Ваша работа, безусловно, заслуживает внимания. Вспомнил я и о своей подумал о преобразовании нашего города в Венецию. Но, мне кажется,  старания пригодились бы рабоче-крестьянскому государству, когда строился наш мир вольно, без оглядки. Теперь он под изысканиями и расчётами больше на основе выгоды, - на переносице его появилась морщинка упрямства, он медленно, точно раздумывая, разгладил лицо, - пока явный эндшпиль. Проект потребует ещё федерального согласия, а  после - два пути: или искать инвесторов, или добиться государственного финансирования.
      - Вы хотите сказать, требуется проходная пешка? – погрустнел  Чудинов.
Мэр по привычке одобрительно похлопал его по плечу:      
     - Горька работа, но если всё получится, хлеб будет сладок!

Глава VI

Золушка

I

     Ситуация с бюджетом напрягала. Дефицит срывал все планы. Область требовала руки не опускать.  Команда перемен тяжело  справлялась с  такой нагрузкой.  Совет профессора Пурицевича: «Дерзайте!» не выходил из головы Миловидова.  Идея благотворительных фондов жгла воздух. Он не забывал, что социальные проблемы всегда были на виду, испокон века люди мечтают о достойной жизни, с горькой усмешкой напоминал товарищам постулат  Виктора Степановича Черномырдина, мол, надо делать то, что нужно людям, а не то, чем  занимаемся.  На последнем совещании напомнил . Благо, на пользу.  Чернухан заявила:
     - Люди с ограниченными возможностями по тихому занимаются товарами повышенного спроса.
     Не думая, она наступила на больной мозоль Смешнова. Тот, никак не мог избавиться от давления энергетиков, в мечтах  тянулся  к  автономному снабжению города видами энергии. Ринулся её поддержать. Сподвижники мэра  советами и рассуждениями заметались в разные сторону, хотя зелёный огонёк зажгла другая  реальность. Снова на языке, как чирь, появились  неугасающая  благотворительность и  кадры. Тут  подснежником показался  Ольгинский.  Он и раньше, не без помпы, заявлял, что в горкоме партии «контролировал» жизненные артерии, многие заметные руководящие фигуры проходили через его двери, перечислял известные фамилии, намекая, что с ними и по сей день на одной ноге. Его бахвальство  раздражало  Миловидова. Он, конечно, огорчался тем, что теперешние императоры  ни то, что ни во что не ставили тех героев, они их просто не замечали. А о причинах старательного выпячивания «Я» первым замом, догадывался. В Ольгинском сохранилась обида на ту, их власть, что она не приняла его в своё товарищество. Он метил, ни мало, ни много, на место второго секретаря горкома партии, то есть, самого Миловидова. Влад Андреевич на прошлое закрыл глаза и при подборе команды всё-таки остановился на нём.

     В той памятной беседе  полезных людей  перебирали по пальцам. Прошла какая-то неделя, и Ольгинский вдруг заявил, что нашёл нужного человека для благотворительного фонда. Заявил и заявил. На этом успокоились. Однако продолжение последовало. Оказывается, случай навёл  Степана Викторовича на интересного человека.  В те дни жена его с ночёвкой на даче купорить  на зиму овощи. Хмурым утром он выбежал за сигаретами в ларёк. Моросил дождь. На автобусной остановке обратил внимание на  девушку в лёгком платьице. Холод явно одолел её, разогреваясь, она прыгала и размахивала руками. Но пользы упражнения не приносили. Он какое-то время наблюдал за ней. В её тусклых глазах замечалась утомлённость и потерянность. Невольная жалость захватила его.
     - Золушка, пойдёмте согреетесь, я здесь рядом живу,  - предложил он. Она настолько замёрзла, что, не задавая вопросов, послушно поплелась за ним. Дома Ольгинский приготовил ванну. Пока гостья  отогревалась, накрыл стол, с   бутылку шампанского.
     - Вы великодушны! - оценила она его доброту, тут же уточнив желание. - А покрепче не найдётся? – стеснения в неё не замечалось. Он спросил:
     - Как вас величать?
     - Надежда. – просто ответила она. Выпили. Завязался разговор о всяком, больше - о превратностях судьбы, поисках себя. Незаметно досидели до темноты. Он предложил гостье  остаться до утра.

          Уже в тёплой широкой постели, Надежда сообщила, что она студентка экономического факультета университета. Учится на предпоследнем курсе. Чтобы выжить в новых условиях, хочет уйти от родительской опеки на свой хлеб, завершить образование заочно. Ольгинский оценил её намерение, пообещав помочь. Некоторое время спустя, устроил техническим  секретарём в редакцию городской газеты, но уже с настоящим именем - Жанной. Встречи продолжили - посещали квартирку приятеля Ольгинского, мотавшегося по командировкам. Степан Викторович сочетал приятное с полезным и по очереди водил туда Савельеву и Жанну.  Когда речь зашла о Фондах, он вспомнил о Жанне,  предложил ей подключиться к этой работе. «Заболев» не совсем понятным планом, однажды предложил ей создать свой  Фонд:
     - Ты же баз пяти минут экономист. До всего дойдёшь!
     - Ещё какой! -  с внутренним сомнением, но и с гордостью, ответила она, - не преувеличивай моих  способностей!
          Узная, что Ольгинский критически относится к Майскому, Жанна попыталась  отказаться:
     - Спасибо за место секретаря. Василь  Спиридоныч - человек без закидонов и коллектив неплохой. Жаль от таких людей уходить. И потом, люди вас не  поймут. Майский - опытный журналист.

     Степана Викторовича не мог сдержать охватившее его волнение, несколько минут боролся с собой. Наконец спросил:
     - Тебя устраивают копейки?
     Жанна попыталась дотянуться до сигареты, он ловко прижал её к себе:
     - За хорошие деньги придётся поработать, ничего другого не придумать. Она отстранила руку. Он не отпускал: его настырность её раздражала, всё-таки сигарету взяла и внесла ясность:
     - Я работала методистом в институте. Приходилось побегать. Уровень, конечно, другой, но забот хватало.
    Ольгинский снова забрал  сигарету, поцеловал:
     - Миловидов поручил найти делового человека.      
     Жанна вытерла  ладонью губы:   
     - Я с ним знакома.
    Ольгинский переменился в лице:      
     - С Миловидовым!?

     Она достала под столом бутылку, покрутила фужер с остатками шампанского, выпила, налила ему из другой, добытой в кухонном шкафу. Наивное  откровение вырвалась из донышка его фужера: 
     - Мы молочные братья!   
     Она захохотала:
     - Что это значит? 
     - Целовали твои груди, – Степан Викторович покраснел как мальчишка,  - он и я!
     Жанна недоумённо  посмотрела на него:
    - Вы, мужики, до дури тупые. Так бы рассказала, если бы у нас с ним были отношения!  Ехали в Баку в одном вагоне. И в компании неплохо провели время.

     Вскоре на подносе принесла чашки пахучего кофе и  ломтики сыра.
     - Полезно для укрепления нашего союза, - порадовала его.
     -  Спасибо!   
     Чтобы успокоить Ольгинского, пояснила:
     -  Кажется, он глаз положил на одного члена нашего общества. Ехала с нами красивая женщина.
     - Слава богу! – повеселел Степан Викторович. Побрился, принял душ, поправил свой ёжик на голове и только тогда рассказал о Фонде.  Предложение её заинтересовало, но она согласия не давала.

      Ольгинский понимал её , старался окончательно перетянуть на свою сторону:   
      - Нельзя жить вчерашним днём. Приходят новые люди, чем  их будет больше, тем скорее двинем перестройку.

     Его уговоры забросили Жанну в космос. Она  почувствовала, что попала в невесомость, и слушала его, как будто летала в облаках, не могла сообразить, чем себя занять. Наконец, поставила на поднос пустые чашки, отправилась на кухню.
     - Жаль, хорошие люди вам не подходят! – на ходу, вспомнила она о редакции.
     - Хорошие? - он рванулся было спорить, но остановился, до него уже дошло, что  Жанна не та девица, какой показалась при знакомстве. Как ни странно, она не позволяла ему командирского  тона.
     - Милая, - нежно посмотрел он на неё, - хорошие люди это, когда мы вместе пьём чай, сидим на концерте или гуляем по просторам необъятной Родины, а на производстве другой народ и другие порядки.
     Она прошлась по комнате, демонстрируя свою стать:
     - А меня, по каким признакам? Как тех, кто гуляет по просторам?
     Он приблизился к ней, чтобы обнять. Жанна осторожно отстранилась:
     - Годна! Как та финтифлюшка? Здорово! - помолчала, скорее, освобождаясь от непонятного ему понимания,  и отчаянно добавила, - стратеги! Хотите чего-то хорошего, а не знаете, как пробраться!

     Откровенность походила на вызов. У Ольгинского исчезла охота спорить.               
     - Родственные души? – небрежно поморщилась Жанна. Он со скрытой пылкостью смотрел на неё, не в силах понять, что с ней творится. А она удалилась на кухню, приготовила яичницу с помидорами, приправленными сыром и зеленью, раскупорила ещё одну бутылку шампанского, миролюбиво предложила:
     - За успех!
 
     Обида быстро ушла. Ольгинский, стараясь сохранить мир, продолжал рассуждать о фонде,  Жанне показалось, что он  монотонно исполняет многословный псалом, и конца не будет,  остановила:
     - По-моему наша встреча превращается в божественную  литургию.
     - Сама затеяла! - обиделся он. Но вскоре отношения восстановились...

     Жанна набрала кипу литературы и дома набросала то, что пришло в голову. Свои наработки показала Ольгинскому. Он сразу уловил в них заманчивую программу для людей с ограниченными возможностями и удивился её подходу. Планы показались настолько зрелыми, что тут же направился к мэру. Тот попросил познакомить с «уникумом».
     - Отправляйся к мэру. Ты с ним на одной ноге, - Ольгинский нежно посмотрел на неё, - и с богом!
     Она шла, гадая, какой интерес вызовет её появление. Хотя Ольгинский напомнил мэру, что они знакомы, Миловидов не скрыл любопытства.
     - Мир тесен! - обнял Жанну как старого товарища. Он не стал интересоваться, откуда знакома с Ольгинским. Попросил сразу перейти к делу. Жанна тепло отозвалась о полезности намерений, нарисовала насыщенную программу действий, вплоть до создания многоотраслевих производств с десятками рабочих мест.
     - Размах! – одобрил Миловидов, - откуда такой опыт?
     - Я же экономист, - скромно призналась она, опустив свои старания, связанные с  предпринимательством.
     - Планов, как говорил товарищ Маяковский, - громадьё, - так Миловидов выразил своё отношение к её труду, - только не забывай древнегреческий миф о хитром царе Сизифе. Помнишь, как он обманывал богов?
     - Помню,  помню! - оживилась она, почувствовав себя в своей одёжке.
     - За вольную жизнь на земле, - засмеялся мэр, - разгневанный Зевс присудил Сизифу вечные муки в аду и приказал закатывать на высокую гору громадный камень. Что он и делал. Только каждый раз на вершине камень вырывался из рук и скатывался вниз. И всё начиналось сначала…
     - Остерегаться стоит! – с вызывающей лихостью ответила  Жанна, - говорят, кто не рискует, тот не пьёт шампанского, - в тот момент ей, скорее всего, вспомнился спор Миловидова с Настасьей о литературе в том дальнем вагоне. Тогда, решила она, камень, закатывался ими на гору ради того, чтобы прочувствовать заманчивый свой путь. Она усмехнулась:
     - И это надо пройти!

     Влад Андреевич заинтересовала решительность и искренность Жанны: Вызвал Ольгинского, попросил не ущемлять инициативы и помогать.

     Встреча с Жанной унесла Миловидова в тот мир, который, всё это время  сопротивляясь, приближал Настасью. Ему, порой, хотелось дать волю чувствам, порадоваться грёзам. Но работа изматывала. Иногда всё-таки освобождался от тягостных обязанностей. В такие редкие минуты  в нём появлялась смелость вместе с Настасьей насладиться незабываемым воздухом. Однако осторожность и неуверенность втискивали убеждение, что их с ней отношения не более, чем простое дорожное приключение и чувства забинтовывал, как травмированный. Но проходило время,  острота успокаивалась. 

     А новая работа Жанны, помимо всего прочего, возвращала её к скромной мечте - добыть денег и удалиться подальше от России, она находилась  в глубоком поиске себя.
     - Власти только обещают благополучие, - не скрывала  своего разочарования, -  а в действительности, держит нас на поводке.
     В Ольгинском уловила желание повернуть  Фонд с пользой для себя.

Глава VII Между Сциллой и Харибдой

I

          В команде Миловидова Ольгинский проявлял примерную  старательность. Постепенно  отдалялся от него, подспудно обустраивая свою нишу, прибрал к рукам всё хозяйство, в том числе и информационный рупор - городскую газету.  Перестройку и роль в ней,  считал подарком, она в полной мере развязывала руки в обращении с бюджетными средствами. Конечно, об ответственности за нецелевое  использование финансов, знал, тем не менее, вдохновлялся замыслом закона и справедливости. Для новой власти и для него он стал знаменем, с которым можно идти в атаку. После памятного аппаратного совещания, когда разбирали фельетон Вермутова, изменил отношение к редактору. Теперь  ежедневно вызывал Майского на доклад. Требовал планы номеров, интересовался запасом материала в редакционном портфеле, давал интервью о городских делах. Неизвестно, кто его уверил, что город можно перевернуть за считанные месяцы. Как бы там ни было, вынудил газетчиков свой  гектар - трассу, поменять на кабинеты и телефонные звонки.
 
     Давно известно, когда в творческий процесс вмешиваются люди малокомпетентные, жди беды. И случилось то, чего боялись: экономика в «Городской» отодвинулась на второй план. Исчезли аналитические статьи о её состоянии, размышления о путях выхода из тупика. Потребовали бойче рапортовать о сегодняшних заботах -  многотонных вывозах мусора с городских территорий, правда, без конкретных сведений, сколько на эти подвиги потрачено денег налогоплательщиков, воспевать успехи врачей, учителей на  конкурсах и викторинах, спортсменов на соревнованиях.
 
     Василий Спиридонович Майский болезненно переживал перемены, хотя первые дни пребывания новой команды у власти, объявленный ею курс к обновлению, воспринял  с возгласом: «Так держать!». Он прекрасно понимал, приморский город ничем не отличается от других, где люди живут заботами и что надежды, по негласным законам, нередко переходят в бесполезную суету. Тогда, в первые дни движения команды к  обещанным переменам, её стремление  выветрить у горожан мещанскую сонливость, приветствовал. Для газетчиков, бойцов пера, как их называл Майский, такое обновление равноценно находке золотых самородков. Ради них они готовы на многое, ведь обывательщина душит подобна астме – дышать хочется, а воздуха не хватает. Тяга к правде-матке действовала благотворно и толкала на дорогу, как бы распахнувшуюся. Майский почуял реальное воплощение своей мечты – раскрывать читателям глаза на городскую жизнь без прекрас. Хотя то аппаратное совещание, где  полоскали газету, потрясло его и застряло в нём, как кость в горле. Бессонные ночи проходили в поисках ответа, как втиснуть в головы начальства, что газета за то, чтобы оно, начальство, уверовало в искренность, затеянную ею же. Вспомнил Платона, его рассуждения о вещах. В соответствии с тем, каковы они есть, состоит истина. «Значит, мы правы!», - успокаивал себя. Хотя на деле редакция получила показательный урок не в свою пользу.
 
     Тогда Майского кинуло в другую крайность, до удивления, модную - к  демократии. Но у  неё такой характер, что  приходится чаще гримасничать, а манерность, сами понимаете, граничит с неприятностями. По его ощущениям, начальство печатное слово приравнивало к бубенчикам, которые своим звоном усыпляют, в другой раз приводил в пример тесто, из которого можно лепить сдобные лепёшки. Не случайно господин Ольгинский большинство статей Вермутова назвал бредом в соку.

     Пару месяцев спустя, страсти вроде бы улеглись. Однако у Майского осадок остался, не  исчез он и у Ольгинского. Степан Викторович теперь в категорической форме потребовал  уволить Вермутова:
     - Пусть этот умник выпячивает свой талант подальше от нашего города!
     Несправедливость лишила Майского дара речи.
     - Чьи интересы защищаете? – наседал на него Ольгинский. Редактор отвечал:
     - Равняюсь на закон!
     - Мы наводим порядок, а вы? – упрекал он, - не корреспонденту газеты, которую содержим, учить нас!

     Майский попробовал перекинуть разговор на другие рельсы:
     - Тянемся до истины!
     - Нашли защиту! - Степан Викторович небрежно отодвинул от себя, лежащий на столе, свежий номер газеты, посоветовал, - подумайте!

     Ольгинский и раньше бросал камни  в редакционный огород. Ещё  не остыла недавняя стычка из-за публикаций активиста Жарикова. В своих заметках он излагал собственное мнение о городской действительности. Немало читателей  разделяли с ним его суждения, особенно о том, что власти разумно было бы  советоваться с населением, когда она принимает ответственные решения о судьбе города, другая – осмеивала  наивность давить на чиновничество: оно знает, что делает. Майский защитил Жарикова.  Ольгинский разошёлся:
     - Не туда гнёте!
 
     В одной из недавних своих опусов общественник рассуждал о кадрах, волей реформы переродившихся в торгашей. «Ещё не забыто, - писал он, - как государство готовило рабочие кадры в ремесленных училищах. Их справедливо считали золотым фондом страны. «Ремесло», так любовно звали ребят, обучавшихся в них. Государство содержало будущую рабочую силу на свои  средства, одевало в единую форму. Иногородним предоставлялось общежитие. На праздничные демонстрации подростки выходили в парадной форме. Не трудно догадаться, какие  чувства  вызывали у людей, они, проходившие маршем по улицам города под бойкую трель барабанов и бравые  звуки духового оркестра, демонстрируя энергию, задор, готовность  втянуться в рабочий ритм страны».

     Статья Ольгинского возмутила:
     - Инкубаторское время мы пережили!
     Майский заметил:
     - Материалы такого типа не для  пыльного мешка!
     Ольгинский пристыдил:
     - Хоть вы по возрасту старше  меня, посоветовал бы вам больше присматриваться к сегодняшнему дню. Время Оракулов прошло! 
     Газетчик не сдержался:
     - По струночке ходить негоже!
     - Струночка для всех одна, чтобы людям жилось хорошо, - Степан Викторович удивился, что опытный журналист не понимает элементарных вещей. «Нашпигован пустотой!», - подумал о нём журналист, а вслух  сказал:
     - Запреты и надуманные принципы вытоптали всё вокруг и превратили  в выгребную яму!
     - Перестраивайтесь! - сквозь зубы процедил Ольгинский.
 
     Под впечатлением неприятного разговора Майский потом долго места себе не находил. Вермутова не уволил. Теперь его тревожил и личный вопрос, если выгонят, куда податься. Своим кризисом ни с кем не делился, опасался сочувствия, которое превращало его ни во что, хотя, конечно же, желание возникало поделиться с близкими, излить свою боль, но она, в другой раз, вызывала даже злость на самого себя, мечущегося между Сциллой и Харибдой. Древнегреческая легенда напоминала о двух чудовищах, обитавших по обе стороны узкого морского пролива, и губивших мореплавателей. В ловушке оказался и он. На последней полосе газеты отвёл уголок «Комната смеха». Остротами из репертуара команды перемен газетчики потешала читателей. Публикации тепло ложились на душу , ими он, наконец-то, добрался до  своей мечты. А недавно попалась информация из газеты соседней области о том, что там при редакции создали потребительское общество. Такое начало вполне подходило «Городской». На работу бежал, как угорелый. Порылся в сейфе, нашёл ту вырезку, секретаршу, попросил:
     - Срочно найди Вермутова! 
    Приученный к точности, Игорь явился тот час.
     - Уж сколько времени из головы не выходит то аппаратное, на котором об нас вытирало ноги, - с горечь он встретил парня.
     - Им предписано держать в чистоте подошвы, - задорно засмеялся Игорь, взял лежащую на столе подписанную шефом полосу, - передам  в секретариат.
     - Постой, вот ещё одна, - редактор порылся в пачке газет, протянул исчёрканную правкой вдоль и поперёк, потом сунул вырезку, которая жгла руку, - эту штучку прочти  повнимательнее!

     Майский присел  в кресло:
     - Цены на рынках не бунтуют, растут. Но мы ведь тоже не лыком шиты. Поезжай на село, разведай, что там, да как.
     Втиснул в бойца своё настроение:
     - Не тяни резину и побольше перцику!

Глава VIII

Приволье

I
       
     До бывшего колхоза Ильича тянулось шоссе, ещё хранившее недавние тепло асфальтоукладчика. Дорога цеплялась за колёса автобуса, шины трещали от страха и радости. Страх, что техника может остаться босой, а радость, что трасса, наконец-то, помолодела. От голосистого напряга тракторов  исходил успех полей. Караван двигался с полосатыми арбузами  и цветастыми дынями. Машины, удлинённые бортами и доверху забитые зерном, рвали раскалённый воздух. Духота, однако, не уходила. Автобус Игорька трудно  преодолевал подъёмы. Опытный водитель вёл молодцевато. За последним поворотом к селу дорогу перегородил опрокинутый прицеп с арбузами. В знак солидарности водитель даже приглушил мотор. Как ни странно, авария  не тронула деревенский народ в салоне, ему, видимо, такое фокусы не в диковинку. Крестьяне балакали на родном языке о всяком, только не о попавшем в переделку прицепе. Вермутов увидел, как среди разнесённых по дороге арбузов метался парнишка. Миновав аварию, пассажирский перебрался на просёлочную дорогу.
Газетчика безразличие  пассажиров задело. Он попросил водителя:
     - Притормозить можете?
     - У меня график, - рассердился тот, однако дверь отбросил. Парнишка оказался вовсе не парнишкой, а мужчиной лет пятидесяти, сухим, потому походил на молодого. Он чертыхался. Его возмущение можно было понять: прицеп  неисправен, а  начальство  понадеялось на «авось».
     - Давайте гнать на обочину, - предложил Игорь и руками стал толкать арбузы к кювету.

    К полудню, слегка уставший, он появился  в конторе сельского поселения. Двухэтажное строение встретило  закрытыми кабинетами с табличками на дверях имён и должностей хозяев, как в прошлые времена: «Все ушли на фронт!»  Игорь пробежал по этажам. Наконец, наткнулся на радиорубку. Рыжеволосый паренёк выискивал  по рации нужного человека:
     - Петрович, Петрович, ответь диспетчеру!
     - Дела! – расстроился Вермутов.  Такие нестыковки случались, ведь о встрече не договаривался. Но вспомнив о своей подружке Маше Плетушовой,  она здешняя, успокоился.  Помечтал: « Хоть какую-нибудь информацию уловить!».  В коридоре за дверью увидел пожелтевшую  доску  с  цифрами достижений времён минувшей колхозной эпохи. Обрадовался - показатели по  сбору  зерновых и надою  молока. «Пригодятся!» Записал.

     Вышел во двор. Лёгкий ветерок донёс запах свежего сена. Неподалеку, как бы сторонясь основных построек,  из-за буерака показалось строение с синей крышей из металлочерепицы. Тонкое мычание бурёнок  напомнило близость  молочно-товарной  ферме. Всего полсотни шагов, и вот вам, пожалуйста, появилось приличное сооружение с ухоженным двором, добротными воротами из крепкого дерева. Помещение с рогатыми обитателями хранило острый запах хвои, что свидетельствовало  о  недавнем его возведении. Правда, при всей новизне пеструшки поразили  худобой - рёбрами наружу. «Госпиталь, что ли?» - мелькнула догадка. Животные трудно пережёвывали месиво, чем-то напоминавшее  сено.
     - Не всё так гладко, как пишем, - подумал Игорёк, отчаянно крикнул  - эй, есть кто?

     Тишина отозвалась эхом. «Что дальше?»- подумал репортёр.  И в это самое время  с улицы долетел звук мотора. Игорь рукой  разогнал поднявшуюся перед глазами пыль  и увидел мотоцикл. Он заскрипел колёсами  у крыльца. Человек в шлеме и очках потянул на себя руль и поставил машину на подпорку. Снял очки, шлем, отряхнулся, протянул руку, забитую степной пылью. Игорь всмотрелся:
     - Василь Василич, ты!
     - Я, я! – весело отозвался  мотоциклист, вытащил на заднем сидении блокнот в полиэтиленовом пакете с прикрепленной к обложке шариковой ручкой, что-то записал и  пропустил его вперёд.

     Василь Василич Семенцов в недалёком прошлом возглавлял районную нефтебазу. В те времена горюче-смазочных материалов не хватало, автостанции сигналили SOS. Предприятиям, лечебным заведениям, детским дошкольным и школьным учреждениям горючее отпускали по грамулькам, лишь бы утолить мизер потребности. Этой проблемой заинтересовался горком партии. Именно тогда, возвратившись с одного из заседаний бюро горкома партии, редактор газеты Василий Спиридонович Майский поручил Вермутову срочно выяснить, почему дефицитное топливо, лихо разлетается в городе по спекулятивным ценам. Журналистское расследование поддержала милиция. Истину удалось установить: автозаправочные станции, располагавшиеся  в городе,  относились к районной нефтебазе, которой командовал  Семенцов. В горком партии отправляли  дутые сводки остатков горючего. Вермутов  накатал фельетон, назвал его «Золотые рыбки» - обслуживали станцию привлекательные девицы. Подчинённый Семенцова,  старший оператор,  оказался на редкость строптивым малым, обвинил журналиста в предвзятости. Тут и без дураков  догадаешься, вор  располагал связями, какие не снились партийной газете. Заведующий финансовыми и административно-хозяйственными органами Степан Викторович Ольгинский, как истинно принципиальный руководитель, потребовал от Вермутова объяснения. Словом, нашла коса на камень. Чтобы поставить окончательную точку, Вермутов махнул на нефтебазу. Там и познакомился  с тогдашним  директором  Семенцовым. Тот почуял опасность, спешно организовал в помощь газетчику группу народного контроля. Словом, выявили ещё кой-какие делишки. После повторного объяснения Вермутова горкому партии, Семенцов выгнал воришку с работы.
     - Теперь заправок как нерезаных собак, - объяснил он новое своё место работы, - мой родной колхоз переродился в товарно-молочную фирму с вытекающими последствиями. Меня наняли управляющим. Новый наш конгломерат так и зовём - «Колхоз Ильича» по отчеству хозяина -  Данилы Ильича. Игорь  объяснил причину своего появления. Заодно поинтересовался, каким чудом бурёнки  на шатких ногах? Вопрос гостя явно не понравился Семенцову, он засуетился, намериваясь кого-то разыскать.
     - Секрет что ли?-  посмеялся Вермутов, - имеющий глаза, да увидит!
 
     Василь Василич развеял туман:
     - Закупили животных за границей. Они породистые. Но, как оказалось, капризны к нашему грубому корму. Ветеринары ребус разгадали. Кормим специальной смесью с сеном. Неделя – другая, поправятся.  Не мог позвонить? –  обиженно спросил и направился к бегущему  к нему с другого конца коровника человеку.
     - Митрич, давай к овощеводам, там есть вопросы! – повернулся к Вермутову, - запарка, сам понимаешь.
     - Проблемы выскальзывают, - заметил Вермутов, понимая, что его никто здесь не  ждал, и он,  по сути, обуза. По журналистской привычке, напомнил, - тут бурёнки, там, - махнул рукой в сторону дороги, - прицеп развалился.
     - Всё гладко только в сказках, - понял его Семенцов. Игорь раскрыл блокнот, настраиваясь  на интервью.
    - Давай так, - понял его управляющий, - сейчас распоряжусь диспетчеру. Пообедаем! После прокатимся по  хозяйству. Посмотришь, как живём. И обо всём поговорим.

     Обедали на скоростях. Так же собрались в путь. Фирма «Колхоз Ильича»  растянулась  на километры и терялась за лесопосадкой.
     - Далеко околицей, да напрямик не попадёшь! - глядя вдаль, заметил Вермутов. С пригорка  поле казалось смирным, как добросовестный первоклашка. Колоски, будто те самые малыши, на цыпочках тянулись к свету, прижавшись друг к дружке.      
     - Смотри! –  управляющий  шершавыми пальцами сжал  попавшийся в руки стебелёк, -  зерно - одно в одно. Крупное! 
     Вермутов сорвал колосок. Налитые соком зёрнышки послушно повернулись  к нему животиками. Растёр на ладони и  упёрся  носом:
     - Запах-то какой!
     - Ещё бы! – гордо  вытер  руки Семенцов. – Ван Петрович, - окликнул он механизатора, - покажи класс городскому!
 
     Вермутов, загадочно улыбнулся:
     - Сажали  без штанов?      
     - Не пон-я-я-л-л!- захохотал Семенцов. Вермутов расцвёл:
      - В старину, чтобы хлеба росли густыми, крестьяне сажали их без штанов. Чуешь!
      - Новость! – до слёз залился Семенцов, - обязательно учтём.! У нас сеют женщины. Вот будет урожай!

       Он  подвёл  Вермутова  к  загону, где комбайнер проверял натяг ремней на механизмах. В лёгком комбинезоне на голом теле и армейской панамой на макушке головы, он  лихо подпрыгнул на  верхнюю ступеньку машины и попал в распахнутую кабину с блестящими включателями – выключателями, рулём, показавшимся колесом  велосипеда, врубил  зажигание. Комбайн зажил и вздыбил степь. Поле золотой шевелюрой  потянулось под жатку.  Зерно по железным жилам потоком понеслось в бункер, который, вытанцовывая,  трамбовал  урожай.  Самоходка  утопала  крышей и терялась в степном просторе,  оставляя  за собой отработанный след. Одухотворённый  увиденным, газетчик продолжал байку:
     - Где-то я читал, что в старину, в пору жатвы,  крестьяне тянулись на городской базар. Там  собирались жнецы и предлагали услуги, кузнецы тут же «зубрили» - точили серпы. За десятину брали десять -  пятнадцать целковых.
    - Романтика! – запалился Семенцов,  - им бы наше время! Поехали по полям! Всё покажу, - посевы, овощные угодья, сады, рыбообрабатывающий цех... хозяйство  у нас что надо!
 
     Не прошло и получаса, а комбайн уже тяжело перекатываясь на мелких ухабах  с одного бока на другой, застыл на другой стороне загонки. Под него тут же нырнул грузовик. Из кабины доносился голос Людмилы Зыкиной с её знаменитой песней о Волге.
     Игорь  подошёл  к Ван Петровичу, уже спрыгнувшим на землю с большим махровым полотенцем в руках:
     - И сколько?
     - Что сколько? – комбайнёр вытирал  вспотевшее тело.
     - Намолотили.
     - На борт хватит, - за него ответил, подошедший  Василь Василич, - смотри, как оседает! - кивнул на колёса.
 
     Газетчик обошёл комбайн, восхищаясь его мощью:
     - Предки бы  позавидовали!
     - Зерновыми занимаются многие, - объяснил Семенцов, - но у каждого свой принцип. Кого-то привлекают  модные технологи, а нам важен финансовый результат.
     - Он всем нужен.
     Василь Василич отбросил с прицепной люльки брезент:
     -  Проскочим по хозяйству.

     Степная дорога делила  поле и лесопосадку. Рыжий простор и зелёная роща напоминали  полёт  над землёй. И вот в полукилометре от дороги  появился берег  с одноэтажными строениями.  Путников  охватил запах  копченой рыбы. Вермутов догадался: « Жизненная логика -  всё рядом». Семенцов направился в сторону конторы, которая примыкала к длинному  зданию:
     - Посмотришь, на что способны крестьяне. Рыбцех! - распахнул двери  помещения. Из-за перегородки выскочила молодая женщина с короткими косичками, стянутыми розовыми ленточками и дерзко блеснула глазами, подведёнными синевой:
     - Жениха привезли?
 
     Семенцов  с подчёркнутой добротой  в голосе, попросил:
     - Похвастай!  - а  Вермутову шепнул, - бригадирша! Невеста!
     - Надо подумать! - понял его и блаженно улыбнулся газетчик.
     - По всему свету девчат охмуряете? – дерзко глянула она на него.
     - Прорицательница? – по-свойски, как старой знакомой,   подмигнул ей Игорёк.
     - Знакомы-ы-ы, что ли! – удивился словесной перестрелке управляющий. Вермутов обнял женщину:
     - Здравствуй! - она задорно отстучала перед ним каблучками босоножек  и понеслась в конторку, крикнув на ходу: «До вечера!» - чем окончательно убедила Семенцова в его догадке.  Игорёк рассеял туман:
     - Моя!

     В другом помещении работницы, как две капли воды похожие на сестёр, в синих халатах и косыночках в красный горошек, накрахмаленных, ловко нанизывали на крючки рыбу, приплывавшую  по транспортёрной ленте. Тележки быстро наполнялись и  откатывались  в коптильню. Вермутов поинтересовался:
     - И куда такое богатство?
     - На Москву, - Василь Василич подмахнул лежащий на столе  пёстрый документ. В соседней комнате продукция упаковывалась и помечалась этикеткой.  Игорь покрутил оду такую, не зная, куда её деть,  прилепил  к столу:
     - А город?
     - Город пролетает, - Семенцов спрятал ручку в папку, – некому заняться!
     - Нестыковочка? – посочувствовал журналист.
     - Мы же рыбу не только ловим, - продолжал управляющий,  - скупаем свежую, коптим, вялим. Богатства оборачиваем в деньги.
     - Работа у вас такая, людей кормить, – Игорь,  проглотил набежавшую  слюну. Рыба манила копчёностью.
     - Потом! - глядя на него, догадался  Семенцов. Во дворе он перемахнув ногой через сидение своего трансеорта, погладил рукой люльку:
     - Садись!

     Они недолго поныряли по балкам. Наконец, вылетели на мыс бухты к птичнику, огороженному металлической сеткой-рабицей.  Игорю показалось, что красно-белое поле,  засеянное пернатыми, гомоном добирается  до самого неба. Обитатели, утки, лапками  важно  гладили  вязкое месиво. С другой стороны  водоём солидным куском суши почти вплотную прирос к обрыву, склоны  были покрыты железобетонными плитами. Семенцов рукой прикрыл  глаза: 
     - Солнышко не жалеет тепла для божьих пришельцев.
     Вдали под соломенными  крышами  виднелись жилища живности. Упитанные ути, покрякивая, вперевалочку тянули жёлторотиков в водоём.  Малыши  послушно  окунались. Газетчика  потрясло  птичье царство:   
     - Просто
р! 
     Василь Василич омрачил  его восторг:
     - Эту практику заканчиваем. Заказали клеточные батареи для кур-несушек. Представляешь, сколько места освободим. Мясо, яйца  поставим на поток.
     - Не пойму, чем город вам не по душе, - удивился Игорь, - вроде рядом, а гоните товар к чёрту на кулички.
     Василь Василич остудил его недоумение:
     -    Москва – не кулички! А Таганрог  слишком капризный!
     - Свежо приданье! – не поверил Вермутов, но подумал: «прав старина! Выпендривание команды перемен - стыд и срам», мечтательно произнёс -  надо бы разобраться!
     - Времени не хватает, – покачал головой Семенцов, а Игорь уже соображал, какой материал подготовит в газету. Разговорились  о  барышах, какие могли бы иметь, если бы придумали  кооперацию. Под конец условились возвратиться к разговору  ещё раз.

II

     Вечером он встречал Машуню у рыбного цеха. Она вышла в тесном светлом платьице, которое вырисовывало её тонкие выразительные женские прелести. Они действовали на Игорька.
     - Никогда я не был на Босфоре, ты меня не спрашивай о нем. Я в твоих глазах увидел море, полыхающее голубым огнём! – он шёл сбоку, обнял, обдал жаром тела. А она, едва касаясь его плеча, парила чайкой на низком полёте. Близость унесла Игорька в неведомые дали. У магазина он опустился на грешную землю:
     - Что-нибудь из горюче-смазочного?
     - Не суетись! - успокоила она, - что надо, есть!

     Недолго шли пыльной улочкой, высушенной июльской жарой. Кустарники, с двух сторон, казались оранжевыми. Вот и усадьба. Скромная калитка на двух петлях, пышный цветник в глубине двора и, заслонённый от посторонних глаз крошечный домик в виде сарайчика. Тесная прихожая, небольшой зал, спальня – всё богатство.  Машуня  кольнула приятеля:   
     - Проходи, несчастный, ни одной юбки не пропустишь!
     - Ты, моя хорошая, из другого списка!  - уточнил  он, прижимая голову, чтобы не столкнуться с низким потолком. Они поцеловались голодно, покорённые долгой жаждой. Прошли в зал. Сели на диван. Игорёк не отпускал её.
     - Дай хоть переодеться, нетерпеливый! - высвободилась она. -  Повечерим на воздухе, - поправила сбившийся волос. Вермутов понял: напор отбит. Назойливое желание через силу усмирил. Понимал свою вину – из-за своей нерасторопности долго не виделись, и кивать на какие-то обстоятельства наивно.

Вышел во двор. Двор как двор. Под навесом кухонька, зашторенная занавеской, за ней сарайчик. Там же умывальни   к на несколько литров воды. Пенёк под рубку мяса, искромсанный, однако чистенький. Ухоженность не уберегла от внимания  дверь хаты, припёртую брёвнышком, перекошенные ставни, на ладан дышащий, весь в заплатах палисадник. Оказывается, не на всё способна чуткая женская рука. В конце подворья, у самого склона к заливу, Игорёк увидел беседку. Не дожидаясь Машуни, направился к ней. Говорливые голуби, видимо, соседские, воркуя, приветствовали его. Вытоптанная тропинка полыхала полевым цветом. Беседка хранила тень и прохладу. Игорёк снял рубашку, с удовольствием подставился под гуляющий сквознячок, отметил: «Воздух-то какой сладкий! Но помочь Машуне придётся!»
     - Погоди, где твой родительский дом? – вспомнилось ему в летней кухне за столом, который уже заполнился рыбой, испечённой на углях. По центру она поставила овощи  зелень, помидоры. Малосольные огурчики в глиняных тарелочках – придвинула ближе к нему. Нашлась и вспотевшая бутылочка перцовой настойки. Запах вяленого синца будил нетерпение.

Игорёк принялся разделывать рыбу. Слюньки вместе с жиром  закапали на стол, нашёл кусок газеты, промокнул пятна.
     - Рыбий жир для здоровья! – напомнила Машуня.         
     - Перед таким богатством не устоять бедному паяцу, - признался он.
     - Не скромничай! – пожурила она его. В гранённые стаканчики налила бордовой жидкости. Вдыхая спиртной аромат, Игорёк придержал рюмку:
     - Достойная!
     - Этими руками, - показала она мозолистые ладони. Он  тут же потянулся к ним:
     - Предназначенными  для целования?    
     - Всякому овощу свой черёд! – игриво отстранилась она. Он посмотрел на возлюбленную, будто услышал что-то необычное.
     - Я у тебя не овощ, скорее,  сладкий фрукт! - хвастливо дотянулся он до её руки,  напомнил, - так ты про  ту историю не рассказала.
     - Что тут интересного, - вскинула она голову, - дедушка мой ярым был коммунистом. Дом подарил сельсовету. В то время такая мода ходила. Коммунисты из партийного благородства дарили квартиры и дома государству.
     - О тебе не подумал? – посочувствовал  он. - Я же рассказывала, - удивилось она.
     - Ты много чего рассказывала, что-то помню, что-то пропустил, - оправдался он.
     - То, что надо и не запомнил, - сказала с лёгким укором. Он через стол притянул её к себе,  поцеловал в щёчку:    
- Не это главное!
     - Хотелось город завоевать. Мы-то думали, получится. А не вышло, - она неудачно поправила тарелку с  овощами, будто рассыпала своё сожаление. 
     - Остальное мне известно. В редакцию явилась  Василиса Прекрасная в роли уборщицы и курьера, - Игорёк отправил в рот румяный помидор, сок лихо брызнул в лицо и на тело. Машуня поспешно сдёрнула со спинки стула полотенце, прислонилась к нему и заботливо вытерла капельки солнечного дара:
     - Дальше, знаешь. Жизнь ваша не для меня. Журналистов считала Робин Гудами, большинство из вас не дотягивает до той величины.

     Игорёк потеснился, усадил её рядом с собой:
     - Благородство Робина Гуда понятно - он грабил богатых  ради бедных. А мы сами работаем за копейки и семьи надо кормить.
     Машуня не согласилась:         
     - Ты же не боишься писать правду?
     Он вилкой отщипнул, кусочек рыбы в томате с луком, не скрывая удовольствия, прижмурился:
     - Каждый выживает, как может!

     Она раздвинула лозы винограда, чтобы ветерок ещё свободнее гулял по беседке, тесно прильнула к нему и в навернувшемся беспамятстве, зашептала:
    - Здесь, на зорьке, солнце светит, птицы заливаются, бурёнки на пастбище бредут с бодрым утренним мычанием. И накрывает тебя такая радость, что не узнаёшь сама себя!
    Он представил её, пробудившуюся, и ещё крепче прижал:
    - Поэтесса ты моя дорогая!
    Она ладонью приласкала его лицо:
    - Потому и забыл?
    Он нежно поругал:
    - Могла и ты появиться, ни лошадка же тянуть  фермерский воз.
    Машуня, не скрывая душевного порыва, призналась:
     - Был бы моим… 
     Он расстегнул халатик, рукой дотянулся до её горячего тела:
     - Твой и есть!
     - Шалунишка! – убрала она его руку,  - посидим так!

     Он притих, повинуясь, и наслаждаясь близостью, потом спросил:
     - Какой Макар в рыбцех тебя пихнул?
     - Добрые люди подсказали. Всё-таки сыта, и копейка капает.
     Игорь наполнил стаканчики. Выпили:
     - За тебя!
     - За твои успехи!
     - Боюсь, начинается новая эра в редакционных делах, -  загадочно сказал он, опустив голову.
     - Я же говорила, хитрецам легко живётся. Думаешь,  не заметно? Чего стоят ваши Сёмка и Мила. Тот без денег шага не ступит,  а та получила от города квартиру и продала с выгодой для себя. Кто-то нуждающийся из-за неё пострадал.
     - Да ладно об этом. Интересно, каким фокусом колхозные богатства попали вашему  хозяину?
     - Колхоз - на словах коллективный. И богатели у нас не те, кто в земле копался, а те, кто руками разводил. Мой папа всю жизнь трактористом пропахал и утверждал, лучше совхозов ничего нельзя было придумать. Там учёт и порядок. А колхозы безбожно грабили всякие председатели, бригадиры, бухгалтера и им подобные.
     - Странно! Как же сейчас?   
     - Ты и здесь до удивления наивен. Ильич - бывший председатель колхоза. Себя не обижал и другим разрешал помаленьку, как сейчас говорят, прихватизировать. Одни немножко сена, другие - немножко зерна, а он по крупному. Василь Василич тоже на своей нефтебазе имел. Особенно, когда нагрянул дефицит с топливом. Они теперь в паре. Большую часть товара по документам не проводят. Правда, и нас не обижают.
     - Капитализм с прошлой нашей запеканкой! - засмеялся  Вермутов.
     - Нам всучили по кусочку земли,  что с ней придумаешь  без техники. Ильич взял в аренду.
 
     Машуня набросила на плечи, висевший на дверях, жакет.
     - Невнимательный! Потемнело и посвежело, – поругала и вздрогнула, -  у этих фермеров деньги!
     Он глянул на часы:
     - Жить могли и без этих перемен. Простому человеку много не надо. Дай достаток, да спокойно детей растить. Однако пора и баиньки!
     Они прошли в дом, не скрывая нетерпения, какое наступает при долгой разлуке. И когда успокоились, под действием нежной страсти, он признался:
     -  Как семью сколотить, когда ни кола, ни двора!
     - При желании всё можно, - не согласилась она, в темноте всматриваясь в любимого мужчину и не веря счастью, которое  страстно дышало ей в лицо. Море в комнату несло тихий шелест прибивающейся к берегу волны, прохладу, которая успокаивала.

     Машуня уснула, уткнувшись в его плечо. Игорёк остался вдвоём с ночью. Она увлёкла его работой.  Шариковая ручка  легко скользила по бумаге, добираясь до заманчивых далей …
   
III

     В редакции Вермутов появился полный впечатлений. Восторг вырывался, как из перегретого котла пар. Рассказывая Майскому о поездке, попутно напомнил о  Маше Плетушовой:
     - С ней  писали до глубокой ночи!
     Шеф с привычной дотошностью углубился в его материал, на минуту весело оторвался:
     - Старательность ваша прямо выпячивается! Рождали  на хорошем подъёме творческих и физических сил?
     - Получается, так!

     Традиционно редакционную летучку проводили по утрам. На этот раз собрались  повторно, после обеда. Вермутов рассказал о поездке. Бойцы пера  вначале  не поняли, о чём идёт речь, но шеф рассеял недоумение, сообщил о  создании при редакции потребительского общества, сославшись на Закон о средствах массовой информации, который открыл дорогу не только для мечтаний, но и созидания.

     В недалёкие времена средства массовой информации забивали процентами. Тихая революция, названная перестройкой, повернула журналистику  к действительности. Заговорили  о смысле жизни, публикации наполнились спорами, даже собственным мнением, о нём ещё недавно говорили с сарказмом -: имею собственное, - но я  с ним не согласен!

     Многочисленные таланты Майского рождали инициативы со скоростью сладких пончиков, лихо выскакивавших из автомата,  казалось, он жонглировал ими на арене цирка.  Если редакционное  житиё  приравнять к цирку, то всё сойдётся, за исключением главного – цирк приносит деньги, а газета - убытки.
     После летучки Майский попросил Вермутова остаться.  С полушутливой таинственностью  подобрался к сейфу, шумно раскрыл его и протянул Игорю ту самую вырезку из газеты, которую показывал накануне, повторил, не сдерживая нетерпения и не скрывая  настойчивости:
     - Соседи выпрыгнули из редакционной люльки! Пора и нам! Берёшься! - его предложение  вырывало Вермутова из другого настроя и, как мороз на стекле, меняло рисунок. Ему не хотелось признаваться, что такое хозяйствование в его планах не значится, что теперь  он озабочен другой мечтой - каждый день быть рядом с Машуней, слышать её голосок, пропитанный хрипотцом морского прибоя.    
     - Не моя песня! - стеснительно покрутил он головой. Майский по-отечески обнял его, печально посмотрел ему в глаза:
     - Если не мы, то кто!

     Обескураженный Игорь понял, огорчить старика не сможет.  Как бы там не было, потребительское общество уже нагнетало любопытство и коммерческий азарт. Для первых шагов перебрали много вариантов, а прибились к самым доступным - рекламе. Её сам Бог подарил. За считанные недели собрали рекламно-информационный бюллетень. Тут свои способности проявил вездесущий  Геша Буряков, который оказался успешным добытчиком рекламы, и художник Саша Молин, украшавший полосы своими фантазиями. Заработали небольшие деньги, на радостях выплатили в виде премии, и касса опустела. Газетчики ломали голову, что бы ещё предпринять. Ничего путного на ум не приходило. Оказывается, одно дело добывать газетный нектар, совсем другое – деньги. Но  пытливость не оставляла надежд. Газетчики почувствовали вкус заработка. Первому повезло Вермутову. Он встретил бывшего директора макаронной фабрики, пижона, Кузьму Касатурова. Тому всегда везло. Папа его возил какого-то туза городского масштаба и тот по знакомству пристроил Кузю директором малюсенькой фабрички. Надо отдать должное парню – он быстро сориентировался, развернул бурную деятельность. Не теряя времени, сорвался  в  Италию. Насмотрелся всего хорошего. Кое-что запомнил. Возвратившись, освоил несколько видов новой продукции. Творил чудеса до самой перестройки. А дальше - новая власть местную промышленность вычеркнула из списка глобальных интересов, Кузьма, сам того не ожидая, подался в  предприниматели.

     На центральной улице Касатуров нарисовался на новом «Мерседесе». Вермутов послал своё восхищение открытому окну салона:
      - Не машина, конёк-горбунок! - и тут же поинтересовался, - как делишки на счёт задвижки?
    Автомобилист, затянутый ремнём, моментально высунулся и отрапортовал:
       - Задвигаем…инвалидные коляски! -  с достоинством  выскользнул из кабины, засветившись нахохленным на голове петушиным коконом.
       - Бабки появились? –  не скрыл догадки Игорь.
       - Не буду жаловаться... За колясками раньше очередь торчала, мы их на поток пустили. Инвалиды теперь горя не знают! Магазинчик заимел. Приторговываю одеждой из Беларуси. Там всё дёшево и модно. А ты как?
      - Мы тоже занялись полезным … для малоимущих,  – Вермутов прикрыл дверцу его автомобиля.
      - Гуманисты! – посочувствовал Кузьма, - страна приходит в себя, а вы всё дурью маетесь!
 
      Вермутов погладил капот машины, вытащил из кармана платок, демонстративно вытер руки. В его действии Кузьма не уловил иронии, спросил:   
       - Подмога требуется? 
       - Ищем партнёров, – пояснил Игорь.
       - Торговать, что ли? – Кузьма поправил кокон.
       - Почти, но не совсем, - уклончиво ответил Вермутов и почему-то подумал: «постричь бы тебя, стал бы, как все, нормальным». Но тут же сообразил - «убери кокон и уже не тот Кузя»,  объяснил, - чем занимается потребительское общество.
 
       Кузьма напрягся, словно ему на затылок пристроили натяжной  механизм:
       - Надо помозговать!
     В конце концов, согласился.  Встретился с Майским. Говорили о взаимоотношениях, договорились  побывать ещё раз на селе. На этот раз встретили  их  по-доброму: предложили  экскурсию по хозяйству. Заскочили в ремонтный цех. Семенцов с нескрываемым удовольствием хвастался оборудованием  для ремонта подвижного состава, надеялся поразить гостей. Они понимающе кивали головами, всё-таки село! Не без труда, добыли станки. Потом Семенцов повёл их в другое здание. Там в светлом, слегка закопчённом, помещении бросился с глаза кирпичный теремок на мифических курьих ножках с пылающей жаровней, сполохи сизого  пламени из-под углей тянулись под широкий металлический колпак, свисавший над ним. Тут же бойко, пыхтел подвижной молот, от его прыжков слегка подрагивали земля.
     - Нынче кузнеца найти сложней слитка золота, - раскрыл  секрет управляющий, - а у нас вот он, - подошёл к загорелому парню в фартуке, тот длинными щипцами легко крутил  раскалённую металлическую болванку, которая под шумным  молотом    кокетливо изгибалась. Хитровато  ухмыльнулся:
     - Всё свое!  - его потянуло хвастануть ещё. Поехали на овощные и бахчевые поля.   
          На одном из участков притормозили у штабелей ящиков с помидорами:
     - Городской народ охотно откликается, - сообщил он, - часть получает деньгами, остальное - товаром. 
    - Вот она, та самая смычка, о которой мечтали большевики! - подбодрил настроение Вермутов. Однако знакомство с хозяйством не закончилось. Побывали  в фермерском саду, на виноградниках. Вдохновлённый охами и ахами гостей, Семенцов поделился  планами:
     - Положили глаз на немецкое доильное оборудование, механизируем дойку. Поднимем заработок крестьян. На каждого сельского ребёнка, рождённого на нашей земле, уже в ближайшее время откроем сберегательные книжки. Чтобы наша молодёжь к своему совершеннолетию  чувствовали себя защищённой!
     - Ну, вы даёте, ребята! – воспылал  Кузьма.
     - Печёмся не только о людях, но и о товарном  производстве, - не без скромности продолжал  управляющий, однако и пожаловался, - реализацией заниматься некому.
      - Чего-то не договариваешь! - засомневался Вермутов, понимая, что без проблем вообще-то жить скучновато,  - Москва - да, а Таганрог – нет. Признайся!
          Семенцов объяснил:
     - В городе товар без документов не принимают, а там - не брезгует!
        -  Им велено свыше! – с завистью поглядел на него Кузьма.
     - А у вас упрямство! – в тон ему горячо высказался  Семенцов. - Конечно, москвичи немножко ущемляют, но, в общем, нас устраивает.
     - На периферии больше порядка, это давно известно, -  отметил Вермутов, - крестьянская деловитость задела его, толи  решив  узнать тонкости, толи по какой-то другой причине, спросил, - в своих огородах ваши что-то выращивают?      
     - Возят на городской рынок всё сельскохозяйственное добро: молоко, яйца, овощи, фрукты. На месте скупать было бы сподручнее? – догадался  Василь Васильич.
     Встретились и с Данилой Ильичём, маленьким, суетным человечком, с большой головой и кругленьким животиком. Слова он жевал. Незнакомым  людям трудно было разобрать, о чём говорит. Помогал Семенцов:
        - Ильич считает, можем договориться о зерне, мясомолочной продукции, овощах,  фруктах.
        - А с ценами как? - не сдержал интереса Кузьма и попал в точку, минутная пауза показалась вечностью.
        - Цены для вас будут удобными! – без переводчика внятно ответил сам фермер. Надежды тут же понесли Кузьму в облачные дали. Он уже прикидывал, что предпринять в ближайшее время. В Москве,  на выставке, когда-то обратил внимании на уникальную мельницу. «Вот тебе и мукомольный цех!» – вспомнил о ней. Данила Ильич согласился  с Кузьмой продолжить разговор на эту тему. Подсказал, как с  выгодной закупать зерно:
        - Мы арендуем землю у крестьян. По году расплачиваемся товаром. А им его девать некуда. Вот вам и карты в руки!
     Некоторое время спустя, Касатуров уже настраивал макаронное производство. Приветствуя его такой деловой азарт, Майский заметил:
        - Оказывается, люди правильно делают, когда  ищут секреты  даже там, где их нет!

IV

     Для работы с пайщиками заняли бывший красный уголок. За большим столом бухгалтерша Оксана Степановна выдавала членские книжки общества. Обычно помогал  заполнять их Вермутов. В день увольнения, когда явился за расчётом,  столкнулся с Настасьей Мещеряковой. Её появление удивило – она избегала учреждений подобного типа.  От неё всегда исходил запах весны, не похожий на этот, устоявшийся, казённый.  Сейчас  это ощущение всколыхнуло его. Настасья тоже не скрыла взволнованности. Опёрлась на спинку стула у стола и, не отрываясь, следила за очередью:
     - Здорово придумали! - оценила она затею с обществом.
     Её слова взбодрили Вермутова, он вытащил  из карманчика пиджака шариковую ручку, подошёл к картине на стене:
     - У нас много чего интересного! – взволнованно сказал он и спросил, - читала "Эдем" Станислава Лема?
    - Про земной рай? – задорно улыбнулась она. Он ловко подкинул ручку, налету поймал её, повёл по картине:
    - Смотри! Его герои, космолётчики, одну из планет вселенной назвали Эдемом. Вот они в кабине корабля!

     Настасья приблизилась, чтобы рассмотреть фигурки, а Игорёк,  заводился:
    - Они потерпели крушение - врезались  в атмосферу. Но, представь, нашли цивилизацию?!
    - Вечного блаженства? – она поддержала его восторг, впилась в картину, - так мы - космолётчики или счастливцы из Эдема?
     От нахлынувшего волнения он несколько замешкался:
     - Счастливцы!  - и предложил, - выйдем на воздух!
Коридор оказался узким, открытая дверь снаружи несла  свежесть.
    -  Рад видеть тебя! - признался он во дворе, - совсем не изменилась.
    - А какой должна быть? – засмеялась она.         
    - Куда ветер, туда и тучи, - многозначительно напомнил Игорёк ту встречу, на вокзале в Ростове, - с тобой что-то случилось?
     Она уклончиво ответила:
     - Боремся!

     Вышли на улицу. Он пропустил её вперёд,  пропел:    
      - Люди встречаются, люди влюбляются, женятся!
      - Я не по этому поводу! – он обратил внимание на её озабоченность. Посмотрел на часы:
      - Время обеденного перерыва. Давай заглянем в кафешку, здесь недалеко. Поговорим!

     Она согласилась. По пути украдкой рассматривал её, отметил: «Полнота не испортила фигурку. Роды оставили след!» Настасья почувствовала его взгляд, но лишь спросила:
      - Как работается?
 
     Он опустил голову, не ответил. В кафе  молча, толкнул к ней  блестящую картонку  с крупной надписью «Меню»:
      - Выбирай! – похвастал, - у нас такое завертелось. Забот невпроворот!  Мини - типографию купили!
      Настасья отправила меню к нему назад:
      - Давай по блинчикам и чаю, – вспомнила про типографию, - по пути Екатерины Алексеевны?
      - Кто такая? – не понял он.
      - Знакомая! – загадочность  промелькнула на её лице. Она салфеткой протёрла краешек стола:
      - Представь, просветительство императрицы полезно даже сейчас!
      - Совсем запамятовал, - смутился Игорёк, - ты же специалист по части истории.
      - Идея о книгопечатании в России возникла у неё, Екатерины Великой! - напомнила Настасья.
     - Время меняет только лица, всё остальное - круговорот воды в природе, -  согласился он.
     Настасья утвердительно кивнула:
     - Про круговорот! Меня потрясла заметка в вашей газете некоего Жирикова или Жмурикова.
     - Жарикова! - уточнил Игорь.
     - Он рассуждал о местном самоуправлении. Я с ним не согласна.
     - Мы эту статью на гвоздь повесили, - удивился он, - есть в редакции условный золотой гвоздь. На него  нанизываем  лучшие материалы!
     - На этот раз вы пролетели!
         - Неужели? – удивился он.    
         - Представь! Общественная теория признаёт два вида публичной власти: государственную и местную. Так вот, вмешательство государства в дела общины – нарушает ее права.  Читаешь его опус, где он взахлёб агитирует за то, что было в прошлом, без учёта сегодняшнего, невольно задумываешься, куда идём! -  неожиданная серьёзность насторожила его, но он переборол её:
         - Такой золотник, как ты, газете пригодился бы, - и тут же уточнил, - он думает так, ты - по-другому. В итоге рождается истина. Хотя, – опустил глаза, намериваясь сказать что-то волнующее, но, видимо, передумал, всего лишь оправдался, - нам до того нового, о чём ты говоришь, как до Марса.  Тянемся!
         - Закон природы! - с некоторой стеснительностью, что потянула разговор в дебри, заметила Настасья.
        - Получается, мы не в теме?
        - В смысле не новаторы? - переспросила она. В институте Настасье пророчили приличное будущее. Во всём была первой.
        - Чем занимаешься?
        - Я теперь со сложным понятием…репетитор, – пояснила, - учу детей уму-разуму. Сегодня молодёжь  кидается на жареные факты, не зная, где  правда.
        - Получается?
        - Что?
        - Учить!
        - Пока, да! Незнание действительности, - гибель, - искренне посочувствовала она.
        Пообедали. Вышли на улицу. Наполненная человеческой суетой, она успокаивала.
        - Ты о себе так и не рассказал, - напомнила Настасья. Вермутов изменился в лице. Ему вспомнилась стычка с Ольгинским. Тот требовал прикрыть потребительское общество:
        - Не вам этим заниматься! - аргумент привёл веский, - ряд существенных нарушений закона!

        Вермутов не скрыл горечи:
        - Рядами шпалы укладывают. Всякое время, Степан Викторович, переходчиво. О нём теперь тяжко сожалеет и сам народ, и те критиканы. Нынче перспективы затерялись без  ориентиров или, как их ещё называют, маяков.
   
    Резок был и Ольгинский:
    - Вы, молодой человек, увлеклись изобразительностью. Рисуете вроде бы смешные истории, а на самом деле, от вашей писанины,  кроме вреда, никакой пользы.   
    О разговоре Игорь рассказал Майскому. Тот пожал плечами:
    - Два разных человека смотрели, как танцует в парке дождь. Один сказал,  что дождь – сердечный лекарь, другой, что дождь – вода, а чувства - ложь. Потом нежданно солнце заискрилось, как будто у небес своя игра. Один сказал, что это божья милость, другой сказал: «Замучила жара!»  По-моему, всё понятно!
 
    Игорь померк, будто его прихватил морозец.
    - Что-то не так? – забеспокоилась она.
    - Разочарую тебя, Настюша. Здесь мы с тобой случайно встретились. Ты - с благими намерениями, а я - за расчётом!
    - Нашёл другую работу?
    - Создали условия! - ответил со сдавленной обидой, тут же приободрился:
    - На селе присмотрю!

        Игорь взял Настасью под  руку, и, как в добрые времена, пристроился к её шагу.
     - А что в личной жизни? – просто спросила она. Игорёк окинул взглядом её уплотнившуюся фигурку и вдохновенно  ответил:
     - Лучше не придумаешь. Счастлив!
     - На пути к пополнению! - поняла она его взгляд.    
     - Тебе идёт! – с теплотой ответил он, - а тебя какой ветер к нам  занёс?
     - Банальная история, - приостановилась она, - соседка - многодетная мать - встретила своего героя и махнула с ним на юг. Представляешь? Детвору мне в руки со словами: «Войди в моё положение». Как не понять, молодая женщина желает любви! Услышала о вашем потребительском обществе. «Дай, - думаю,  сделаю подружке подарок, - всё легче ей будет!»
     - По-моему, опоздала. Нас  пытаются прикрыть. А мы сопротивляемся!
     - Сегодня можно ожидать чего  угодно, - по-своему оценила новость Настасья,  ей захотелось чем-то взбодрить Игоря, она напоминала легенду про царя Соломона:
     - Он как-то попросил мудреца   помочь ему справиться со страстями. Тот подарил кольцо и сказал: «Когда будешь гневаться, посмотри на него, и ты успокоишься». На ребрышке кольца Соломон прочитал еле заметные слова: «Всё пройдет!».
     Игорёк усмехнулся:
     - Судьба - злодейка! Если закрутим новое потребительское общество, считай твоя подруга -  первый пайщик.
     Она помрачнела:
     - Не хочу тебя огорчать, но раз взялись за вас, просто так не закончится!
     - Не пропадём! – Вермутов отчаяние подавил минутной бодростью, хотя от неё больше исходило сомнение.
 
V

    Море зацвело рано, купаться у берега уже запрещали, хотя лето было в разгаре. Ветер частенько нагонял дожди. Кто имел возможность, на катерах уходил подальше от берега и там, на глубине,  нырял, плавал, играл, люди постарше - вели себя осмотрительнее: не торопясь, окунались, кто умел держаться на воде, лёжа на спине,  читал газеты, другие  - загорали на надувных матрацах, словом, процесс  водных процедур угасал не спеша. Не прекращался и наплыв туристов. Они отличались  от местных аборигенов одеждой, какой в местных магазинах не имелось, среднерусским говором, любопытными вопросами от «как пройти на пляж» и до  «где провести вечер».
 
     Похолодало. Городское начальство при одной мысли о грядущих проблемах, брала оторопь: надо поскорее завязывать подготовку к зиме. Ещё раз проверить всю арифметику с котельными, водоснабжением, крышами домов... торопились, торопились, торопились. Жили заботами.
 
     Через тонкую рубашку  озноб уже добирался и до тела Вермутова. Без пиджака из дома   не выходил. Его занимало  беспокойство за  предстоящий ремонт Машуниной хаты. Откладывать на потом не мог. И вот  приехал в деревню, своим появлением обрадовал  подружку и заявил, пока не выполнит обещанное, не уедет. Строительные материалы у фермы получил без проблем, Семенцов помог транспортом. Взялся за работу с настроением и нетерпеливым любопытством, что получится. Хотелось Машунин  сарайчик переродить в хатку со свежими и крепкими стенами, надёжными окнами и обновлённой крышей. Он чувствовал себя нужным человеком и радовался  женщине, которую ждал с утра до вечера.
   
     Ремонт перемешался с мечтой о  семейном  счастье. А тут ещё встряла позабытая сказка про потребительское общество. Она воскрешала желания, которые мелочами не назовёшь. 
     В один из дней у калитки притормозила легковушка, из которой  вышла  женщина, повязанная до самого лба косынкой, с выгоревшим румянцем на щеках и ридикюлем под мышкой. Поздоровалась, как это принято на селе, понаблюдала за Игорьком, лихо готовившим  раствор для заливки бетона под фундамент. Хатка стояла на земле. Лопата его не остывала ни на минуту, гоняла смесь, разваливала её на обе стороны до полной готовности. Когда принялся за заготовку замеса очередной порции, чтобы заложить в траншею, незнакомка, не скрывая любопытства, с явной задней мыслью, поинтересовалась:
     - Мастер на все руки?
 
     Вермутов, не отрываясь, деловито ответил:
     - Кое- что умею!     - А торговать тоже? – неожиданно остановила она его. Он опёрся на лопату, со скрытой осторожностью  глянул на неё:
     - Есть предложение?

     Она приблизилась к ещё сырой стенке, погладила рукой и, с заметной неуверенностью, предупредила:
 -  Чую, на какое дело настраиваетесь. Завалится!
     Он подмышкой прижал лопату, полотенцем протёр влажные ладони:
     - Не понял!

     Она подошла вплотную, будто их разговор кто-то подслушивал, прошептала с обидой и суровостью:
     - Не мешайте!

     Вермутов опешил. Вроде бы к теме ещё не подобрались, а уже разговоры.   
     - По-моему опережаете события, -  некоторая наивность появилась в его улыбке, - помните потребительские общества? Их возрождаем!
     - А о пользе подумали? - дерзко поинтересовалась она. В её словах таилось  отрицание возражения. Но он напомнил:
     - Есть пословица. На бога надейся, а сам не плошай!
     Замес у Игоря получился жидковатый. Он черпал его грабаркой. Серый раствор пятнами падал на землю, будто день сыпал серебро. Не обращая внимания, бросал его в лоток. Она на минуту растерялась:
     - Кто вам разрешит!
     - Сами подумайте, во всём должен быть  интерес!
     - На словах, - миролюбиво, но явно, не удовлетворённая, женщина  сказала, - поживём, увидим, - и у самой калитки с отчаянием, которое  не могла скрыть,  добавила, - а  фельетоны - тоже хлеб  со сладостями? – будто вдруг вспомнила она, - таких писак, которые кромсают всех в хвост и в гриву, убивать надо! – Она  торопливо подбежала к нему, ловко, из – под блузки выхватила пистолет и трижды выстрелила. Игорь выронил лопату, схватился за грудь, неуклюже повернувшись боком, упал на корыто с раствором. Женщина отскочила в сторону, нырнула в «Ладу». Машина подняла ворох пыли и скрылась за домами.

     Хлопки выстрелов  растормошили куриное  пространство, оно смешалось с собачьим лаем, подняло на дыбы всё село. Потревоженное голубиное братство рванулось ввысь, разглядывая  своим пернатым любопытством крыши хат. Заскрипели калитки. Людской ужас потряс воздух.

Глава IX

Берега

I

     Мэр неожиданно позвонил Майскому по прямому проводу. Василий Спиридонович рассчитывал  на трудный  разговор. Требование Ольгинского уволить Вермутова он не выполнил. Не поднималась рука подписать приказ, голос застревал произносить несправедливые слова. Вермутов уволился сам по собственному желанию. Тут претензий быть не может. Просто своими придирками они изрядно достали. С каждым днём всё больше и больше привязывались  к малейшей фактической погрешности. Видимо, настало время подыскивать работу. Те, кто заимел свою газету, преследуют меркантильные интересы по принципу - заказывает музыку тот,  кто за неё платит: опять двадцать пять  только в другой упаковке.
   
     По просторному его кабинету гулял аромат спиртного и вкусной закуски. Без обиняков можно было догадаться, заседали.  Действительно, только что ушли Фима, Ваня Хвостиков, Пеца Косой и Иван Петрович Родин, известный рубщик мяса на колхозном рынке. От собратьев по труду он отличался золотыми зубами на всю улыбку и бритой головой под Котовского. Именно им только что Миловидов поплакался о тяжёлом разговоре с губернатором. Тот не скрывал интереса к городу. Регулярно посматривал «Городскую газету». Последний раз выговаривал за некомпетентность в управлении городом, за неумелый подбор  кадров. Упрекнул даже, что  заместители Миловидова обращаются к  должностным лицам федерального уровня с просьбой заменить действующих руководителей на ими подобранных, по причине, мол, не стыковки тех с командой перемен.

     - Что там у вас за детский сад? - возмутился он. Потом ругал за «художества»  с раздачей земли, правда, не расшифровал, что имел в виду. Продажу асфальтового завода пропустил мимо своего внимания. Торги выиграл  Ваня Хвостиков с негласной помощью Ольгинского. Газета поддержала Жарикова. Он настаивал на том, чтобы, решая продавать  городское имущества, тем более завода, власти советовалась с  горожанами.  Его совет  не вписывался  в практику команды  перемен.
     Фима Безровный, страдавший излишней подозрительностью, которая иногда наводила на невесёлые умозаключения о его здоровье, заявил:
     - Заметки… письма читателей…ещё неизвестно, что будет дальше.
     - Всецело «за»! - подхватил Пеца, - нам нужны союзники, но не критиканы.
     - Заманчиво!– оценил мнение товарищей мэр. Однако тут же предостерёг,  - с плеча не получится.     Неразговорчивый  Иван Петрович, в тот раз, на удивление, тесал языком, точно топором рубил мороженое мясо:
     - Майский  перед пенсией. Думаю, понимает, что значит остаться без работы…, - от усердия  даже вспотел. В тон булькающей водки  Миловидов сказал:
     -  Легко сказывается, да долго делается!

     Когда Майский открыл дверь, он уже шёл к нему навстречу. Тепло пожал руку. Бросилась в глаза утомлённость мэра, её никак нельзя было прикрыть. «Такой же!», - отметил Майский, он помнил Миловидова с тех традиционных посиделок после заседаний бюро горкома партии, когда они, его члены, всем составом обмывали очередные свои решения. Впрочем, мнение вскоре изменилось. Влад Андреевич блёснул глазами, что придало уверенности в его бодрости и спешно провёл гостя в комнату отдыха, которая просматривалась через чуть приоткрытую  дверь за спинкой его кресла. Отодвинул стул у края стола:
     - Располагайтесь. Давненько не сидели. Водка, коньяк? - не дожидаясь ответа, разлил водку,  - давайте за город. Он стоит нашего внимания.

     Василий Спиридонович удивился поспешности, с которой началась встреча, но понимая, что Миловидов уже слегка на взводе, согласился, хотя и без того было ясно, его настойчивость призывала к откровенному участию.

     Комната отдыха таковой только значилась. На самом деле, была очень скромна. Состояла из притулившегося к  окну  столика, кресла, придвинутого к нему, и двух плетёных стульев. Напротив, у самого входа, высокий холодильник и платяной шкаф. К трапезе уже всё было готово - покоцана колбаса,  ломтики лимона присыпаны сахаром,  сыр собран горкой. Помидоры, зелень, лук, болгарский перец в водяной капели - на другой тарелке. Обстановка навивала двойственное чувство - с одной стороны дозволенность, с другой – настороженность. Выпили. Мэр повторно наполнил пузатенькие ёмкости в виде бочонков:
     - Бог любит троицу.      
     - Четвёртую – богородицу! - повеселел редактор после первых ста граммов, они с голодного желудка шибанули в голову.

     Влад Андреевич вздёрнул рюмку:
     - За город!
     - Накачаемся! - осторожно предостерёг Василий  Спиридонович, помнивший грустный опыт, такое иногда случалось.
     - Сегодня можно, - успокоил хозяин кабинета, как бы предупредив, «не выпендривайся, в одной мешалке крутимся», – мы с вами ещё не отмечали наше восхождение. Скромное, но событие!    
     - Событие стоящее, да времени, сколько прошло, -  Майский скрутил зелень, обмакнул  в соль и с явным удовольствием запихнул в рот.  Мэр тоже взял зелень, потряс ею:
     – Сочная! Нам ещё многое предстоит. Хотел ближе познакомиться с вашей журналистской кухней и потом, работаем ведь в одной упряжке.
     «Понадобились! - мелькнуло у Майского, - в горкоме ты таким не был»,  неловко прихватил румяный помидор и задел бутылку с водкой. Однако успел поставить на место, сбивчиво произнёс:
     - Газета открыта для всех, - тут же успокоил мэра, -  о финансах пока вопрос не ставим.
     - Ну, ну! – Влад Андреевич узко сблизил губы, – Похвально!
     Василий Спиридонович разрезал помидор, притрусил солью:
     - Свобода  превыше всего!
     Миловидов продемонстрировал свою натренированность в нужную минуту собраться, лицо его посвежело:
     - Свобода абсолютной не бывает.
     - В данном случае необходима, – повторил Майский, -  вы за благополучие города, мы, тоже.

     Влад Андреевич насторожился:
     -  Мы, что на разных планетах?
     Майский  вспомнил бюро горкома партии, когда его отчитывали за придуманное им на страницах газеты заочное открытое городское партийное собрание об ответственности различных уровней многопланового хозяйства города. Задумали помимо коммунистов, привлечь к разговору всех неравнодушных людей. С горкомом партии публикацию  не согласовали, понадеявшись, что одобрят. Тогда также Миловидов поинтересовался, мол, откуда взяли заочные партсобрания, в Уставе партии они не прописаны. Пришлось выкручиваться, доказывать, что заочная форма нисколько не противоречит идеям партии. 
     - Планеты на слуху не первый год, дело не в них, - раздумчиво произнёс Майский.
     Мэр не скрывал интереса наблюдать за ним, пытался разгадать его настрой, и всё время прислушивался к тональности речи. Поинтересовался:
     - А в чём же?
     Майский подошёл к окну. Солнце терялось на глазах, убирая последние лучи за набережную. «Природу не обманешь, - подумал, - не всё, что говоришь и о чём думаешь, понимается», -   ответил, - угол зрения не может быть у всех одинаковым.
      Миловидов тоже встал, прошёлся по комнате, на минуту зашёл в свой кабинет. «Что-то приготовил», - предположил Майский. Влад Андреевич возвратился с «Городской газетой»:      - Вы опубликовали письмо Жарикова. Пётр Петрович критикует нас за асфальтовый завод. Вспомнили о нём вторично. Согласны с его мнением?
     - Мы согласны с его несогласием, - уклончиво ответил редактор, обрадовавшись неожиданному каламбуру и уточнил, – нелегко понять, как заработанное п;отом, раздаётся задарма.
     - Вот именно, -  Влад Андреевич отложил в сторону газету, - теперь вопрос решается иначе – пусть человек зарабатывает столько, сколько сможет, - в этот момент градоначальник показался  Майскому хищником, готовым кинуться на него, он сжался:
     - Так хочется, но так не бывает! Хозяин лишнее не упустит.
     - Извечная тема. Но ей сопутствует масса других. Их тоже приходится решать не только бизнесменам.
     - С коэффициентом преломления в свою пользу? – посмотрел на него Василий Спиридонович.
     - Мир устроен именно таким. И, если что-то не дотянул, там, - Миловидов поднял руку, - тебя за одно место берут, и до боли. Притом твоего мнения не спрашивают, можешь, нет – иди и делай, что  приказано. Полкан кусает больно! Вот вам ещё один угол зрения.
     Майский понял упрёк в свой адрес и решил разговор приблизить:    
     - Газета не может всё время петь про пожары и славить пожарных.
     - А прежде, какие песни звучали, те, что партия требовала?
 
     Василий Спиридонович удивился  бывшему партийному работнику. Вида не подал, отогнал большущую муху, нацелившуюся на колбасу, резко подсёк рукой и, сжав, отправил в урну. Миловидов отметил его старания:
         -  Одним ударом семерых! Так и в жизни, всё хотите одним махом, -   двумя  пальцами взял рюмку за донышко, попросил, - берите так же!  Давайте, чокнемся, чтобы понимать друг друга! - весёлый звон разнёсся по комнате. – Наша работа должна быть такой же слышной, - он с удовольствием втянул в себя  горькую жидкость. Майский принялся охотиться ещё за одним назойливым хищником, попутно  понизил голос:
         - Человек написал о том, что его волнует. Это его право. 
     Он догадывался, не от хорошей жизни пригласил его мэр. Видимо, рушатся планы. Вначале мечталось команде перемен въехать  во власть, как Наполеон в Москву, на резвом коне;  она подавала себя горожанам  с исключительным усердием, якобы высокопрофессиональная, а теперь напоролась на рифы.
       - Я вас, Василий Спиридонович,  хорошо понимаю, -  взволнованно сказал Миловидов. - Помните тот фельетон про рыбок и болото? Я ведь мог возмутиться. Мы действительно, решили начать с чистого листа. А вы не поддержали, - он демонстративно подчёркивал обиду: громко барабанил по столу пальцами, крутил бровями. Гримасы ему не шли. Это отметил Майский. После возникшей паузы, спросил:
       - Влад Андреевич, вы призываете к откровению. Согласен. Только без обиды, да?
       - Такие встречи обид не предполагают. Для того и сидим. Говорите, что думаете!

       Редактор колебался. В партийные годы Миловидов, как ему казалось, не всегда был искренен, случалось, откровения выходили боком, и сейчас опасался быть неправильно понятым. Однако  решился:
       - Хорошие мысли звучат из ваших уст,  да нам они как нож по сердцу.

       Мэр  стал медленно вышагивать по кабинету, Майский сопровождал его взглядом:
       - Понимаете, ваша  команда поводырём тянет нас за собой, мол, смотрите, что делаем и пишите. А вы ведь сами говорили, газетчик должен бежать впереди паровоза. Так, дайте дорогу!    
       - Дорогу вам  никто не перекрывает, - остановился он около него, - а насчёт паровоза, да. Но не сегодня, когда  перестраиваем городской  механизм, - желваки Миловидова метались по лицу, точно клавиши аккордеона. Он резко опустил руку на стол. Громкий звук притушил голос:
       - Голова кругом от вопроса: навязываем мы своё мнение или нет? Посмотрите, что творится в стране. В газетах пустословие выдаётся за свободу слова. Не хотелось бы такую прессу иметь в городе.
       - Когда вы рекомендуете писать о том-то и том-то, да, навязываете! - вырвалось у Майского, - а, по большому счёту,  пресса от рождения ориентируется на общественное мнение, не всегда совпадающее с тем, что вы делаете и куда ведёте.
       - Неправда! Мы хотим, чтобы люди знали, чем занимаемся, какие проблемы решаем в их интересах, - не согласился Миловидов. Василий Спиридонович не то, чтобы насторожился, он вдруг услышал того аккуратного и всегда правильного второго секретаря горкома партии, поэтому свою позицию высказал несколько назидательно:
       - Люди должны знать не только, что их ждёт завтра, но и на много лет вперёд, а это уже стратегия. Вы её лепите каждодневной тактикой!

       Миловидову захотелось, как всегда, открыться, не таить, что старания заедает текучка, что до перспектив руки не дотягиваются, что не всё так просто, как кажется со стороны. В эти минуты он злился на свою извечную осторожность. А в последнее время стал замечать в себе новые качества, нежданно проявившиеся, что не терпит возражений и превосходства. Даже не мог равнодушно воспринимать отношение людей к памяти о предшественнике. Его  популярность вызывала ревность. Ведь сколько не старался, не научился его умению беседовать с людьми, располагать их к себе, наконец, легко решать городские проблемы. А ведь он, Миловидов, работает не меньше, но его усердие не замечается и по- прежнему подавляется авторитетом предшественника. Влад Андреевич в очередной раз наполнил горюче-смазочное, как в тесном кругу называли водку, прижался к рюмке:
          - Царствие ему небесное!

        Майский  грешным делом подумал, не белка ли посетила, и торопливо отвлёк  громким вопросом:
     - Вы о чём, Влад Андреевич?
     - Понравилось ваше слово «лепите», - он смотрел куда-то вдаль, и как бы возвращался к прежнему себе, - вы правильно заметили, нам надо стремиться раскрывать людям глаза на завтрашний день. Насчёт критики скажу: есть критика, а есть критиканство. Вы работаете на публику.
     - Это предположение! – обиделся редактор.
     - Почему же! Ваш продукт, городская газета, сам об этом свидетельствует, - Миловидов окончательно пришёл в себя, - сегодняшнее время призывает к эффективному  хозяйствованию. И о наших намерениях люди тоже должны знать.

     Майский  считал, что мэр не договаривает главного, скорее, проживает прежнюю жизнь, все его призывы к разумному и взвешенному результата не дают. И факты уже есть. Город гудит о возбуждении уголовного дела на Ивана Матвеевича Смешнова. Под другое уголовное дело попал уволенный, главный архитектор. Тот получил крупную взятку за нарушение строительных норм и правил при возведении жилого многоквартирного дома. Город возмущён застройкой мест отдыха торговыми ларьками. А многочисленные звонки в редакцию, пока анонимные, о том, что чиновники администрации вымогают деньги у торгующих сельхозпродукцией, что скажешь о них? Василий Спиридонович не готовился к спору, тем более к углублённым беседам на заданную тему, поэтому попытался перевести оценку Миловидовым «Городской газеты» в шутку:
   - Если вы так любите нашу газету, то говорите просто, как одесситы, не давите мне ног, тем более, что у меня на пальцах мозоли…

     Влад Андреевич, притушил всплеск откровения, очередной рюмкой:   
     - Я бы ответил по другому: легко быть хорошим там, где ничто этому не мешает! Мы не касаемся несанкционированной торговли, где вы проявили совершенную некомпетентность. Ваш Вермутов, видимо, читал только свои материалы, а желательно журналисту знать и законы.

     Намёк оказался настолько прозрачным, что стало понятно – убедить друг друга они не смогут. И дальнейшие попытки найти общий язык бесперспективны. Миловидов залпом осушил очередную рюмку, крякнул, как гусь:
     - Двум медведям в одной берлоге, Василий Спиридонович, сами  понимаете...
     Майскому показался голос далёким, далёким, из глубин, где текут подземные реки и живут невидимые существа. «Значит, я тот медведь», - подумал старый газетчик. То ли от выпитого, одурманившего его, то ли от трезвости, но он поднялся и   произнёс  сакраментальные слова:
     - Всё что делается, Влад Андреевич, делается к лучшему! 
     Миловидов вдруг спохватился и приказал на «ты»:    
     - Сядь! Мы не обо всём ещё поговорили!
     Майский сел, успокаивая себя и настраиваясь на продолжение. Хотя, по большому счёту, позиции были определены и дальнейшие разговоры казались ненужными. Но мэра задела его независимость с великими далями и извечными мечтами человечества. «Опустись на грешную землю!» - хотелось крикнуть ему, но он попросил:
     - Продолжим…наши  игры.
     - Это теперь называется играми? – засмеялся Василий Спиридонович.
     - Считайте, что да! - Миловидов снова потянулся к  бутылке. Майский  отодвинул от себя рюмку. Мэр глянул на него поразительно ясными глазами:
     - Почему же! Не часто встречаемся, тем более говорим без галстуков.
     - Обиделись? -  удивился Майский, - мы же начистоту. Сказал, что думаю.
     - А меня задело, -  в голосе мэра появились  нотки обиды, - вы ратуете за критику, так?
     - Не иначе, - кивнул  редактор. У него уже созрела смелость говорить начистоту.
     - По-моему, вы слишком преувеличиваете! - не скрыл сомнения  Миловидов.
     - Будем топтаться на одном месте, - с твёрдостью решил Майский.
     - Не  скажите! - Миловидов подошёл к холодильнику, вытащил кусок мяса, на подоконнике достал разделочную доску, порезал тонкими дольками, предложил, - пробуйте.       У нас на заводах три недели топтались, а последнюю - гончими с высунутыми языками программу закрывали. Как это назвать?
 
     - Корабли штурмуют бастионы! – засмеялся редактор.
     - Пусть так, но дело сделано, а это главное! Гонка оказалась полезной, - Миловидов положил ломтик помидора на мясо.
     - Действительно вкусно, - Майский с удовольствием пережёвывал такой же бутерброд.
     - А как насчёт самокритики? - неожиданно поинтересовался мэр.
     - Ваши товарищи что-то на это не идут, - Василий Спиридонович увлечённо поглощал пищу. Мэр пристально смотрел на него:
     - А сами не пробовали?

     Майскому вопрос показался странным, его следовало понять, но требовалась хотя бы минута. Он решил отвлечь мэра, а заодно и подумать над возникшей задачкой. Вытащил из кармана рубашки тоненькую книжицу, полистал:
     - Почитать стихи нашего городского поэта Владимира Моисеева, они успокаивают.  Выпитое освободило Миловидова от морщин. «Выпивка в пользу!»  -  отметил Майский,  - наша кухня не для массового читателя, - наконец,  добавил он.
     - То, что говорите, могли бы рассказать читателям? – настойчиво повторил вопрос Влад Андреевич. Майский, сбитый с толку, посмотрел на него:
     - Однако как будет выглядеть сама власть?
     - Так и будет, - сухо ответил Миловидов, в котором прозвучала некоторая пытливость, - никогда не задумывались над самоуправлением, существует оно в нашей стране?
     - Не вооружённым глазом видно, - простовато отозвался Майский.
     - Что? – голос выдал нетерпение Миловидова.
     - Самоуправление – фантазия, до которой добираться и добираться, - редактор подумал, надо готовиться к очередным дебатам.
     - Вот видите, а мы копья ломаем, что-то доказывая! Об этом ваша «Городская газета» не пишет, - Влад Андреевич разочарованно опустил лицо и показался уставшим стариком, - а здесь непочатый край размышлений  над  поиском  истины.
     - Спасибо за подсказку, так бы всегда! – невольная благодарность выскользнула из уст главного редактора, - наше потребительское общество…
     - Сами себе противоречите, - перебил его Миловидов. Вышел на балкон, слегка размялся: развёл в стороны руки и несколько раз присел, потом  продолжил приглушённым с улицы голосом, - оказывается, дело не только в нас. Самоуправление включает и самокритику. Людям правда нужна во всём!

     Майский последовал за ним, удручённый его простоватыми наставлениями, и тут мэр вдруг вдохновился:
     - Разве можно после холодненькой, закусив такими дарами природы, не добавить  веского словца! Я пригласил вас, чтобы поговорить согласно моде.
 
     Майский демонстративно расстегнул ворот рубашки:
     - Просьба только одна – дайте подышать!
     Миловидов по-своему понял просьбу и включил вентилятор, стоящий на краю стола:
     - Но один вопрос всё-таки крутится на языке, - тут же выключил - сильно тарахтел лопастями, - вы все, имею ввиду вашу редакцию, козыряете желанием говорить людям правду-матку, так?
     - И только, - прямо посмотрел на него Майский.
     - А не ответили на вопрос о самокритике.
     Майский  направился к выходу:
     - Что имеете ввиду?

     Миловидов тяжелыми шагами загромыхал за ним. Показалось, что он его догоняет, остановился, погладил по плечу
     - Многое. Например, вашу предпринимательскую практику.

     Василий Спиридонович отстранился, мол, ни к чему телячьи нежности и возвратился на  своё  место:    
     - Наша практика под колпаком налоговиков и правоохранителей, - догадался он, о чём говорит мэр. Миловидов прикрыл дверь балкона:
     - Не скажите! Согласно вашим  рассуждениям о критике, просится то самое алаверды  для читателей  газеты. Как вы, скажем, строите отношения с пайщиками потребительского общества? - он уже откровенно изучал реакцию редактора.
     Дожидаясь очередного неудобного вопроса, Василий Спиридонович попробовал предупредить его:
     - Потребительское общество - не политическая организация.      
     Миловидов глазами впился в него:
     - Причём тут ориентация! Вы действительно считаете истиной то, что пытаетесь доказать?

     Его вопрос заставил Майского парировать:
     - Когда Бога спросили об этом же, он промолчал.

     Миловидов почесал подбородок, будто в нём таились секреты:          
     - Бог может себе позволить, а нам предписано за всё отвечать! Вот свобода. Она абсолютная или относительна того самого паровоза, впереди которого вы, журналисты,   пытаетесь бежать? – в эту минуту хозяин стола показался Майскому необъятным. Василий Спиридонович поднялся, Миловидов придержал его стул:

     - В ногах правды нет, сядьте!
     - В мире всё относительно. Но к чему-то надо прибиваться, - ответил Майский, отклонившись.
     - Здесь, как говорится, мы и приплыли! Всё, с чем имеем дело, требует понимания, - мэр выразил  то, что давно сидело в нём.
     - Хорошо, когда оно есть, - Майский всё-таки встал, - понимание касается, как правило, того, что в рамках закона.

     Мэр тут же откликнулся:    
     - Никаких возражений!
     - Мы создали потребительское общество, чтобы доказать, что помимо  санкций, которыми модно размахивать, как флагом, есть другой путь, - редактор от волнения на этот раз не сел, а плюхнулся на стул.
     - Какие вы однако! – разочарованно развёл руками Миловидов, - ради этого ввязались в кооперацию? 
     - Не совсем, но в том числе, - наконец, пришёл в себя и осмелел  газетчик.
     - А когда раздаёте пайщикам плоды земли без сертификата качества, это как? – от удачно задетой болевой точки редактора, на лице Миловидова появилась довольная мина. Майский от отчаяния, что попал впросак, что мэр в курсе их  работы без документов, встал, оступился, пошатнулся.  Ему показалось, будто его насильно толкнули в душегубку. Он тяжело задышал:
     - Есть вещи, которые не поддаются общепринятым правилам. Мы исходим из интересов людей. Ищем пути!
     Миловидов сочувственно предостерёг:    
     - Рискуете в лучшем случае штрафом, а может быть посерьёзнее.  И это часть целого.
     - К сожалению, приходится идти на это, - признался Майский, - у нас за громкими словами о благополучии иногда выделывают такие кренделя, хоть стой, хоть падай!
     Миловидова закрыл планшет, удивлённо глянул на него, такой откровенности не ожидал:
     - Вот теперь, пожалуй, мы и приплыли к тому берегу, который  вы демонстрировали час назад. Оказывается, земля крутится вокруг солнца, а мы, как не странно, друг перед другом. 
     Майский подмигнул:
     - Требуется самая малость, понять эти тонкости. Кто-то правильно сказал, редактор, что шофёр – то на него наедут, то он на кого-нибудь!

     Влад Андреевич спрятал  в шкаф планшет, улыбнулся:    
     - Правила движения для всех одинаковы.
   - Действительно, без поллитры не разберёшься! - Майский  непроизвольно потянулся за бутылкой  с  водой, отставил её и тут же поправился, - как бы мы не рассуждали, а люди ждут правды вместе с достатком в доме.
           - За исключением самого малого, - кудрявый чуб Миловидова вызывающе топорщился, - куда понесёт судьба и что из этого получится!
Глава X
    Беда
    I
     Домой Миловидов обычно возвращался в десятом часу вечера. Обычно Лета не спала, без него не получалось. Когда он переступал порог, опытным глазом определяла  его настроение. Он прошёл в ванную комнату ополоснул руки, выходя, попросил:
- Чайку сообрази! Посидим, побалакаем.

     Пока нагревался электрочайник, говорили о разном. В этот раз  она напомнила о даче:
     - Завтра пятница, махнём на ночь?
     Влад медленно сел, рукой придерживаясь  за край стола, ответил вяло:
 - Посмотрим.
 - Виноград перезревает, не уберём, осы побьют! - пожаловалась,  уже наполняя чашку горячим напитком.
 - Им тоже сладенького хочется, - посочувствовал он дружному племени, - успеется.  Как Серёжка?
    - Ему в гору глянуть некогда. Я же говорила, Катрин предложила опытную репетиторшу по истории и английскому. Каждую свободную минуту теперь роется в книгах. - Всё что делается, к лучшему, - одобрил Миловидов, а про себя подумал: «Мне бы так, конкретно и ясно решать городские проблемы».
 
    Лету насторожило настроение мужа, его отрешённость:    
     - Какой-то ты не такой. Что-то случилось? - подумала: «От перегрузок».
     - Разное, - отмахнулся он. Она прикрыла чайник полотенцем, присела напротив, в надежде что-то узнать, продолжила о сыне:
     - По истории реферат написал, похвалили, – но не удержалась от прежнего вопроса, - чую, у тебя на душе кошки скребут,  расскажи, легче станет и тебе, и мне.
 
     Он ничего не ответил. Спустился на лестничную площадку, заглянул в почтовый ящик, забитый письмами. Вытащил пачку, возвратился, ножом раскрывал, бегло просматривал и раскладывал их по темам.  В основном были о работе администрации. Много анонимных о видимой бурной деятельности его команды перемен, о том, что она напоминает тяжеловесов, наваливших на себя непомерный груз, что их излишние усилия не дают тяги. Задавали конкретные вопросы: «Как родственница шофёра вашего, Влад Андреевич, заместителя Смешнова, оказалась в кресле начальника жилищного отдела администрации, а другая, социальный работник по обслуживанию пенсионеров на дому, по воле Чернухан заняла кресло начальника управления. Вы действительно считаете, что кухарки должны управлять городом?» 
   
     Письма омрачали.  Миловидов, увлёкся, громко посапывал,  совсем изменился в лице:
     - Понимаешь, говорим много, а на деле - паразитная шестерёнка в редукторе, - чувствую себя не в своей тарелке.
     - Паразитная - полезна. Она даёт движение остальным, - уточнила Лета. Он отодвинул письма, грустно глянул на неё:
     - Это, когда в соединении, а у нас – она болтается. Бесцельна,  - рукой взбодрил застывшее лицо, - беда одна, что тогда, что теперь. Но тогда можно было договориться с заводами, главками, министерствами, а теперь вроде бы богатых много, а помочь некому.
     - Без начальственного апломба, по-человечески? – переспросила Лета.
     - Святая наивность! У богатого человека соли не выпросишь, у него каждая копейка на счету, - Влад тёр покрасневшие глаза, - область обещает деньги, а наши люди живут у моря в сырости, в подтопленных квартирах. Как быть с ними? Сердце разрывается. Один энтузиаст разработал проект по укреплению берега. Толковый. Ход бы дать ему, а не получается. Без участия проектного института разговаривать не станут. Требуют экспертизы! Вроде бы всё верно, а круг замкнут!
    
     Она нашла в шкафу лекарство, намерилась закапать глаза:
     - Не бери в голову. Всего не переделаешь.

     Он забрал у неё тюбик. Опрокинул голову, похвалил фармацевтов, - удачно придумали. Без пипетки. Прогресс!  - как школьник, положил на стол руки, словно чего-то ждал, потом оживился, - раньше энтузиасты работали по своей воли. Лестницу Межлумяна у судоремонтного завода, помнишь?  Рушится, - он горестно посмотрел на неё, будто винился за свои упущения, - талантливые люди у нас. Очень хочется им помочь. Но как? Бесхозный объект.
 
     Она слушала, понимала мужа и жалела, что, действительно,  нуждается в поддержке, но как помочь, не представляла. В запале объяснил своё беспокойство: 
     - Ещё одна беда: люди не знают законов.

     Лета направилась к холодильнику, вытащила розетку с вареньем:
     - Смородина. Пахучая! Будешь с чаем.
     - Ты же баночку давала на работу, - напомнил он, - мы её за тёплыми беседами уговорили.
     Ей захотелось чем-то успокоить мужа:
     - Какие просветы?
     - Пока сожаления!  - усмехнулся он, - всё кру;гом, - что-то вспомнив, схватился за голову, – Смешнов намудрил. Угодил под фанфары!

     Новость её тронула, она дрожащей  рукой прибрала микстуру:
     - Бог создал три зла – бабу, водку и козла.
     - Так он – козёл! - потерянно засмеялся  Влад. – притом, неблагодарный. Принял по просьбе Ольгинского одного героя. И вот, получайте!
     - Может сгущаешь? – усомнилась она.

     Влад прижался к ней, как ребёнок:
     - Извечная наша болезнь – деньги! Говорим об одном и том же…
     - Так что же стряслось? – нетерпеливо потрясла его за плечо.  Миловидов сжался, будто выпустили из себя воздух:
     - Глупость. Но громкая. Не пойму, как он додумались. Из городского бюджета  перегнал Косову деньги на погашение долга Тяжмашу за поставленный газ, тот перечислил их и тут же отозвал, как ошибочно посланные. Теперь ищут эти  деньги!
     - Ты знал?
     - Знал бы, наказал, - опечалился, покраснев, - людей не переделать, - снял с чайника полотенце, вытер вспотевший лоб. Минута успокоила его, он озорно погладил жену по нижней части тела:
     - Хороша! Покормила, спасибо!

     Лета выскользнула из его рук:
     - Да, ну тебя! Всё шутки!

     У Миловидова неожиданно посинели губы. Она кинулась за лекарством, но он  остановил, опять напомнил о событиях в городе:
     - Налетели коршуны из области. Разрывают на части: дай то, дай это. Ужас!
     Лета забрала полотенце, таблетки,  напомнила:
 - Ты же с Ольгинским работал. 
 - Потому и взял. Чтобы в четыре руки. А он с кадрами накрутил.

     Она отнесла лекарства в шкаф:
     - Не ошибаешься? 
     - Телегу один не осилишь, - вслед ей сказал и напомнил о последнем звонке губернатора. – Попросил. Ты, Влад Андреевич, помоги малоимущим. Они гоняют жалобы во все инстанции. Появятся федеральные деньги,  рассчитаемся.
     Лета поправила ему чуб:
     - Где их, эти деньги искать?
     - Думаю, опасаются выпустить из рук управление, - погладил её руку
         -  Не понимаю вашего расклада, - печально перевела она дух, - на словах одно, на деле - чёрте что!

     Он прижал руку к губам:
         - Мэры городов так же возмущаются, - поцеловал и направился с письмами в кабинет.
        - Когда очухаемся от этой революции? - на ходу потеряно спросила она. Влад не услышал вопроса или не захотел отвечать.
II
        Утром следующего дня, в  воскресенье, они всё-таки попали  на дачу. Не успели открыть калитку, как лицом к лицу столкнулись с соседом Виктором Дмитриевичем Пурицевичем. Тот любил экспериментировать невероятные посадки деревьев. Встретил Миловидова, поманил к себе:
     - Пойдём за бутылочкой покалякаем.
     - Дай хоть в себя прийти, - отмахнулся Влад Андреевич, но Лета поддержала, - мы же приехали отдохнуть, пока повожусь сама, оставайся!
 
     - Какие новости в садоводстве? – уже устраиваясь на веранде небольшого его домика, поинтересовался Миловидов, чем задел больную тему Пурицевича. У того даже  лицо  посвежело:
     - Мир настолько разнообразен, что сгораешь от жадности всё узнать.
     - Любопытство – удивительное свойство, - согласился Влад Андреевич, рассматривая увесистые виноградные кисти.

     Пурицевич направился к шкафу, прислонённому к боковой стенке веранды, вытащил бутылку домашнего вина и вазу винограда, поставил на стол:
     - Угощайся! - на подоконнике нашёл замысловатые рюмочки, напоминающие фигурки спортсменок, легко раскупорил бутыль и наполнил их. Выпили. Поставил рюмку, вытер платком губы, и с воодушевлением стал делиться своими открытиями:    
     -   До меня дошла интересная новость,  один  чудак из Крыма, селекционер-любитель, на своём приусадебном участке высаживает редкие субтропические деревья. Представляешь, сад у него расположен в каменистой горной местности. Пятнадцати уровневая площадка. Сам культивирует. На террасах у него  растут китайские финики, лианы киви, десятки лучших сортов инжира,  гранатов,  деревья хурмы! Мечтаю попробовать.
     - У нас другая почва, - усомнился Миловидов, взял от кисти крупную ягоду, покрутил, положил на язык, - прелесть! Ты прав, многие садоводы выращивают фрукты, не догадываясь, что у них низкое содержание витаминов. Мне приятель подарил саженец яблони редкого сорта. Название удивительное  - Теллиссааре.
     - Что-то такое слышал, - приподнял голову Пурицевич, вспоминая, - плод наливается  аскорбиновой кислотой,  близкой к лимону?
     -  Да, да! На следующий год первый урожай, - Миловидов дотянулся до ветки винограда, забравшейся на веранду, оторвал засыхающий усик, - если не пробовать, никогда ничему не научишься.
 
     Пока отец был у соседа, в сад приехал Серёжа, стройный, выше среднего роста красавец, как говорят, косая сажень в плечах. Ещё накануне родители попросили после школьных уроков помочь собрать виноград, чтобы уберечь от назойливых ос, нещадно портивших его хищными щупальцами. Ягоды трескались  и сохли. Серёжа явился в хорошем настроении: наконец-то оторваться от занятий. Одиннадцатый класс напрягал по полной программе - школа, репетитор отнимали всё свободное время. А здесь можно расслабиться, сбегать на море позагорать, покупаться, с местными пацанами погонять в футбол. Такие дни выпадали не часто, и становились  для него несказанным праздником.

     Серёжа забежал в комнату, наспех сбросил рубашку, брюки и в плавках выскочил во двор.  Мать  возилась с яблоней, срывала плоды и складывала в ведёрко, подвешенное сбоку стремянки.
     - Мам, давай я, - предложил, глядя, как она тянется к крупным плодам, выскальзывавшим из рук. С ближних веток она собрала и теперь подбиралась к самой верхушке дерева. Занятие давалось с трудом. Молодые побеги раскачивал ветер, и ей приходилось на цыпочках добираться до них, чтобы ухватиться. Всё произошло в считанные секунды. Очередной веткой она потревожила рой ос на расклёванном птицами яблоке. Они дружно кинулись на неё, она отмахнулась, но не удержалась на стремянке и  полетела вниз, хватаясь руками за воздух. Падала, смеясь. Бесшумно и легко приземлилась.  Лежала, будто в забытье  отдыхала.    
     - Мам, вставай, - крикнул Серёжа, оторвавшись от своего занятия. Она молчала. Он подбежал, приподнял над землёй, но голова её безвольно откинулась назад. Заметил струйку крови, от края скамейки уползающую в земляную пахоту. Дрожащими руками, снова опустил мать на землю, и когда присмотрелся, содрогнулся - она лежала, поджав под себя ногу, с руками, протянутыми как будто к нему, так когда-то ловила его маленького.

     - Мама, мамочка! - отчаянно закричал, дрожащей рукой прижал  к себе её голову, не понимая, что произошло и что надо делать.
     - Па-па-па! – не своим голосом взвыл он, - па-а –а-а-а!
 
     Заслышав истошный голос сына, Влад Андреевич, сломя голову, кинулся на свою половину. Пробираясь через проём из виноградника, зацепился рубашкой за лозу, порвал её. Не сговариваясь, за ним мчался Пурицевич. Лета лежала между стремянкой и маленькой скамеечкой, покрытой брызгами  алой крови. Лицо её, охваченное белой пеленой, замерло недосказанной фразой, которую она непременно должна сейчас произнести. И соседи, сбежавшие на крик Серёжи, тоже смотрели на неё в ожидании, что поднимется, отряхнётся и, улыбаясь, скажет:
     - Это же надо, оступилась!

     Однако чуда  не происходило. Деревья, перестали шелестеть,  яблоню покинуло осиное племя со своим хищным жужжанием,  даже птицы замолкли. Во двор подходили и подходили соседи. Недоумение и безысходность выражали их лица. Некоторые шёпотом интересовались случившимся. Минутная растерянность Владу Андреевичу показалась вечностью. Он склонился над женой, поправил сбившееся  на коленке платье, пощупал пульс ещё тёплой руки, и, не выпуская, одним пальцем набрал  номер скорой помощи, ответил на заштампованные вопросы дежурного медработника. Потом снова набрал номер, на этот раз,  полиции. Наконец, отпустил руку жены и машинально пригладил  лоскут порванной рубашки.

     - Занесём на веранду? – неуверенно спросил или посоветовал Пурицевич.
     - Дождёмся скорой! - Влад Андреевич с трудом сдержал подкатившийся  к горлу комок.  Серёжа и Пурицевич,  глядя  на него,  дожидались какой-то команды. Но она не поступала. Площадку у дачного домика держало напряжёние.
     - Инсульт, - со знанием дела определил кто-то из толпы, - её нельзя трогать до приезда скорой.
     - А может инфаркт, - засомневался другой сосед.
     - Нервный шок! - предположил третий. Домыслы не действовали на Миловидова. Он  напрягся ещё больше. Не отрывал глаз от жены, надеялся, что вот-вот придёт в себя. Виновато, точно провинившийся, переминался  с ноги на ногу Пурицевич. Все чего-то ждали. И вот  тишину и душу взорвала тревожная сирена скорой. Со скрипом тормозов припарковалась около калитки, подняв пыль. Белые халаты замелькали перед глазами. С  ящичком медикаментов склонилась медицинская сестра, а может врач, готовясь к скорой помощи. На ходу вправила ушные оливы, опустилась на колено, расстегнула халат Леты, намериваясь прослушать. Но передумала, прощупала пульс и приоткрыла веки.
      - Это не электрический шок, - как бы отвечая кому-то, сказала   она, кивнула помощнице - медицинской сестре, - будем забирать.
     - Надо подождать, - приостановил Миловидов, - я вызвал полицию, пусть оформят, как положено.

     Полиция появилась тут же. Дознаватель опросил Сергея,  фотограф сделал несколько снимков. После официальных процедур, Влад Андреевич с сыном отправился в больницу, попросив Пурицевича закрыть дачу.
   
     Весть о несчастье в семье мэра быстро облетела город. Ходили самые нелепые слухи, какие обычно придумываются на ходу людьми с немыслимой фантазией. Через «Городскую газету» выразили соболезнование Миловидову, «близким и родным» многочисленные предприятия, организации, частные лица, с которыми ему приходилось общаться.
 
     Скоротечные события несли  его по новой дороге, которая совсем недавно не представлялась и не предвиделась, не давали опомниться, превращали в песчинку, неспособную к каким-либо  разумным действиям. Стоя у гроба жены, вспомнил, как, ещё мальчишкой,  впервые в жизни оказался очевидцем похорон соседа по дому, мужа тети Тоси. Он был моложе её. Красавец, прибившийся к одинокой женщине, видимо, болел сердцем. На его лице постоянно держался нездоровый тёмно-розовый румянец,  он редко выходил  из дому. Однажды супруги пошли погулять.  Прямо во дворе ему стало плохо, он присел и тут же, на глазах соседей, умер. Нелепая смерть потрясла всех, но более всего Влада. Он видел, как страдала тётя Тося, как выходила из себя криком: «Куда ты ушёл?» И сам не мог смириться с тем, что совсем легко уходят из жизни люди. А когда гроб опускали в могилу, его охватило непонятное чувство, будто у него что-то насильно отобрали.

Не верилось, такого красавца забрала неведомая сила. Он доверял чудесам и у самой могилы надеялся, что дядя Вася встанет, и скажет: «Хватит шуток!», - Влад ещё долго ожидал, что сказка превратится в быль. Сейчас, перед Летой, к нему возвратилась та его детская наивность, и он пожалел, что не существует волшебной воды и дорогие люди не возвращаются, что часть его жизни ушла, а будущая - за пеленой,  совсем не видна. Лиц провожавших не замечал...

     Последние венки на могилке возвратили его к реальности. Серёжа подошёл к отцу. Он был не один. За ним следовали две женщины. Одну из них Миловидов узнал сразу. В тёмной блузке и такой же однотонной юбке с заплаканными глазами стояла Юля. А вторую - не определил. Голову её прикрывал коричневый шарфик, дополнявшим траурный костюм. «Настасья! –  догадка обожгла его. Такую встречу невозможно придумать. Это не кино и ни спектакль. Это страшная явь. Перед ним, действительно, как видение, стояла та самая Настасья, которая при одном воспоминании, превращала его, потерявшего голову, в мальчишку. После Баку прошло около полугода, но он помнил и стремился к ней, правда, намерения разбивались, как волны о скалистые валуны, натыкались на его собственное сопротивление. К тому же,  были проблемы со временем. Но Настасья жила в нём, хотя силы, рушившие его решимость, давали о себе знать. К Миловидову она приблизилась, преодолевая неловкость, притронулась к его руке:

     - Серёжа рассказал о вашем горе.  Откровенно, я даже не знала, что он твой-ваш сын, - запнулась, стесняясь окружающих людей. - Виолетта Николаевна удивительно скромный человек, - сказала в настоящем времени. Миловидов не мог скрыть потерянного вида, не понимая, как себя вести. Наконец, тихо промолвил:
     - Мир тесен. Она о тебе много хорошего говорила.
 
     Настасья смахнула слезу, всхлипнула:
     - Прими мои искренние  чувства! Она такой человек, дружба с которым делает тебя чище.
     - Лета для нас хорошая мать, жена и строгий наставник, - сдерживаясь, произнёс Миловидов, - мы с сыном обучены самостоятельности, - он не стал больше говорить, горло чем-то сдавило, и с этим надо было справиться. Подъехал автомобиль, шофёр открыл дверцу:
     - Садись! Поедем, помянём!

     Поминальный обед для людей, пожелавших отдать память усопшей: соседей по дому и любительскому саду, бывших сослуживцев Миловидова по заводу, начальства городской администрации, устроили в кафе летнего сада городского  Дворца культуры. Настасья села с Серёжей и Юлей, почти рядом с Миловидовым. Пурицевич вёл обед, предоставлял слово всем желающим. Говорили тепло об отзывчивости, многочисленных встречах и беседах покойной. В этом хоре воспоминаний всплывал образ скромного душевного человека. Оказывается, урожай сада она разносила по квартирам дома и дарила соседям. Делилась радостно. И этой её щедрости теперь будет недоставать всем, знавшим Лету. Кто-то напомнил о том, что она была прекрасной модисткой. Детям близлежащего детского дома к праздникам шила платьица и рубашечки. Владу Андреевичу вспомнилось, как она трепетно ухаживала за Досей Марковной, пенсионеркой из квартиры через стенку. Та жила одна, и помочь ей было некому. А Лета не отходила.

    Искренняя благодарность к жене Миловидова действовала на Настасью по - своему. Ею владела совестливость за происшедшее с ней и Владом в Баку. Но в ходе скорбной панихиды старалась успокоить себя тем, что жизнь способна прощать много людских  вольностей, ибо они случаются по велению того самого главного человеческого органа, который называется сердцем.

     В три часа дня поминки закончились. Миловидов попросил своего шофёра Петра Карповича подождать, сам сел за руль. Путь к дому Настасьи занял около получаса. Они молча переживали дорогу, каждый со своими думами. В тумане прошедшего траурного процесса он ощущал неловкость от неисполненной договорённости и каменел от этих, совсем не к месту, внутренних упрёков. Она, более реально, по-женски, пыталась представить его в роли хозяйки, ведь мужчинам труднее оставаться одним. И сожалела, что не может сообщить новость для них двоих.

    Когда добрались до моря, Миловидов остановил машину, явно чувствуя себя не в своей тарелке, сказал первое, что легло на язык, глядя через переднее зеркальце, чтобы не видно было лица:
     - Не позвонил. Не принимай к сердцу!

    Настасья вышла из душного салона, повернулась к ветру, дохнувшего свежестью, набрала воздух полной грудью, пытаясь заглушить сердцебиение. Сейчас она испытывала их двоих: саму себя и новую жизнь, сотворённую вместе с Миловидовым. Понимала, время для разговоров не приспело, а, возможно, и не понадобится. Всё, что произошло, пришло к ней по её желанию. Для себя. Прикрыла заднюю дверцу, заглянула в окошко, тяжело попросила:
     - Если понадоблюсь, позови! - и медленно побрела по дороге.

     Он смотрел ей вслед, и, что удивительно, тяжесть этих дней исчезла.
     Она, в раздумье, медленно дошла до многоэтажки, резко обернулась в его сторону, опустила голову и скрылась за углом. Он пожалел, что всю дорогу молчал и не нашел решимости сказать что-то тёплое.
 
     А Настасью тревожили  думы о ребёнке, хотя для себя решила, как поступить, но всё равно беспокойство не проходило. Более всего тайна, которую скрывала ото всех. Эта головная боль постоянно вертелась на языке,  её не возможно было удержать.  Давно известно, женскую слабость перебороть всё равно, что совершить подвиг. Однажды на кухне завязался длинный разговор с  Катрин, о чём она уже не помнила, но не удержала своей  тревоги. Началось с того, что подруга  полушутя удивилась, мол, на глазах  полнеешь.
   
     - Села на дрожжи? – тут же нашлась Настасья.
     -  Блинчики хорошо помогают! - подбавила Катрин.
     - Так на тесте и рожу, - неожиданно  вырвалось у неё.
     - Медицинская практика многое знает, - засмеялась Катрин, больше имея в виду всё-таки дрожжи, нежели беременность. Настасья старательно  мешала кашу, пытаясь оттянуть главный разговор. Но, прикрыв кастрюлю крышкой и пряча глаза от выбивавшегося пара, призналась:
     - Тогда, перед Баку, мы с Деней залезли в ванну и что-то пытался сотворить, - она замолкла, в уме пробегая те мгновения. Катрин не торопила, давая возможность ей ещё раз пережить те минуты.
     - Он уверен, получилось, - вымолвила Настасья, - повторили  опять  в постели   и…
     - С таким здоровьем не о детях думают, - с сожалением сказала Катрин. 
     - А Денис? – стыдливо посмотрела на неё Настасья, - он-то думает по-другому!
     Катрин успокоила:
     - Мужики не испытывает тех мук, какие выпадают на нашу долю. В любом случае, Деня - отец. 
     Доводы подруги немного отодвинули волнения  и подняли настроение. Настасья  уже представляла  ближайшие перемены и желанные хлопоты.
Глава XI
Млечный путь
I
        После гибели Леты дом ещё был полон ею. Она неотступно следовала за ними. Даже колебание воздуха напоминало о ней. Влад шёл по комнате, слышал её. Брал полотенце, ощущал её руки. Одевал рубашку, она дышала ею. Смотрел на сына, видел  черты Леты, от чего сердце  обрывалось. В каждом своём движении он ловил её постоянный взгляд. Труднее всего давались ночи. Сон наказывал за обиды, которые причинял. Пытался воскресить в памяти радостные дни их жизни, однако они, словно специально, куда-то удаляли всё хорошее, а добраться до чудных минут не получалось. Чаще охватывало покаяние за обиды, причинённые ей из-за ничего. Он не мог простить себе, что жену оставил одну, что ничего не стоило самому полезть на злополучное дерево. Будь повнимательнее, всё бы обернулось по-другому. Немного успокаивали нередкие рассуждения о неотвратимости судьбы, о том, что природа определяет, кому - где быть. Более всего его потерянность замечала секретарша Инга Герасимовна. Она сама недавно пережила похороны мужа, и, как никто другой, понимала шефа, опекала его. Старалась уберечь от неудобных разговоров с начальством, ссылаясь на то, что мэр, якобы на объектах. Просила чиновников администрации приносить в его кабинет только положительную информацию. Она, конечно, понимала, нарушает статус, но сочувствуя, брала грех на себя. Откровенно говоря, где-то Инга Герасимовна питала надежду на близость с Владом Андреевичем: она была ещё способна не только  мечтать. Её настойчивость его раздражала.

     - Инга Герасимовна, - обращался он к  ней, заглядывая в холодильник, - вы опять забили  камеру продуктами. Умоляю, больше этого не делать!
    - Что вы, Влад Андреевич, мне ничего не стоит! Разве наказуемо сделать добро человеку, которого  уважаешь, - краснела она. Он всё-таки настоял, чтобы опека прекратилась.
   
    Нелегко пришлось и Сергею. Он заболел. За ним присматривала подружка Юля. В их квартире бывала и Настасья, для них Анастасия Григорьевна. Чтобы не терять времени, проводила занятия. Ведь выпускной класс, а впереди вступительные в университет.
 
     Миловидов возвращался с работы поздно, они не  встречались. Между тем, втягивался в дела. Сожалел, что некоторые задумки, о которых много говорили, теперь или забыты, или специально спущены на тормозах. Последние события потрясли администрацию. В один из дней Жанна Беллова сняла с расчётного счёта деньги, заработанные уже открывшимся предприятием, и исчезла.

     - Города не способны самостоятельно решать многое, что важно людям, особенно малоимущим, - разочарованно говорил Миловидов, - приходится искать ходы - выходы. И вот, пожалуйста – Беллова!
     - Когда-то богатые для бедных строили даже больницы, - свою убеждённость отстаивала Полина Эрастовна, -  нам завещана эта забота, - она вопросы благотворительности относила к своей компетентности, поэтому была готова сию минуту  ухватиться за вожжи, - если уж браться, то непременно за неспособных  самостоятельно добывать себе на пропитание.
 
     - Села на своего конька! -  Смешнов глянул в сторону Ольгинского, надеясь на его поддержку, - деньги отпускают, но сами знаете, какие. Их всегда не хватает!
     - Есть доходная тропа. - напомнил  Миловидов, -  туристический бизнес. 
     Тут лицо Вертогузова на глазах превратилось в застывшую маску, через минуту  оно вызвало смех и недоумение. Он потребовав внимания:            
     - Есть доходное дело, товарищи. Может, я наивен, но в условиях свободы - обращают на себя внимание, так называемые, дома социальной активности, - не обращая внимания на оживление, пояснил. - Они для образованных женщин, которые оказывают сексуально озабоченным мужчинам тайные услуги. Между прочим, в этом своеобразном производстве скрыты немалые денежные средства, с них   должны извлекаться  налоги.  Плюс городскому бюджету!

     Миловидова вдруг  топнул ногой так резко, что задрожал  пол.
     - Живём  чёрти чем, а потом страдаем! - он оттянул палец на столе и громким щелчком установил тишину, - мало Белловой! -  с упрёком глянул на Ольгинского. Тот виновато опустил голову.
     - Любовь не запрещена! – еле слышно поддержала друга Чернухан.
     - По Куприну! – прижал рукой улыбку Ольгинский, - его «Яма» в своё время нашумела.
     - Хватает нам крайностей! – закипел Миловидов. Он вспомнил откровения Жанны о своей подруге и в душе поругал себя, что пропустил её рассказ  мимо ушей. - Суём на работу, кто красиво улыбается!
 
    После  утраты Леты, в не подходящие для мечтаний дни, в нём вдруг пробудилось желание повидаться с Настасьей. История с Фондом навеяла встречу. Он вспомнил, как однажды в непогоду в их дачный домик влетел воробей. Оказавшись в неволи, он бился об окно, не ведая, что оно, окно, то самое спасение, которое оберегало его от гибели. Сейчас спасительным окном для него неожиданно стала Настасья. Затуманенный, он раздвигал мнимые дали и ловил себя на том, что, стремится к ней. Однако сдерживали душевные нити. А Баку оживлял мечтания, толкал  к действию.  Повод придумал, скорее ребяческий, однако  приближённый к беспокойным дням. «А что, если пригласить её на работу», - думал он. Навязчивая, и, до ужаса, нелепая идея не давала покоя. Занятость Настасьи близка к городской теме, оправдывал он свой придуманный ход. Сомнение, конечно, не покидали,  откликнется ли? Неуверенно набирал номер телефона, думая, что для неё прошлое не более,  чем позабытая история.
 
     На счастье, она отозвалась. Условились увидеться на Пушкинской набережной. Стал придумывать, как встретить. Оставил машину наверху. Спустился по исторической каменной лестнице. Известный архитектор одессит Франц Боффо удачно вписал её в обрыв. Она обросла легендами и поэтому всегда выглядела особенной.

     Стояла тёплая ранняя осень. Солнце озаряло акваторию залива. Блеск моря и умиротворение, казалось,  прокладывали млечный путь к их встрече. Она спускалась  по лестничному маршу не спеша, останавливалась на каждой ступеньке, как бы, смакуя свою поступь.  Картуз на её голове, нежного бежевого цвета с плетённой золотистой косичкой - ремешком над козырьком,  дополнял костюм из жакета с большими карманами и открытым, модным по тем временам воротником и широко расклешёнными брюками. Он неотрывно наблюдал  за  её ручкой придерживавшей его, за тем, как опускала ножку, подёргивала плечиками, покачивала бёдрами, через расстёгнутый жакет показавшимися полноватыми. Миловидов поспешил навстречу, поймал её руку. Она оказалась горячей и мягкой. Прижал к щеке.
 
     - Вечность не виделись, а кажется, только вчера … - нечаянная память о встрече на похоронах вызвала накатившуюся горечь и не дала договорить. Он провёл Настасью в кафе. Посетителей ещё не было. Поинтересовался о муже:
    - Как он? 

    Она грустно посмотрела на него, даже с обидой, мол, не догадываешься, в чём дело, ответила коротко:   
   - Боремся!
   «Надо бы объяснить, почему сорвалось обговоренное свидание», - подумал он.
   - Особенно запомнился Баку, - перебила его размышления  она. Её неожиданное откровение перенесло его в тот гостиничный номер, где, отрешившись от мира, они отдавались друг другу. Его бросило в жар.    
   - Извини, наша беда - постоянная текучка, - наконец оправдался он.
   - Как ты?- пряча  неудобное волнение, поинтересовалась она.
   - Крепимся! – так же кратко ответил он, понимая, что Настасью интересует не только его семейная трагедия. Нетерпеливый вопрос выдал её любопытство:      
   - Что-то случилось?

   Миловидов без стеснения всматривался в её грустные глаза, пытаясь понять настрой мыслей и обратил внимание на щёчки, слегка прибитые темноватыми пятнышками, будто небрежно припудренные. «Доигрались!» – мелькнуло в голове, глянул в упор, - тебя поздравить? - и застеснялся наивности вопроса.
    - С чем? – притворно удивилась она, в душе тоже поругала себя, что не называет виновника своего интересного положения.
     - Тебе идёт! – произнёс он так возвышенно, что стало ясно, положение её понимает. Наконец, они приблизились к столику в углу зала, он придвинул стул. Она присела. Стала рассматривать заведение, обставленное цветами и картинами Айвазовского – на одной стене «Девятый вал», напротив - «Парусник у берегов Крыма в лунную ночь». 
    - Ты специально выбрал это живописное место? – её вопрос показался ему колючим и вызвал замешательство. Он  простодушно спросил:
    - Поражает природа?
    - Особенно, когда об этом не думаешь, - она изучала меню, украдкой следя за ним. Миловидов пожалел, что разговор, на какой рассчитывал, не  ладится, не к месту усмехнулся:
    - Хотелось увидеться,  чтобы… поздороваться!       
    - Добрый день! – озорно воскликнула она.
    - Такие знакомства не часто случаются. По крайней мере, наше оставило след, - он спрятал под стол руки, не зная, что с ними делать, явно стыдясь своего положения,  и позабыв, что впредь смущаться ему противопоказано. Настасья, чтобы не сказать вслух о тайне, тихо прошептала:
    - Ещё бы!

    Он по-мальчишески встрепенулся:
    - Давно примечено, другая обстановка превращает человека в человека!
    - Редкое открытие! - просияла она, - мы ведь зациклены на буднях. А тут, бах: здравствуйте! Принимайте в свои объятья!
    - Здорово! – воскликнул он, однако прямо сказать о своей догадке не решился.
    - Хорошего не так много, чтобы оно не осталось в тебе, - Настасья как бы подталкивала его к откровенности. Миловидов посчитал, что намёки уводят их разговор от  результата, на который рассчитывал: Настасья уйдёт, и он останется ни с чем. Принесли шампанское и глясе. Официант разлил вино по бокалам. Свой - она отодвинула, подчёркнуто  подняла фужер с глясе:
     - За встречу! Хорошее слово, – произнесла раздумчиво, глядя ему в глаза,  - правда же! Надежда!
 
     Он торопливо покрутил фужер, пригубил:
     - Без надежды скучно, - и тут же поинтересовался, - ты занята? 
Она пристально наблюдала за его взволнованностью, всё ещё взвешивая, готов ли к главной новости, которая рвалась из ней:
        - В каком смысле?
        - Где работаешь?

        Настасья встряхнула головой так, что картуз сдвинулся на бок, поправила его и ответила, наблюдая реакцию Миловидова:
- Занимаюсь  репетиторством. Молодёжь интересуется современной Россией. Подходящей литературы сейчас не найдешь. Помогаю  детям готовиться в вузы.

 Он нетерпеливо переспросил: 
  - Говоришь «помогаю»? А если эту категорию возвести в степень! Впрочем, теперь это уже лишнее!
  - Почему же! – не согласилась она, – и неуверенно пальцем прочертила на столе линию, думая, что она отделяет её от одного и готовит к другому, имея в виду своё положение. Её задумчивость походила на туман, он поторопился развеять его:
  - Хочу  предложить хорошую работу. Впрочем…    
  - Неужели такое возможно? – притворно удивилась она, сдерживая желание всё-таки громко сказать о тайне, которая  негласно для них уже ею не была. Он придвинулся к ней, словно заговорщик, зашептал о целях, которые  наметились. Настасья  приподняла картуз, свет вырисовал тонкий профиль с правильными  линиями и подчёркнутой открытостью. У него всколыхнулась готовность прижать её к себе и не отпускать. Но одолел её признанием:
    - Нам отмеряно терпение, синяя птица и благодать.

    Рассматривая его седины на висках, она полушутя  ответила:
    - В принципе, ты прав, а как получится, посмотрим.

        В нём запротестовали слова, которые радовали, пугали и,  которые требовали гласности. Не решился не смог, подумав, время расставит всё по своим местам, загадочно произнёс:
     - От проблем не соскучишься! 
         Она открыто следила за его старательными движениями, порылась в сумочке, нашла помаду, подрисовала губы: 
        - Одной истории мало, - глянула на часы, вспомнила о его предложении,
-  дай пару дней. Свяжусь!

        Она спешила в аптеку за ингредиентами, из которых Денис готовил лекарства, а сама думала о Миловидове. Получилась какая-то недосказанная встреча: здравствуй и до свидания! Бесспорно, масштабность затеи зашкаливала, хотя реально до души не дотягивала. В голове крутились другие эпизоды и события, правда, не в пользу его немыслимой выдумки. Что-то близкое, связанное  с работой,  возникло  в памяти. На школьных каникулах она  с отцом как-то гостила в Москве у его друга профессора Смирницкого. Увидев пятнадцатилетнюю Настасью, он порадовался красавице, не по годам созревшей, и в один из вечеров попросил встретить его друзей. Шутливый расчёт был прост - привлекательная девушка всколыхнёт «стареющее поколение». Приятели Александра Иосифовича лицом к лицу столкнулись со свежестью и красотой газели, которая  волшебным  бальзамом воскрешала остатки их бодрости. Они подчёркивали  своё восхищение «молодой хозяйкой». Особенно, когда на столе  появились чай и сладости. Расположились  в зале у старинного стола, по традиции каждый на своём месте, определённом хозяином.

Александр Иосифович раздавал пёструю колоду карт, не поднимая головы, будто считал деньги. Поинтересовался:            
     - В преферанс играешь? Пульку распишем!
     - Папа категорически против азартных игр, - ответила она. Отец тут же демонстративно удалился.

Её признание отозвалось молчанием гостей, мол, азартом здесь не пахнет, просто собрались, чтобы пообщаться. Она присела сзади Смирницкого в надежде  понять, что происходит на столе. Мужчины, занятые игрой, находили время отвлекаться и уделять ей внимание. Острили. На их шутки, она отвечала милой улыбкой. Однако ей не терпелось услышать что-то необычное. И вот заговорил белокурый друг профессора, Пётр Сергеевич, в серой  косоворотке с густыми подкрашенными чёрными усами, кстати, «окал», напоминая великого пролетарского писателя с берегов Волги, хотя в отличие от писателя, бывшего батрака, держал на изогнутой змёйкой декоративной трости белоснежные руки, нетронутые тяжёлой физической работой. Они напоминали его самого подчёркнуто ухоженного.
     - Как считаешь, Иван Миркович - обратился он к худенькому в спортивной куртке, сравнительно не старому человеку, - программа Шаталина - Явлинского «Пятьсот дней» продуктивна? За него ответил другой гость в яркой рубашке с закатанными рукавами и чёлкой, прибитой ко лбу, Серафим Николаевич:
     - Безусловно!

     Вопрос её  заинтересовал, хотя, как позже выяснилось, Пётр Сергеевич оказался микробиологом, но заговорил не о генетике и биохимии, а об экономике. Тогда эта тема  была на языках.         
     - Их программа для переходного периода создания экономического сообщества, - добавил он.

     Василий Митрофанович с пышными седыми бровями, как у  сказочника, скорее всего экономист, уточнил:
     - Чтобы сохранить единое экономическое пространство, которым мы гордились.

     Серафим Николаевич передёрнул плечами, поправил неустойчивую трость товарища, оставленную у края стола, продолжил:
     - Они предлагают механизм управления на основе экономического союза.
     - Легко сказать! – Иван Миркович углубился в карты и голос его, отражаясь от пола, застрял  в коврах комнаты, - перестроить государственную машину за полчаса? Вы меня извините…тем более при таком понимании того, что должно быть сегодня, завтра…
     - Да требуется новая  мера ответственности, - Василий Митрофанович поспешно бросил карты, крикнул, - вист! Надвигается политическая и экономическая анархия. Прежние связи разрушены. Для модернизации экономики эта программа - находка. Думаю, за два года можно добиться результата.
     - Легко у тебя получается! – с укором посмотрел на него Ивана Мирковича. Василий Митрофанович помрачнел:
     - Жаль, продуктивную программу хороним. У нас это умеют!
 
     Иван Миркович подтвердил своё дерзкое мнение:   
     - На мой взгляд, Программа - не более,  чем бред сивой кобылы.  Государство никогда себя не обижало!  Оно чаще говорило и говорит одно, а делало и делает противоположное. Программа завела бы страну в тупик.

     Разговор напоминал костёр, в который подбрасывают влажные дровишки, они дымятся и вызывают слёзы. О классической стабилизации экономики, укреплении рубля, приватизации проводились дополнительные занятия в школе. Настасья их запомнила. Теперь эти уроки подтверждал Василий Митрофанович. Разговор сводился к тому, что стабилизация зависла в воздухе, что не удаётся остановить рост цен, продукты  и лекарства дорожают.

     Беседа сопровождалась азартом игроков, и они, прерываясь, бросались из одной крайности  в другую, будто скакали по кочкам, не дотягиваясь до логического конца. Настасья поняла, учёные выпускали пар. Она сравнила их усердие с древним пароходом из кинофильма «Волга-Волга», который, пыхтя,  цеплялся колёсами за воду и еле двигался, а старички, чтобы ускорить движение, тянулись ногами ко дну, но оно предательски уходило из-под них.

     Память образумила её. Фонд она отодвинула на второй план. Неделю спустя, позвонила Миловидову. Говорила горячо, будто бы Влад находился за стенкой, и она тёплой шалью согревала его взволнованность. 
     - Не смогу! – сказала со слезами и представила, как обида хмурит его лицо, поругала себя за свою неискренность: будущее материнство вызывало другие мысли и желания. Ей даже показалось, что Миловидов уловил её настроение.  Телефон открыл простую истину, что приобщать женщину, покорившую тебя обаянием, дарённым природой для любви, к каким-то другим делам, невозможно. Фонд не вписался в их личную историю.

Глава XII
Большое видится на расстоянии
I
     Встреча с мэром, гибель Игоря Вермутова не давали Майскому покоя. Разговор получился без ожидаемой перспективы. Не выходил из головы Вермутов, в его гибели винил себя, считал, что пострадал  талантливый человек из-за своих публикаций, а  он, старший товарищ,  не смог подсказать, что и как раскладывать. Ругал и административное болото, которое правдивое слово тянуло в трясину. Иногда  шальной ветер  толкал Майского  к настоящему делу, но шаткая земля уходила из-под ног,  и  он оказывался не воинствующим крикуном, а  подкаркивающим воронком.  От тяжких дум пытался избавиться. Удавалось не всегда. Спасали друзья, знакомые или просто посетители. Одиночества, как такового, слава Богу, не получалось.
 
     В один из дней  в редакцию заглянул давний друг, который писал, по мнению городского генералитета, вредные заметки - Петр Петрович Жариков. Явился в самый раз. Был он своеобразным человеком. Всю жизнь чего-то добивался, с кем-то спорил и что-то доказывал. Сам признавался, таким создало  его то, отчаянное, время, когда ещё верили  во что-то и самоотверженно к нему шли. Он утверждал, с наивным для взрослого человека упрямством, что всё делается нечистыми руками. Его потуги добиться справедливости вызывали,  порой, жалость и насмешку. Хотя во многом был прав. После перестройки снова не повезло.     Теперешнее, так называемое демократическое руководство, тоже не поняло, жил с обидой на нынешнее время.
 
     В повседневности Пётр Петрович сохранял важность холостяка, не отрицал ничего присущего этой категории вечных женихов. Возраст его зашкаливал за шестьдесят, а к женщинам по-прежнему тянулся. Новой секретарше  Майского - Верочке, по традиции преподнёс букет цветов и коробку шоколадных конфет. Она не случайно оказалась в кресле технического секретаря. Помог Степан Викторович Ольгинский! 
   
     Когда Пётр Петрович лёгкой походкой вошёл в кабинет, Майский для себя отметил, что юноша преклонных лет нисколько не изменился, хотя не виделись почти  год, - такой же подвижный, приглашая к столу, коснулся  физической культуры:
     - Бег трусцой продолжаешь?
     - Не только.  Теперь по утрам физзарядка на море и водные процедуры. А ты?
     - Если честно, у меня утро занято женой, она не ходячая, – Василий Спиридонович пододвинул к нему стул, -  без ходунков не может. Обед приготовлю, и на работу.

     Вошла Верочка. Поставила на фанерный поддон электрический чайник, включила в розетку. Жариков рассматривал рисунки на его корпусе - военная тематик. Вспоминал детство, когда с матерью, чтобы разогреть воду в буржуйке, собирали  опавшие и сбитые с деревьев веточки. Каморка их в бараке наполнялась дымом, дышать становилось трудно, но терпели. Открывали окно, напускали холод, а потом согревались горячей водой. Чай настаивали на сухой траве, за сахар шла мороженая свекла.

      Верочка принесла бублики. Жариков раздавил один, бросил в чай:
      - Что-то не припомню, ты, с какого?
      Майский улыбнулся ему:
      - До пенсии дожил!

     Пётр Петрович угловатыми пальцами прижал кончик ложечки, аккуратно, чтобы всплесками чая не попасть на плотную скатерть стола,  выловил кусочек бублика:
     - Думаешь, радость?   
     - Но всё-таки! – хозяин кабинета, будто наткнулся на что-то острое, запнулся. Фигурка штамповки восхитила Жарикова:
     - Прекрасное изделие! Где добыл?
     - Тронуло!? – воспрял редактор, - в Ростове на выставке народного творчества. Купил десяток.
    
     Пётр Петрович рассматривал державку, её плавные переходы и изгибы:
     - Вроде простая вещица, а как удачно придумали! Под старину! 
     - Мастера! – Василий Спиридонович стыдливо признался, -  газету тоже старался сделать лучше, а  оказалось,  ударил  не по той струне.
 
     Жариков понимал, гибель любимца Игоря Вермутова вывела  друга из равновесия.  Майский отодвинул газетную полосу, снял очки, положил перед собой и, наконец, выдал довольно взволновано:
     - Ольгинский своими придирками губит газету - поставь в номер то, дай это! – помрачнел, прикидывал, как бы  понятнее объяснить свою печаль, наконец, нашёл, - любое восхождение начинается с торжества. Альпинисты, добравшись до вершины, кричат «ура», поднимают флаги, другие - танцуют от радости, третьи - плачут от избытка чувств.

     Жариков  спросил:
     - А ты?    
     - Что, я? Я – в остатке, - угрюмо прошептал он.
     - Говоришь какими-то зигзагами, - Жариков осуждающе посмотрел на него. У Майского карандаш  в руке непроизвольно вдавился в лежащую перед ним полосу:
     - Приручить желают-с. То раздевал  за твои статьи о телефонной станции, теперь попрекает Вермутовым.
 
     Пётр Петрович, отодвинул от себя чашку:
     - Сейчас это модно! И раньше не очень поощрялось, - напомнил он.
     Майский возвратился за стол, потряс телефонной книжкой:
         - Тогда партия защищала А сейчас - нервишки ни к чёрту …   
         - За что боролись, на то и напоролись, - ухмыльнулся гость, - у тебя перемены? – он кивнул на массивный  принтер. Василий Спиридонович, с подчёркнутым старанием повёл мышку, на экране мелькнула и застыла полоса газеты. Пётр Петрович несколько минут переваривал диковинку. Майский нетерпеливо следил за  выражением его лица. Оно, то напрягалось, то хмурилось, наконец, он оторвался  от экрана, редактор взглядом спросил: «Как?»  Жариков поморщился:
     - Техника отменная, а газета - пустота. Люди об этом на каждом перекрёстке говорят.

     Майский вытащил полосу из шумного принтера, стыдливо прошептал:
     - Плохо  сопротивляюсь!
     - Что же теперь? – Жарикова будто сковало.  Майский карандашом расчертил лист бумаги, указал на большой круг:
     - Это - мы. В маленьком  кружке – команда перемен, она считает себя цветом общества.  Ольгинский  вбивает нам, что якобы они с народом.
 
     Пётр Петрович мудро прищурился:
     - Какое начало, таков будет и конец! 
     Майский отложил в сторону исчерканный лист:
     - Надо освобождаться от опеки команды. Выпускать независимую газету.
    От этих слов Жариков расцвёл, всегда отстаивал своё мнение:
    - Нынче, брат, независимость лишь понятие!
    - Требуются деньги и молодые талантливые ребята, - не скрыл грёз Майский.
    - Всюду деньги,  деньги, деньги.  Всюду денежки, друзья, - красивым баритоном пропел Пётр  Петрович, - а без денег жизнь плохая, не годится никуда, - и, вспомнив, по какому поводу пришёл, протянул несколько тетрадных листков, исписанных мелким почерком, - посмотри. Писано независимо от их установок.
 
     Редактор пробежал текст, неожиданно ожил:
     - Теперь много говорят о новом подходе к хозяйствованию. 
    - Какое, к чёрту, хозяйствование! Телефонную станцию строили всем городом, а отдали варягам, не имеющим никакого отношения к ней, назвали приватизацией! –  у Жарикова от волнения сжались кулаки. Василий Спиридонович притих. С газетными появился ответственный секретарь  Рома Ильин. Редактор кивнул в сторону гостя:    
      - Стоящую  заметку сварганил.
 
     Жариков пожал ему руку, передал исписанные листы:
      - Решение об асфальтовом заводе убийственно. Действующее предприятие за бесценок  хотят толкануть!

          Майский тревожно глянул на Ильина:
     - Поставь под рубрику «Имею мнение».
     Рома положил на стол вырезанный кусок полосы:
     - Дырку забили информацией от таможенников. Задержали братьев из Средней Азии с наркотиками.
     - Тему не упускай! - Майский неожиданно отодвинул ящик стола, вытащил  ксерокопированную бумажку, - свежая новость - Ольгинский жену своего помощника  Мишки Корпоноса - Оксану, назначил начальником в отдел по охраны окружающей среды. Она в этом деле, как я в хирургии, - дотянулся до принтера, вытащил отпечатанный листок, протянул Жарикову.
     - Моё последнее произведение!
 
     Пётр Петрович  глянул, оторопел, передал Роме. Ильин недоумённо посмотрел на редактора. Майский упёрся руками о стол, исподлобья   уставился в потолок:
     - Поэт сказал: большое видится на расстоянии. Буду увольняться, ребята!  Расстояние освоим физическими нагрузками.

II

     Заявление Майского об отставке, нелёгкие разговоры о газете в областном центре, подготовка к зиме выводили Миловидова из равновесия, кроме этих событий, ничто другое в голову не лезло. Делом Вермутова занялся следственный комитет, работа велась в строгой секретности и добыть, мало-мальски обнадёживающую информацию не представлялось возможным. По городу гуляли слухи о том, что покушение совершила женщина, но более  всего склонялись к тому, что это был переодетый мужчина. Претензии по поводу публикаций, обличающих администрацию, замечания к их необъективности и фактическим ошибкам, приобщались к делу.
          
     Нападки на «Городскую газету», убийство Вермутова, выбили из колеи и самих бойцов пера. На них кивали, мол, специально выносят сор из избы, чтобы насолить городским властям. И хотя домыслы плели малокомпетентные в газетной кухне люди, они имели место.

     У Миловидова давно зрело желание посетить редакцию. Он прекрасно понимал, к газетной душе приблизишься только, если распахнёшь свою. Повод для встречи нашёл - представление нового главного редактора. В кругу заместителей, обсуждая непростой вопрос, решили этот пост предложить хозяйственнику - бывшему руководителю Приморского территориального управления Луке Возыке. Он был ещё молод, тридцать пять лет, город знал, часто выступал в газете.  Подтолкнул и сам губернатор, когда-то заинтересовавшийся его мечтой связать залив с городом азовской водой. На одном из совещаний, где присутствовал губернатор, молодой руководитель развернул фантастическую программу цивилизации - строительство очистных сооружений на берегу залива с разводкой водоводов и подачей воды в новые жилые районы питьевого и технического свойства. Губернатору замысел понравился. Правда, специалисты областного правительства порекомендовали  отложить воплощение до лучших времён. Когда Миловидов назвал губернатору фамилию Возыки,

Качан вспомнил:               
     - А, тот запальный паренёк! У него получится!

     Миловидов явился в редакцию,  как говорится, без стука. Не был здесь с партийных времён. Взгляд его потускнел, когда увидел стены в паутине, побитые полы, на ладан дышащие оконные рамы. Окна выходили  во двор и нависали над  серым древним зданием типографии. В горкоме гордились сохранившимся здесь полиграфическим прогрессом позапрошлого века с плоскопечатными машинами, ручными прессами немецкого производства. Бойцы пера утверждали, что это те самые пресса, от которых и завязалось всемирное название бумажной прессы.  «Хозяин здесь не гулял!» - подумал мэр. Ему было невдомёк, что скромные редакционные  средства  не располагают к  ремонту. Стол редактора,  доставленный сюда  ещё в давние времена, когда отмечали новоселье, так и стоял на том же месте, у дальней стенки, забитый  газетными полосами, истёртыми корректурой. От него тянулся другой, предназначенный редакционной семье. В кабинете редактора собрался весь творческий состав, Разместились, как понял Миловидов, по установленному рангу. Первым  от редактора с газетными полосами - ответственный секретарь Роман Ильин, дальше - заведующие отделами, а ближе к торцу -  корреспонденты. Газета на трёх печатных листах малого формата выходила пять  раз  в неделю.
      
     Миловидов не исключал вопросов по поводу убийства Вермутова, тем более хорошо знал, Майский, воспитанный  минувшей эпохой, умел действовать  на ретивых подчинённых, а как настроил их сейчас, гадал. Занял стол главного редактора, что-то отметил в своей, обтянутой кожей тетради для заметок. В ожидании новенькой информации и откровенного разговора, перья, обиженные сложившимися обстоятельствами, нагловато заглядывали ему в рот. Не скрывая нехорошей мины за происшедшее, всматривались  в складочки на его лице: как они напрягались-ослаблялись. Мэр, естественно, не догадывался об их цинизме, простым глазом он не замечался. И хотя рот его пребывал  в состоянии устойчивости  сомкнутых губ, всё равно по этим внешним признакам проскальзывала догадка: градоначальник собирается с мыслями. На готовность ушли считанные секунды, они напоминали старт на длинную дистанцию, когда физкультурник, волнуясь, наполняет легкие воздухом перед решительным рывком.

Наконец, Влад Андреевич раскрыл рот, и прозвучало признание, не совсем откровенное, но похожее на восторг:
     - Уютно у вас тут, чёрт возьми!

     Реплика оживила кабинет. Теперь он больше напоминал спортивную арену, где  физкультурники одолевают финишную ленту, ощущая радость победы. Сидящий на противоположном конце стола бойкий на язычок Витёк Мороз из отдела социальных проблем, то ли от избытка чувств, то ли по своей необузданной журналистской невоспитанности, едко заметил:
     - Смотритесь!
     - Свой своему, Виктор Павлович, поневоле брат, - повернулся к нему Миловидов с благодушной, тоже непростой, улыбкой,  он помнил его по очеркам о людях труда, которые в прежние времена мастерски писал Мороз, - чувствую ваш деловой настрой. И это правильно!     Он тут же представил нового руководителя - Луку Романовича Возыку. Кратко рассказал о нём, его бойком характере, хозяйской цепкости и способности «подремонтировать» помещение, предоставил ему слово. Лука Романович говорил немного. Поделился известной мечтой, когда-то заинтересовавшей губернатора. 
     - Совместными усилиями сможем настроить общественное мнение, - сказал открыто, надеясь на поддержку, - возможно, потребуются кой-какие организационные меры.

     - Городу такая  реконструкция придёт на пользу, - тут же поддержал его мэр, - хорошо, что у нас  живут уникальные люди. Директор пляжей Чудинов Макар Петрович предложил целую революцию с укрепления берега. Об этом вы ещё не писали, но, думаю, без внимания не оставите, - он почему-то остановил взгляд на обозревателе экономического отдела Семёне Галке, хорошо его знал. Газетчик симпатизировал команде, писал о ней с восхищением. Галка по-своему расценил внимание Миловидова, подумал, требуется помощь, утвердительно подмигнул:

     - Удачное сочетание инженерии и журналистики!
     - Была бы польза! - не без задней мысли откликнулся Гаррий Тимофеев, в прошлом военный корреспондент, на гражданке добивающий армейские туфли. Мэр знал, решение власти о смене редактора в коллективе поддержали далеко не все. Под то настроение и идея Возыки не произвела ожидаемого действия. Требовались нужные слова, чтобы приблизить  собеседников  к себе:

     - Заместителем оставляем Майского, он в журналистике дока, - с достоинством произнёс Миловидов, будто совершил подвиг, - пытливым глазом окинул лица, устремлённые на него, в надежде увидеть одобрение, но не получилось. Эмоции не проявились.  Тогда он решил разбудить бойцов пера информацией о беседах с губернатором, коснулся дела Игоря Вермутова, сообщив, что пока новостей нет. На ходу гадал, как дальше повернуть разговор, чтобы попасть в яблочко? Вспомнил, что не всё рассказал о планах Чудинова, добавил: предстоит экспертиза его работы. Проектный институт запрашивает большие деньги. Бюджет города финансы на эти цели не планировал.  «Ищем варианты».

     - А как же каменная лестница Межлумяна? – снял очки и вопросительно глянул на мэра Роман Ильин, - она уже бурьяном заросла.    
     Миловидов призадумался. Строил её судоремонтный завод для своих рабочих. Архитектор же проект создавал для всего города. Она, по сути, стала центром отдыха таганрожцев и гостей. Здесь, на лестничных маршах, открылись кафе, корты для игры в настольный теннис, беседки для отдыха. Новые  владельцы предприятий на территории завода, да и сам завод, средств на восстановление и поддержание уникального сооружения не имеют.

     -  Вопрос трудный. Пока не решаемый, - ответил Миловидов, - Ашот Антонович Межлумян – патриот нашего города. Он разработал ещё и проект берегоукрепления, предложил преобразовать склоны  берега в террасы. Эту работу  горком партии одобрил, но  опять же, довести её до логического конца мы не смогли. Требовались непомерные затраты. Ведь часть строений пришлось бы ликвидировать. Предоставить людям жильё и так далее. В этом плане, на мой взгляд, проект Чудинова более практичен. Помимо заметного увеличения рабочих мест, он предусматривает даже  рыбодобычу.
 
     Неожиданно поднялся Мороз. Задал, казалось бы, традиционный вопрос:
     - Головная боль города – зима. Вы – человек бывалый, поделитесь, что намечается, чтобы холода не свалились на нашу голову?
 
     Миловидов в душе поблагодарил его и бодро отрапортовал, что экономисты и снабженцы работают в одной упряжке. 
     - Складывается впечатление, что теплоснабжение улетает в небеса, - присоединился к Морозу Гарий  Тимофеев, - раньше имелись районные котельные, теперь их ликвидировали. Чего ждать? 
 
     Тут мэр удивил собеседников длинным монологом. Его  прямо прорвало: заговорил о кладоискателях. Газетчики подрёмывали, дожидаясь, когда закончится непонятная речивость и прольётся информация, пригодная для размышлений. Говорил мэр  неторопливо: 
     - Теперь кладоискатели жизненные потребности берут в свои руки.

     Эту увертюру  к началу счастливой жизни я бы назвал
«Благополучие». 
          - Музыка – наш компас земной! - оценил его признание Мороз, разбудив засыпающий кабинет. Не обращая внимания, Миловидов продолжал:
          - Тяжмаш продал свою котельную предпринимателю.
          - Это известно, -  заметил Тимофеев, - раньше она, помимо цехов, обслуживала жилой район. 
          - Вот видите, вы всё знаете, - Миловидов налил в стакан воды, сделал небольшой глоток, -  крупные предприятия, в частности, и тяжмашевцы, задались вопросом, а немного ли тратим на виды энергии. Когда разобрались, оказалось шестьдесят процентов тарифа уходит на оплату потерь в виде закупки кабелей, столбов, ремонта сетей и воровство. Они нашли клад.   
     - Здорово! – воскликнул Семён Галка, глянул на товарищей, надеясь  на поддержку.
 
     - В стране появились компании, производящие мини теплоэлектростанции, - продолжал мэр, - они поднимут коэффициент полезного действия.
     - А город способен на такой подвиг? – не утерпел Тимофеев.
     - У города старая болезнь - отсутствием денег, - вздохнул мэр. Он традиционно вздыхал, когда о них заходила речь.
     - Письма на эту тему получаем, - Тимофеев высказал опасение, как бы частная котельная не оставила без тепла жилые районы.    
     - Где страх, там и крах! - подбодрил его Миловидов, - вы, наверняка, заметили, наша команда добивается повышения  бюджетной  дисциплины, - перевернул пластинку и намеренно сделал паузу для вопросов. Они  не последовали. Что уж говорить: давно известно, бюджет - всему голова. Поэтому сам на него и ответил, повторив ориентир губернатора.

     - Трудности, товарищи, никто не отменял, - взял лежащий на столе заточенный карандаш, покрутил, кивнул на него, - мы сидим на острие такого предмета. Но это не значит, что жизнь заканчивается. У них, - он  махнул рукой в сторону области, - разработана стратегия инвестиционной привлекательности. Она поможет. 
     Поднял руку Галка, мэр кивнул. Семён изложил свой вопрос неторопливо, видимо, думая. По его приспущенным штанам, закатанным рукавам рубашки, и шариковой ручке, застрявшей между пальцами, можно было понять, что ему очень хочется показать себя бойким газетчиком:

     - А каким фокусом добьётесь результата, если  городская управа живёт не по средствам.
     - Не по средствам мы не живём, - ласково поправил его мэр, - расходование прибыли по собственному усмотрению возможно только после расчетов c  бюджетом  по налогам и целевым сборам. Это аксиома. Мы задумали создать благотворительный Фонд, который будет не только собирать пожертвования, но и сам зарабатывать, чтобы помогать городу.

     - Господа! – встрепенулся Мороз, - в древние времена  налоги и оброки погашали медом, куницами. Прекрасная традиция!
     - Машинами, дачами, путёвками за границу? - воркующим голосом добавил Тимофеев.
     - Разве плохо, если бы у нас сложились эквивалентные  деньги, скажем,  серебром? – похохатывая, не унимался  Мороз.
     - Ты бы ещё вспомнил гривны, резаны, -   Семён, подчеркнув, что он в теме, - конечно, огорчительно, что не все  платят налоги.
 
     Миловидов переваривал перепалку, догадываясь, что его доводы воспринимаются не без иронии, что Майский, вероятнее всего,  всё-таки поработал с людьми,  уловил удачный момент: 
     - Немаловажно  привлечение инвесторов. В помощь им закладываем средства на подключения их предприятий к инженерной и транспортной инфраструктур.
         - Какие? - раскрыл рот Галка, присевший на своё место. Мэр пригладил кудрявый волос и по-свойски  подмигнул:
         - Берём кредиты в расчёте на новые заводы и фабрики, которые покроют наши долги налогами.
         - Длинная песня, - снова полез не в свою тарелку Мороз, - суды, как и судебные приставы, завалены делами по неуплате налогов и возврату долгов. Миллионы улетают мимо городской казны.
     -  Ждём от вас помощи! - с надеждой глянул на него мэр, - посудите сами. Не укомплектована налоговая служба. Зарплаты - мизер,  премиальные выплаты урезаны. У судебных приставов та же картина. Эти обстоятельства наводят на   тяжёлые мысли.

     - Откупаются?! – не сдержал ядовитости тот же Мороз.
     - Вы обладаете силой, - ожил мэр, - смотрите, только один  фельетон Игоря Вермутова «Весёлое болото», что натворил в  городе! - Влад Андреевич не кривил душой, фельетон, действительно, довёл его до расстройства нервной системы, попросил, - работайте в контакте с администрацией!

     - Ваш заместитель Ольгинский ругает нас за  фоторепортажи  о бесхозяйственности, - пожаловался  фотокор Смырный, бывший борец классического стиля с фотоаппаратом на широкой груди. Его мощный вид явно противоречил возмущению, которое  никак не вписывалось в образ,  - у вас, как в басне Крылова про лебедя, рака и щуку, - замечание явно выбивалось за рамки задуманной беседы. Но Миловидов  выход нашёл:
     - Тогда критика приводила к обидным выводам, их не назовёшь событием из ряда вон выходящим, ведь пресса в минувшие времена была под началом одной партии. Партия нацеливала, направляла, призывала к исполнению. Хотя, нередко, советы её походили на огонёк, который вспыхивал и вмиг угасал. Нынешняя власть притирается к новому своему качеству. Поэтому, мягко говоря, так получается. При той, рабоче-крестьянской, нацеливали на  борьбу с пережитками прошлого.  Упущения не трудно отрегулировать, - пообещал он. Потом сел на своего конька - поделился идеей возрождения месячников типа «Экологического апреля». У него прибавилось оптимизма, когда заговорил о своей мечте превратить Таганрог в туристическую Мекку, Венецию, с каналами, красивыми скверами и площадями. Тут же напомнил о Генеральном плане развития города,  о роли  инфраструктур. Бодро излагал засевшие в нём идеи. Но народ стойко молчал. Тогда попробовал другой ход - стал сетовать на малую протяженность магистральных улиц, проездов, набережных в то время, как,  по мнению учёных, уровень автомобилизации населения в городе значительно увеличился  и продолжает расти.

     - Предстоит построить тысячи машино-мест хранения автомобилей, где сможем поднять четырёх-пятиэтажные гаражи-стоянки. Для этих целей  ищем свободные территории, - мечтательно сказал и передохнул.
     - Фантастика! – посочувствовал Мороз, он знал, таким намерениям место на бумаге, не удержался  спросить, - где же найдёте территорию в сто гектаров, когда всё продано!
 
     Миловидов ответил загадочным словом «думаем», посчитав, что  наконец-то его новость достигла цели, и перешёл к проекту строительства международного торгового порта  в устье реки Миус.
    - Красивая сказка! – погасил его мечтания Тимофеев, - уже пытались, но у города кишка тонка. Надеялись на Москву. Она набрала в рот воды. У области - свои заморочки.

     Тут Мороз выдал каверзный вопрос:
     - Команда ваша, желая чего-то хорошего, в спешке закладывает ошибки, они потом оборачиваются городу боком!  Вы это учитываете?
     - Если с таким настроением рассматривать наши планы,  удобнее всего сидеть на печи и припухать! – мэр не скрыл огорчения, - всё даётся страданиями!
 
     И вдруг его посетила догадка, вопрос, ни более, чем намёк на несостоятельность команды. Ещё одна неожиданная реплика, как говорится, из тыла, окончательно подтвердила это. Её выдала Мила Семёновна Долгорукова, чуть ли не первая леди  местной журналистики. В газете  она появилась до перестройки. Приехала из какого-то далёкого уральского городка. В советское время работала в партийном отделе. Ценилась тем, что в ответ на принимаемые Центром партийные постановления,  готовила материалы, свидетельствующие о том, что в городе многое уже давно выполняется. Факты  высасывала из пальца, а в большей части, подтасовывала так, что комар носа не подточит. Складывалось впечатление, что Таганрог опережает время. Материалы отмечались на редакционных летучках, цеплялись на «Золотой гвоздь». Горком партии публикации ценил  и  хвалил.  Долгоруковой даже  присвоили звание заслуженной работницы культуры республики.  Майский знал, зрелости в такой похвальбе, не было и быть не могло, но приходилось мириться. К новым правителям  города Долгорукова  легко приспособилась.   А вот вопрос задала неожиданно тонкий:
 
     - Нам пишут, асфальтовый завод якобы купил ваш близкий товарищ Хвостиков. Это правда?
     По городу уже ходили слухи о туманной  сделке,  Миловидов никак не ожидал каверзы, однако тут же нашёлся:
     - Надо побыстрей освобождаться от муниципальной собственности, - повернулся в сторону нового редактора, - вот тема для газеты, - и, подтверждая правильность действий своей администрации, добавил, - кстати, это ещё один источник пополнения бюджета, - тут же провозгласил прошлый партийной лозунг: «наступательное движение к новым целям».
    
     Несмотря на сомнения, Миловидову всё-таки казалось, что каждое его слово впитывается, подобно чернилам в промокашку. Разговор затянулся на полтора часа. Газетчиков поражала уверенность градоначальника в правоте.  А Виктор Мороз, вслед  Возыки, провожавшего мэра,  колко уточнил:
     - Одна боль уменьшает другую!
     - Какой ты умный! - возмутилась, Мила    Долгорукова, она наблюдала за процессией. Он окинул её взглядом с ног до головы, будто впервые видел,  уточнил:
     - Это не моё. Это  Чехов Антон Павлович советовал наступить на хвост кошке, у которой болят зубы.
     -  И что?

     Газетчики дружно заржали:
     - Ей станет легче! 
     Они поняли: команда перемен, подобно незрячему, палкой простукивает дорогу  к  светлой мечте.
 
III

     Редакционные перемены навеяли молву, которая поплыла по весям. Правда, шептуны умалчивали причины, скорее, о них просто не знали, а газетчиков более всего угнетал непрофессионализм нового Главного. Как бы Ольгинский не вдыхал через Луку в газету свою волю, без самих бойцов пера на успех рассчитывать было бесполезно.  К тому же,   новый Ред  ещё и не с той ноги  ступил на редакционный порог. С прежней службы притащил стандартную установку не отлучаться  от стола, отчитываться за каждый шаг. Ввёл журнал учёта прихода на работу, ухода на задания. Личные контакты с людьми считал болтовнёй без пользы. Свобода бойцов пера была нарушена.  Своё кипение они теперь охлаждали под лестницей запасного выхода из редакции. Там, в тихой заводи, разгорались споры на разные темы. В отделы они летали перекати-полем, вольно гуляющем  и больно колющим. Встреча с мэром и приказ Возыки отправить в кладовку портрет Игоря Вермутова  вызвали  волнение. При Майском портрету  определили место над редакторским столом, с дальним прицелом, чтобы напоминал о порядочности и самоотверженности  журналистики. Правда, не все так думали. Несогласие выражал  Семён Галка. Он существовал по-своему принципу - забирался  в скорлупу  и  высовывался, подобно черепахе, только тогда, когда требовалось подзаправиться. Приспособился строить благополучие за счёт городских промахов.  В народе говорят: тот, кто ничего не делает, тот не совершает ошибок.  Ошибки, попавшие к Галке, за молчок предполагали  гонорар.  Наловчился  пугать руководителей муниципальных предприятий. Лез на рабочие совещания, как мышь. Там велись разговоры  о мерах по устранению недоработок.
     Он выдавал их за сенсацию. Разгорался скандал. Чиновники просили Главного усмирить «этого дурня». Майский  требовал не скатываться до пронырливой твари, которая тянется ко всему, что попадает на нюх.
 
     После встречи с мэром  Галка в курилке дожидался приятелей. Тощим задом тёрся на  перилах старой балюстрады. неуклюже пошатывался, балансируя, чтобы не свалиться. Товарищи придумали ему имя «писун», по определению строчкогонства. Когда собрались курильщики,  с пеной у рта принялся доказывал, что приказ Лука издал «по делу», что кабинет редактора не поминальный зал. Дотошный  Витёк Мороз,  долговязый и длиннорукий Мишка Смырный и бывший журналюга,  а теперь вахтёр-пенсионер  дедушка Клим Ефремович Горев, томясь, дожидались окончания словесного блуда писуна.  Наконец, у Мороза иссякло терпение, он остановил его, подчёркивая букву «т»:

     - Твоя пес;;тня, восхищает до дури. Убрать портрет погибшего, это что?
     В знак солидарности Смырный пожал Морозу руку:      
     - Сёмке говори, не говори, всё без толку.

     Галка поняв, поддержки не получил, однако  не умолкал. Напомнил, что Возыка пришёл не с пустыми руками, призвал помочь ему.
     - Мы пахали! - подкрутил свои казачьи усы кончиками кверху Клим Ефремович. -  Построить систему водоснабжения жилых районов с моря, как он предлагает, заманчиво. Но что такая вода будет стоить?

     - Предприниматели помогут, - нашёлся Галка.
     - Больных энтузиазмом нынче нет, - охладил его пыл Мороз, - они все померли.
 
     Лестница под Галкой затряслась,  то ли от сухости, то ли от злости.    
     - А Крымский мост? – схватился он за спасительную соломинку. Мороз кивнул на облачко дыма, зацепившееся за чёрную паутину на стенке:
     -  Умники витают вон там!

     Дедушка Горев, шутя прилепил свою сигарету к подошве Сёмкиного ботинка:
     - Он у нас мудрый. Хватается за то, что есть, да ещё заглядывает на то, чего нет.

     Перепалку  прервал  появившийся Саша Богачкин, обозреватель по культуре. Он говорил  по-московски - с твёрдым  «г». Тонкими губами сосал «Малбору», глазами поблескивал:
     - Не из дятлов ли Возыка? Их стук слышен далеко. Ольгинскому надо всё знать о нас, хотя и трындит о независимости, - приподнял кверху палец, обозначив значимость вопроса.
     - По ком стучать?  – промурлыкал Галка.
    - По микроскопу, который всё видит! – не сдержался Богачкин.

    Галка перебрался на крутящейся стул со свёрнутой спинкой, тот оказался неисправным, подломился, еле удержался. Остерегаясь реакции приятелей, шепнул Морозу: «Надо знать, о чём писать», надеясь, что Витёк  защитит, он часто жалел его.
     - Каждый зайчик по-своему скачет, - хихикнул Богачкин.
     - Говорим про одно, - обиделся Галка, -  а ты про зайцев.

    Богачкин костяшкой пальца постучал по его голове:
         - Помнишь, в «Служебном романе» мымра уверяла, что люди появляются на свет с должностями и окладами согласно штатному расписанию. Так и Ольгинский с командой перемен! Нашли забаву  закрывать рты! - вытащил носовой платок,  расправил и снова сунул в карман, видимо, нервы подводили.
 
      Убитый таким откровением, Галка  попросил:
      - Ладно вам! Хочется покоя. 
      - Покой нам только снится, - ответил ему старик Горев, - власти     меняются, а мы остаёмся, вот она – наша запятая.

     Увидев приближающуюся новую секретаршу Верочку с бумажкой в руках, прижал к губам палец, мол, молчок, неизвестно, что у неё на уме. Верочка подходила, звонко перестукивая каблучками и демонстрируя очаровательные бёдра. Видимо, понимала мужской интерес.
      - Вы мне и нужны, - подошла к Роме Ильину, он уже полчаса курил, слушал пустую болтовню, протянула бумажку.
     - Из прокуратуры. Просили дать в газету.
Рома пробежал текст, громко закашлял:    
     - Живая тема, мужики! Городской суд   приговорил  директора управляющей компании «Тепло» гражданина К. к тюрьме.

     Очки ответственного секретаря метались, точно заведённая игрушка.
     - Сладкий пирог! – потянулся к Роме Мороз, чтобы самому прочитать заманчивую новость, - сбываются фельетоны Игорька Вермутова. Фамилию Пецы Косова запаковали в букву «К».
     - На летучку! - на ходу  позвала Верочка, с форсом закрутив юрким задом. Смырный шаловливо, по-спортивному,  глянул ей вслед:
     - Ребята, что творится!
     - Знает себе цену, заметил Рома Ильин, думая о новости и Верочке. Курильщики выплывали за ней из сизого тумана, унося  восхищение, приправленное запахом  горелого молока…

Глава XIII

Странный спутник

I
     Миловидов ни как не мог отойти от встречи с журналистами. Решил поговорить  с Ольгинским.  Но  смотрел на него с некоторым недоумением.
     - Шуточками уходишь  от  главного. Конкретной экономикой  совсем не  занимаешься? – упрекнул его.
     Ольгинский насторожился:
     - Нам грех засухариваться!
     Миловидов  рассказал ему о встрече с журналистами:
     - Они всё видят и правильно оценивают. Не во всём верят, - подошёл к книжному шкафу, нашёл папку с металлическими пружинками,  - давно брал в руки перспективный план развития города? -  Ольгинский  удивлённо смотрел на него, гадал, какую ещё занозину приготовил для него: 
     - А что?

     Миловидов уколол:
     - Знаешь ведь, почему интересуюсь?
     - Вы всё знаете! - на «вы» ответил обиженный  Степан Викторович.
     - По сути, ни одно мероприятие не выполняется.
     Ольгинскому показалось, что ангел повис на дереве и через балкон слушает их разговор, осторожно прошептал:
     - Что-то делается!
 
     Миловидов перебирал на столе вырезки из  газет, озабочено глянул на него:
     - Фельетон Вермутова помнишь о компании Петра Косова ? 
     - Намолол чёрте чего! - Ольгинский не понимал, что он ищет.
     - Не скажи! - не согласился, наконец, нашёл то, что искал. - Кому надо, разобраться, уже разбираются, - развернул газету, положил перед собой, - вот фельетон Вермутова. Написан давно, а актуален.  Он пишет, унитарные предприятия тянутся не в ту степь. Мы им отдали всё, что у нас есть. Дерзайте, А они?!
     - В чём-то ты, конечно, прав, - Ольгинский приблизился к нему, - поставлю задачу!
     - Ставить мы научились, - Миловидов отодвинул от себя папку, - а чтобы работу держать на виду – другое дело! Возьми этот фельетон и внимательно его проштудируй.

     - Вообще-то хозяйство, о котором говоришь, вотчина Смешнова, - попытался отмахнуться  Ольгинский, задвинул в стол  стул, на котором сидел, намерился уходить.
     - Постой! - остановил его Миловидов, подошёл к решётке, защищавшей батареи, положил руку, - уже конец октября, у нас не топят, - это как понимать? Если по твоему рассуждать, первому заместителю Главы города по экономике, кроме как собирать цифирь, заняться нечем?
 
     - Заниматься приходится всем, - Ольгинский присел на край стола, приготовленного завхозом для замены, - с налоговой разбираюсь. Судебных приставов гоняю, они, хотя нам и не подчинены, но требую. 
     - Дело не в отчётах. Результата не видно, - Миловидов, наконец, папку положил в книжный шкаф, - судебная возня вокруг «Тепла» тебя не тревожит?
    - Косов собирал деньги, чтобы решать проблемы жильцов, - защитил его Ольгинский.

    - У меня мнение другое.  Не погрели ли ребята ручки? - Влад Андреевич  пристально глянул на Ольгинского.
    -  Всё на контроле! - Степан Викторович  намерился уходить. Мэр притормозил его за плечо:
          - Живём в тумане. В городе творятся делишки, а  мы о них ничего не знаем. Кстати, твои земельные хлопоты, минуя конкурсы, знаешь, чем попахивают? – Миловидов дал понять, что имеет тревожную информацию.  Ольгинский торопливо приоткрыл дверь, заглянул в приёмную, не стоит ли кто в очередь, отшутился:
     - Запах - спутник жизни!  К нему надо привыкать, - рассказал о своём контакте с новым заместителем министра жилищно-коммунального хозяйства областного правительства Парфёном Иннокентьевичем Силизиади. При встрече тот  попросил выделить землицу:

     - Моя детвора посчитала,  в твоём городе нет приличных ресторанов. Чуешь, о чём?
     - Если речь идёт об интересах города, - чую! -  бойко ответил Степан Викторович. Дети  Силизиади получили землю. Город тоже не остался обиженным, ему вне плана завод-изготовитель поставил три снегоуборочных машины.
     - С начальством надо дружить! – победоносно  провозглашал Ольгинский.
     - Боюсь, как бы тебе вместе со Смешновым  не пришлось  осваивать тот воздух, к которому, говоришь, надо привыкнуть. Брось идиотские штучки! – Миловидов не подал руки, отвернулся.
     - Подозрительность – нам не помощник, - на ходу  оправдывался  Степан Викторович.
     - Давай работать, а не мудрить! - уже настойчиво потребовал Миловидов.

        В ту революцию едкую улыбку вызывали некоторые городские проблемы -  от процедуры избрания мэра, депутатов городской думы, часть которых оказалась на скамье подсудимых, до кроткого пощипывания бюджета. Выживали, как могли.  Приспосабливались!

       Уважаемый в городе пенсионер вроде бы задумал хорошее дело – организовать выпуск журнала под интригующим названием «Таганрог: вчера и сегодня».  Дотошные краеведы, литераторы, журналисты, просто очевидцы и любители словесности, активно наполняли издание своими материалами  о событиях прошедших и сегодняшних.

        Из бюджета города выкроили  даже небольшие деньги, чтобы оплачивать печать альманаха. Тираж составлял пятьсот экземпляров, Подчинённые  Чернухан  из управления культуры выход каждого номера сопровождали  солидной организаторской вознёй. Она чем-то напоминала плохо подготовленные партийные собрания из прошлой жизни, когда есть что сказать, а говорят в основном хвалебные оды.

Мероприятие называлось презентацией. В жизни она предназначена для рекламы товара и зазывания потребителя.  Штатные ораторы  горячо смаковали очередной выпуск. В переводе на бытовой язык, кропотливая работа энтузиастов всесторонне рассказывать о жизни города, сводилась к скромному желанию  главного редактора- пенсионера  заработать немножко денежек себе. Для пущей важности создали редколлегию как бы из авторитетных чиновников областного и городского масштаба. Имена держали  для поднятия авторитета издания. На  самом же деле эти лица никакого участия в выпуске журнала  не принимали, да и активности не проявляли. Никто не задумывался, для кого и для чего возня. До массового читателя товар не доходил. Пустота заполнялась пустотой, главное, и об этом никто не задумывался.

    Проводив Ольгинского, Миловидов взял в руки перспективный план развития города. Вчитывался в благозвучный текст учёных и ему яснее становились их размашистые устремления. Они классно выдавали желаемое за действительное, полагая, что российский мир уже перевернулся и муниципальные образования напитаны до отвала оздоровлением.  Мечтания учёных, вызвали у Миловидова горестное разочарование и любопытство, сколько надо ещё вычерпать из баркаса города воды, чтобы удержать его наплаву. Попутно вспомнились разговоры с мэрами других городов. Они боязливо поминали власти и депутатов за умение гонять по кругу бюджетные деньги на конкурсы, различные программы, более похожие на детские игры.
 Глава XIV

Хижина дяди Тома

I
     В конце сентября на город набросился ураган. Свирепствовал несколько суток. Валял деревья, поднимал сор, гнилой металл, колючие  ветки, которые рвали одежду, редким прохожим швырял в лицо песок. Моросящие небеса превратили видимое и невидимое в кисельную массу. Небоскрёбы, пятиэтажки и все остальные - мазанки, саманные, кирпичные дома дрожали, как измождённые невольники. Изредка попадались автомобили, более похожие на размалёванные чучела со слепыми смотровыми окнами. Дворники, с визгом, по скользкому стёклу раздвигали трассу. На обочинах в земное месиво с деревьев крупными горошинами скатывались слёзы. Небо несло тревогу в души людей.

     О грядущих событиях просигналило городское радио. Мэр Миловидов обратился к населению с просьбой противостоять силам небесным, а старикам и детям далеко от дома не отрываться. Его речь транслировали каждый час. Вырубили свет. К ночи ещё больше разверзлось. Тревожный гул моря долетал до близлежащих домов, в квартирах дрожали люди и мебель. Ощущалось приближение конца света.
 
     Более трех веков гуляют ветры над Таганрогом. Они по сей день сохранили древние имена. Старожилы тёплый и влажный западный - называют бунентом. Он приносит пасмурную хмарь. Во всем иной - восточный левант. А еще нередко напоминают о себе сухой азовец и морской нагонный - гарбий. Самым опасным - рыбаки считают бору. Он высоченной волной способен  вышвырнуть на берег не только легкую рыбачью фелюгу, но и солидную  шхуну.

     Особенной атаке подверглись, брошенные в жертву, хрупкие берега залива и пляжи. Они таяли под напором бушующего  девятого  вала. Он разносил  в щепки катера, лодки, яхты. Ещё с б'ольшим ожесточением  поднимал мостики, грибки, кабинки, лежаки, спортивные комплексы, крутил с ними немыслимые пируэты. Прилив  двинулся к домам на Ремесленной улице, чтобы навести там свой порядок. И хотя строились они на высоких фундаментах, на этот раз людская мудрость не стала преградой.

     Настасьин дом стоял на берегу моря. До войны его использовали под  плавсредства  рыбной секции одного из заводов. На второй этаж забрасывали запчасти, сети и всякую морскую утварь, связанную с  рыбным промыслом. Позже нашли другое применение – складировали  инвентарь для праздничных демонстраций: транспаранты, флаги, портреты вождей, тележки, всякую мелкую бутафорию, текстиль, краски и иное богатство праздников страны. А уж после войны, когда стали возвращаться из эвакуации семьи, о домике у моря вспомнили и посрочному перестроили его в жильё «для временного проживания». Городские власти многие годы обещали переселить жильцов в дома  покомфортнее, но их посулы так и остались на словах, добрались лишь до удобств – воде и газу. Народ за такую щедрость бесконечно благодарил начальство, хотя ещё многое требовалось для полного счастья. Уже и  очередное поколение успело вырасти, а он как был, так и оставался «для временного». Жильцы называли свой дом «хижиной дяди Тома». Благо, командовал жилищно-коммунальной службой  Том Силыч Добрыничев. Ещё тот чиновник, носившийся в облаках видимой строгости и принципиальности, с вечным портфелем под мышкой. Народ он замечал иногда. Главное - доложить, отрапортовать, поставить в известность…

     Людскому проживанию сопутствовали и плюсы. В теплое время года на берег приходила благодать. Народ устремлялся на пляж, устроенный энтузиастами. Соорудили волейбольную площадку. Сеток для игры в продаже тогда не имелось, работяги натаскали с завода прорезиненного сорочка, из него и сплели. Игры вызывали горячий восторг и желание пацанов научиться волейболу.

     Настасью и Дениса не тревожили громы небесные. Они в тепле, на диване, слушали по радио  обращение мэра Миловидова к населению. Как ни странно, мрачная погода несла  в их семью волнующее ожидание божьего подарка. Настасья ходила с видимой уже невооружённым глазом  беременностью. А это для счастья – другая жизнь со своими загадками. Такие события  возрождают  не только настроение, но и здоровье. Они уводили Дениса от мук, придавали терпения и стойкости. Учащённое биение сердца жены вызывало желание беспрерывно  тискать её, как при первой близости, когда рукам даётся полная  свобода.

- Ты сводишь меня с ума! –  он поглаживал её лицо, руки, плечи, тугие груди,     - твои волосы такие душистые, не оторвёшься, - задыхался восторгом.
      - А как там с животиком? – забываясь, светилась она. Он осторожно притрагивался к нему, словно боялся, что ускользнёт, целовал, прислонялся ухом и переполненный  новым  чувством,  соображал, как яснее признаться в своём изумлении ею, -  ты у меня очень любимая.

     Настасья  держалась на другой волне. От его признаний ей хотелось кричать и просить помощи, перед ней возникал  образ другого  человека из сказочного города,  наверное, любящего свою жену и живущего своим семейным счастьем; понимая безысходность, она не сопротивлялась, а даже внушала себе, что получает удовольствие от немыслимой  сумятицы, делая  вид, что озарена и отвечает мужу тем же.

     А ураган рвался в окно. Настя глянула во двор. Стон дерева, когда-то ими посаженного,  доносился и просил о помощи.
       - Смотри, что творится! – поразилась она, - ветер расколол нашу акацию,   вот-вот вырвет с корнем.
    От этой  новости у Дениса упал голос:
       - И вырвет! Слышишь, крыша громыхает. Ужас!

   Неистовые порывы  гулко гнули  и ломали  металл.
       - Жёлоб на нашем углу на тонком издыхании, - наивно продолжала она, не понимая, что выводят мужа из себя. Её слова вызывали у него стыдливость за то, что не  в силах что-то предпринять.
       - Достали! – точно в забытье, не выдержал он, - скоро и хибара загремит под фанфары.
       - Новую дадут, - Настя, усмехнулась, поправила подушку, надеясь уложить его.
       - Догонят и ещё раз дадут, - Денис решительно вскочил, принялся надевать чехол на больную ногу, он сопротивлялся - скручивался, наконец, сунул её в  протез, который вздохнул и замер, ожидая дальнейших команд. Денис поправил сбившиеся шаровары, решительно зашагал  к платяному шкафу.   
        - Тебе бы только не лежать! – обиделась она, зная, в такой обстановке его  не остановить.
        - Так и будем? - с обидой нашёл куртку, натянул на голову вязанку, - пойду. Мужиков в доме, Андрюха, да я. Парень там уродуется, а мы, видите ли, лежим, ждём с моря погоды. Нет!

     Настя  подбежала к двери, спиной заслонила её:
        - Не пущу!
        - Не надо! - отодвинул он жену, - мы так не договаривались.
        - Какой договор? – вцепилась она. – Что творишь, нарушитель постельного режима. Я  - с  тобой! 
         - Это уже перебор, - он бережно отвёл её и усадил на диван, - в нашем положении, надо советоваться с ним, -  кивнул на животик, - я на минуточку.
         - Вязанку сними! Там же жуть небесная, – не узнала она своего потерянного голоса, -  надень фуражку!

         На лестничной клетке Денис столкнулся с Наташей, многодетной соседкой с первого этажа.  Детвора  стайкой плелась за ней. 
         - Случилось что? -  притормозил он. Она грустно опустила глаза.
         - Весь пол под воду ушёл, - за  неё ответил старший сын Антон.
         - Идите к нам, согреетесь, - Денис застучал каблуками вниз по лестничному маршу. Заглянул в кладовку под лестницей. Нашёл молоток, пассатижы, проволоку. Кинулся к двери. Надавил рукой, не поддалась. Будто снаружи, кто-то припёр.  «Номер!» - подумал. Ударил плечом - как на ключе. Тогда собрался с духом и, разбежавшись, толкнул всем телом. На этот раз она слегка скрипнула, и он успел воткнуть молоток между порожком и самой дверью. «Что дальше?», - подумал, напрягаясь. «Надо поймать момент, когда ослабнет ветер!».  За дверью шумно кололись стёкла,  трескались ветки  и падали сами деревья. Одно тяжело угодило прямо по  дому. Судорога пробежала по лестничным маршам. «Акация, - догадался он. Прошло несколько минут. Попробовал расшатать молоток. Куда там! «Может попытаться выбраться через окно из Наташиной квартиры? Их же подтопило», - вспомнил он.
 
         И вдруг раздался сухой хлопок - тугая дверь вырвалась наружу. Денис успел выскочить. Ветряной дьявол сразу  уложил его прямо в лужу. Поверженный, он на четвереньках дополз до порога. Только намерился подняться, как парадное чудище снова сбило с ног. От боли и слабости потерял сознание. Несколько минут безучастно принимал тяжёлые удары. Потом попытался подняться, но очередной удар опять свалил. В ушах свистел ветер. Всё померкло. 
         Пока Денис принимал удары, с другой стороны дома двигался Андрей. Гонял лучом фонарика по стене, чтобы не попасть под расходившийся желоб. Довольно легко ему  удалось его сдёрнуть. Теперь  другая оглобля болталась у парадного входа. Он увидел вылетевшего из дома Дениса, успел возмутиться:
         - Неймётся? 

         Ему показалось, что он ответил:
         - Сподручнее.
         -  Не спеши, - нервно засмеялся Андрей, - жестянку ещё надо поймать. Да поосторожнее, а то и по голове сыграет.      
             Денис молчал. Андрей повёл фонариком  и увидел его,  лежащим  на площадке.
            
Дверь яростно била по нему.
             - Ден-я-я-я! – истошно закричал он. Нашёл толстую  ветку, ногой вбил её в щель между полом и дверью, так что теперь  зловеще дрожала только верхняя часть её. Осветил Дениса. Он в грязи и крови тяжело дышал. Андрей  опустился на колени, побил его по ледяным щекам.  Денис пришёл в себя, прикрыл  от света рукой глаза и  потряс головой:
              - Угораздило!
 
         Попробовал встать. Андрей подставил локоть.
              - Посвети, где-то фуражка, - попросил и оправдался, -  не успел отползти.
        Выбрались на площадку. Ветер рвал лицо, бросал в глаза колкую морось. Денис повернулся боком, широко расставил ноги и поднял над головой руки
             - Лететь собрался?-  в пространство спросил  Андрей.
    - Жду, когда жестянка  попадёт в руки,  - крикнул Денис, понимая, что всё не так просто, как кажется.
     - Жди, жди! - Андрей отбежал в сторону, чтобы не попасть под удар ливнёвки
которая висела на волоске и билась из последних сил.      
             - Давай петлю набросим, - предложил Денис, приблизившись  к нему.
             - Сорвёт! -  не согласился Андрей, отбегая ещё дальше. – Берегись!

        И действительно, очередная жестянка пролетела мимо, с грохотом ударилась об асфальт и покатилась  вглубь двора.
          - Поработали! – разочарованно махнул он рукой.
     - Давай  на мансарду махнём! – предложил  Денис, - как бы крышу не унесло, а там теплица.
     - Теперь точно не сорвёт, - успокоил Андрей, - акация придавила.
     - Так хлопает же…- Денис не успел закончить фразу, как кровля с грохотом улетела к близлежащим  домам.
     - Прячемся! - рванулся в подъезд Андрей.  С Дениса текла вода. Впрочем, какая она в темноте, можно было только догадываться. Волосы кровью присохли ко лбу. Он пошатывался.

     - Иди, ополоснись! -  посоветовал Андрей, - тебе, Деня, на печи бока греть,  а ты хорохоришься, - не сдержался он, рукавом  своей куртки стал чистить Дениса, - крыша улетела, теперь вода хлынет нам на головы.
      - Там же два рулона плёнки. Забыл что ли?  - напомнил он. Андрей крупным шагом, через две ступеньки, направился  наверх.
     - Подожди?! – попросил Денис, - в две руки быстрей.
     - Как знаешь!
 
     Раздетая двухскатная крыша по-стариковски кряхтела. Теплица из строганных реек, слоями обвязанных целлофановой плёнкой, напоминала нищего, которого распотрошили и  лохмотья  которого хлюпали в тёмноту. На верхних рейках жалко мотались металлические  отражатели  с  разбитыми лампами. Андрей осветил хозяйство, оценивая разруху. Шкаф с документацией и рабочей одеждой в углу теплицы упал прямо на остатки удобрения, подготовленного для работы. Их ветром разнесло по полу. Растительность на шпалерах исчезла, остались жалкие стебельки. Несколько огурцов и помидоров, оторванные от стеблей, лежали, как раненные на поле схватки. Денис нашёл рулон плёнки, ногой подкатил  к  краю теплицы:
 
     - Давай раскатывать. Один конец подгоним под шкаф, а потом …
     - Что потом? – опустил луч света на целлофан Андрей. Его отвлекла возня  в углу теплицы. Там что-то жалобно просило помощи. Он фонарика поискал страдальца:
     - Мурзюшка! – узнал домашнего любимца, Опустился  на колени, взял в руки дрожащего котёнка,  погладил, возвратил на место:
     - Потерпи немного, заберём, - со скупым отчаянием сказал, - столько труда вложили в теплицу  и всё насмарку.

     - Значит так, - решил Денис, - ты  гони рулон, а я за тобой переворачиваю ящики с удобрениями. Поднять, не подниму, они длинные, а свалить…- шквал ветра унёс его последние слова. Но Андрей догадался, что он хотел сказать и согласился:
     - От центра пойдём к краю.

     Денис попробовал приподнять лоток. Не поддавался.  Андрей схватился за низ. 
     - Оставь эти заботы мне, - с обидой попросил Денис, -  Я всё-таки спортсмен.
     - Бывший, - уточнил Андрей, он был маленьким, худеньким и прозрачным. Денис присел, упёрся ногами в пол, оторвал злополучный ящик. Жидковатые  удобрения расползлись по плёнке. Довольный удачей, он облегчённо вздохнул. Но дальше возникли сложности. Специальная земля, развеянная по всей теплице, мешала плотно укладывать полотно. Приходилось собирать её и набрасывать  поверх плёнки. Так прошли несколько метров.
     - Аккурат, над твоей хатой, - торжествующе заявил он.
     - Если бы не детвора Натальи, - с сожалением перешёл к очередным лоткам Денис, -  старикам Портновым надо бы помочь. А то они совсем беспомощные. Давай попробуем раскатать ещё один на всю длину. Здесь укрепим, и к ним.

    Андрей освободил часть, однако плёнка вздыбилась и затрепетала над головами.
    - Держи покрепче! – Денис кинулся тянуть её на себя. Она выскальзывала из рук с хлопками, похожими на выстрелы.  Чтобы  хоть как-то удержать, замотался в  неё.
     - Чудеса! – прошептал, чувствуя, как рубашка липнет к телу и поднимается температура. «Теперь самого придётся раскатывать», - подумал и испугался, что подведёт и себя и товарища. Но  Андрей вовремя кинулся освобождать его.

     Борьба растянулась на три пролёта. Андрей распаковывал  очередной рулон с невероятной осторожностью, чтобы  вода не попала под плёнку, и их старания не ушли насмарку. А полотнище продолжало  биться. Пока Денис укрощал земляными дозами одну часть, Андрей ногами притаптывал другие концы. Но они не успокаивались, опять вздувались. Тогда приходилось бросался туда. Так на каждом метре. В какой-то момент Денис почувствовал, что силы покидают его. Невыносимо ныла нога, щемила и хлюпала кровь. Остановился, облокотился на что-то холодное и колючее. И только, когда огляделся, понял, что прислонился к стенке дымовой трубы кочегарки, которая с памятных времён грела дом углём. Она вписалась в теплицу и  разделяла её на две части. На неё навешали самодельные шкафы. В них хранили всякие пробирки, ножички, пилочки, ножницы, напильники, молотки, топоры, словом, хлам на всякий случай, а вернее сказать, сиюминутную необходимость в таком огородничестве. Она напоминала ему о былом своём величии, а сейчас скромно хранила память о тех нелёгких годах. Денис прижался к ней. И она подбодрила, дала возможность  передохнуть. Пока уходила  усталость, пришла радостная догадка, что не всё потеряно и есть шанс поставить точку в скороспелой этой гонке. Оставался всего один край рулона. Преодолевая боль, резавшую спину, он здоровой ногой перевернул последний спасительный ящик с землёй, рукой смахнул с лица пот и облегчённо  вздохнул. Андрей крикнул:

     - Отправляйся домой, я мансарду запру! -  сунул за  пазуху дрожащего Мурзика и направился за ключом.
II
     Напряженность нагнеталась растерянностью женщин. Собравшиеся в Настасьиной квартире, они гадали, как пережить катастрофу. Хозяйка то и дело поглядывала на потолок, остерегалась, не появится ли течь. Катрин неожиданно  вспомнила:
     - Ты же с мэром… , - но тут же осеклась, остерегаясь ляпнуть лишнее, только спросила, полагая, что Настасья поймёт, - а  если к нему?
    - О чём ты говоришь! - покраснела та, прикрыв пальцем рот. Подошла Наташа:
    - По радио сообщили телефон тревожной линии.
 
    Настасья тут же протянула ей трубку: 
    - На удачу!
    На другом конце провода отреагировали мгновенно:
    - Адрес! Зарегистрировали. Ждите! 
    - Щедро! – грустно усмехнулась Наташа, – это теперь называется скорая помощь!
 
    Бредившие новым жильём, женщины в этом горе вдруг ощутили реальность приблизиться к настоящей человеческой жизни, ведь в душе завидовали  тем, кто имел квартиры с размашистым метражом, высокими потолками, просторными кухнями, ванными, туалетами, лоджиями. Они с трудом представляли себя в таких величественных апартаментах, и сами того не сознавая, стыдились вольной фантазии. А с другой стороны брала оторопь от одной мысли потерять то, что долгие годы составляло их жизнь: море и друг друга. Возвратился Андрей. У женщин сразу развязались языки, они громко заговорили о том, как пережить, хватит ли сил.

 Добавились сомнения  по поводу ремонта своими силами. От безысходности пересуды превращались в насмешливые балясы, и заканчивались трогательным вопросом, как поступит власть. Настасья намерилась было поделиться намётками по ремонту дома, но сбитая с толку Денисом, который во сне метался по постели, позабыла, о чём хотела сказать, повторяла лишь одно:
     - Что теперь?
 
     Катрин держала её горячую руку, надеясь хоть так   успокоить. Глядя на Дениса, Андрей прошептал:
    - Пахал как каторжник!
     Его утешение на Настасью не подействовало.

     Образно говоря, стихия поймала городское начальство, словно шаловливых котят, за загривок,  и обернулась бедой – город остался без хлеба. Кивали на закон подлости, мол, он бабахнул по главному конвейеру хлебокомбината. Драма попала под замысловатое понятие – человеческий фактор. Человеческий и есть таковой, если упустили контроль за техникой, которая в поте лица выдавала на-гора хлебушек.

     Одна беда всегда ходит с чем-то и с кем-то. Тут же из ниоткуда нарисовались добросовестные спасатели. Они с подчёркнутой старательностью рядовую булку ржаного хлеба приравняли к сдобе, а цену, как знамя, подняли на недосягаемую высоту. Вначале такую помощь в администрации приняли за шутку. Но когда жалобы от населения повалили пуще снега, команда сбросила с себя величавость и хлебный пожар сумела потушила с помощью соседнего города.

     Не спускала глаз с поверженного Таганрога и область. Упрёки за недоработки не утихали, а стихия дерзко съедала все  силы. Команда нашла защиту - заслонилась техникой, морально и физически устаревшей, мол, она ставит спицы в колёса. Как бы там ни было, но донесения о проделанной работе отсылали ежесуточно. Их оценивали не по достижениям, а по урону, до которого ещё не дотянулись руки.    
     - Город в лихорадке! - при встречах кричали мэру люди, - а вы разъезжаете и думаете, от ваших наездов что-то изменится.
     - Лучше сидеть в кабинете и разводить руками? – пытался отшутиться Миловидов.
     - Не разводить, а принимать конкретные меры! -  дрожал от возмущения один из многочисленных страдальцев и учил, как надо жить, - появление руководителя вашего ранга должно сопровождаться организаторскими мероприятиями.

     В принципе, замечание справедливое. При советской власти промышленные предприятия имели технику и, так называемые, людские ресурсы. Звонок из горкома партии многое значил. Попробуй  ослушайся! А сейчас каждый собственник думает о себе, поможет городу, если мелькнёт для него коммерческая  выгода. Такую позицию теперь принято считать справедливой. Закон требует от предпринимательской деятельности прибыль.
      
     Мэр благодарил за подсказку, обещал непременно принять к сведению. Такие встречи, а их было немало, с одной стороны настраивали на деловую волну, с другой - оставляли горькую отметину в душе. В этой сумятице возрастала  цена помощи страдальцам. Гласность переродилась в восторженное многословие: за пагубу определили сумму и из всех  рупоров неслись сладки словеса, кому сколько дадут. Складывалось впечатление, что речь шла не о горе, а о счастье. Холодная похвальба вызывала слёзы.
    
     Жители катали жалобы в губернию и даже Москву, полагая, что главные виновники там. «Городская газета» как-то первоапрельской шуткой обмолвилась, мол,  Гефест - бог огня, подарил своему отцу Зевсу щит из шкуры мифической козы Амалфеи. Этим щитом всемогущий Зевс вместо защиты, по сей день вздымает грозные бури. Некоторые горожане байку восприняли за чистую монету и тайком молились, чтобы отогнать беду от своего дома.

     Миловидов не успевал за временем, он ощущал себя боксёрским мешком, в который можно тыкать и не извиняться. Допоздна приходилось засиживаться в губернии на совещаниях. Будучи мэром крупного приморского города, на ковёр к губернатору он попадал чаще других. Качан требовал оперативности. Миловидов пытался прикрыться документами, еле сдерживал себя:
     - Десятки домов без крыш, дороги разбиты, сотни деревьев вырваны с корнем, повреждены электролинии, спальные районы без света и воды, - до губернатора его молитвы, конечно, доходили, но он  стоял на своём:
     - Обращайтесь к людям!

     Миловидов раскрыл папку, впопыхах дотянулся до нужного документа:
     - Заключаем договоры с гарантией последующего расчёта.
     - Это правильно! - Качан усмирил его пыл обещанием, - появятся деньги, рассчитаемся.

     От туманной перспективы у Миловидова по телу пробежал холодок, он вытащил платок, демонстративно промокнул капли пота на лбу:
    - Дадите на один зуб, а вспоминать  будете каждый…
    - Мы же не на базаре, - одёрнул Качан, - всё просчитано.

     Влад Андреевич много думал о дорогах, которые ожидают его с сыном. Искал ответа, как их осилить. После потери мамы Сергей, наблюдал за отцом, расстраивался его отрешённости,  по-юношески дерзко и наивно старался втиснуть ему в сознание убеждённость, что мир неистребим и вечен. По дороге из области Миловидов частенько под настроение вспоминал стихи, как бы случайно оставленные сыном в его кабинете на столе:

    «Теченье вод, планет и звезд круженье.
   И шум ветров, и отблески костров,
   И тетивы упругой натяженье
   Извечное земли преображенье.
   Цветов и трав веселый буйный нрав,
   Древесных соков вешнее броженье.
   Скольженье мысли, воли напряженье.
   Огонь любви, бушующей в крови,
   И истине бесстрастное служенье.
   Неистовое вечное сраженье.
   Борьба с судьбой, борьба с самим собой!»

     Вечным сражением Миловидов считал испытания, постигшие его,  и с благими надеждами  на лучшее отправлялся на работу. На этот раз по дороге домой, переваривал  вчерашний разговор с губернатором. Тот говорил,  недоработки, та самая тропа с ухабами, зевнёшь,  очутишься  в колее. Действительно, заморочки  растут,  как грибы после дождя.  Перед глазами губернатор широким шагом отмерял ковровую дорожку кабинета. Главы городов удачно прозвали её сексуальной. На ней терпеливо выносили его едкие упрёки.

     - А что с уборкой территорий? – возник его голос, - нам пишут, не шибко крутитесь.
     - Привлекаем транспорт, в том числе и частный. Но слишком большой объём работ.
     - Острота в «Городской газете» исчезла. Что-то случилось? – он остановился почти у его лица.
     - Редактор ушёл на пенсию, назначили Возыку, - ответил Миловидов, попятившись назад. Губернатор отошёл:
     - Передайте, пусть активнее разворачивается, писать есть о чём!
     Влад Андреевич невольно подумал, шеф забыл, что помимо желания побыстрей возвратиться к нормальной жизни, существует негласная связь одних обстоятельств с  другими, что его обещания,  не иначе как русло с финансовыми тайнами, забитое тиной. Особенность человека - надеяться. Не случайно говорят, «живу надеждами». Они, эти надежды, приводят к доверчивости, хотя умные люди считают их наивностью, ведь знают, с каким едким оптимизмом оборачиваются они в деньги.

     Миловидов осмелился выразить своё отношение к совету губернатора: 
     - Мэрия ограничена в средствах.
     Качан, на удивление, доброжелательно  снова приблизился:
     - О чём говорите! Создайте предпринимателям, бизнесу условия для эффективной работы. Всё в ваших руках!

     От волнения Миловидов вспотел: «Красиво на словах», - хотел сказать, но побоялся. Губернатор повёл носом, точно учуял подгоревший запах:
     - С таким настроением каши не сваришь. Стараетесь быть добреньким.
 
     Когда после беседы, Миловидов вышел на открытый воздух, ясный день  уже угасал. Глядя на торопливо уходящее за горизонт солнце, он подумал, не мучит ли соратников совесть за убитых горем людей, за поражённые их  строения, униженную и оскорблённую землю. Облачка на небе под ветерком исполняли замысловатые танцы, от чего беспокойство ещё больше нагнеталась.  И только, когда у лесополосы увидел машину и людей, грузивших сушняк, немного успокоился. Видимо,  работали  ни один час. На небольшой очищенной поляне гудел примус.  Он не походил на тот, традиционный древний, с открытой головкой, а был огорожен стенками, расписанными умельцем. Шумно закипал чай. Стол  из  пиленых пеньков, был покрыт прозрачной плёнкой, украшен тортом с фигурками гномов и ягодами. Среди  дровосеков узнал Майского в робе, сапогах и   грубых рабочих  руковицах, засунутых за голенище. Работу приостановили. Василь Спиридонович на правах знакомого пригласил  Влада Андреевича присоединиться. Мэр подсел, приправил пышущую чашку душистым пакетиком «Липтона», который  лежал в тарелочке. Люди, не  без интереса, даже настороженно, смотрели на них, дожидались разговора и новостей. Миловидов, позабыв о чае, поинтересовался, каким путями попал в компанию журналист.
 
     - Продолжает то самое потребительское общество, о котором тогда говорили с вами при встрече, - напомнил он. – Это пайщики.
     - Остаётся только поздравить вас за цепкость. Видимо, в чём-то мы были не правы.
     -  И на больших умах живёт промашка! - не без намёка смело заметил мужичок с бородкой в новенькой спецовке.
     - Конь о четырёх ногах и тот спотыкается, - доброй ухмылочкой ответил Влад Андреевич, подразумевая не совсем удачное отношение команды перемен к той редакционной затеи. И стал рассказывать  о встречи  с губернатором. О его  требовании  оперативно разгребать потери от стихии. Майский  посчитав, что мэр после совещания голоден, поставил перед ним чашечку с вареньем:
 - Из алычи. Высший класс!

     Миловидов поблагодарил,  подбодрил бригаду:
     - Работа идёт. Спасибо!
     Над столом  на коленях,  с кепкой наизнанку,  старательно резал торт молодой человек. Не отрываясь от занятия,  повернулся к гостю, видимо, решив, что надо говорить о деле, пожаловался:
     - Можно и повеселей. Некоторые ваши начальники спят и похрапывают.
 
     Компания оживилась. Улыбнулся и Миловидов. Ему по душе пришлось замечание. «Надо с комитетчиками пообщаться». Другой парень, мявший в руках ветошь, видимо, механик, махнул головой в сторону городского парка:
     - Посмотрели бы, сколько там побитых деревьев.
     Мэр симпатизировал директорше Розе Васильевне, ему по сердцу была её убеждённость, которую она транслировала своим подчинённым: «без топора – нет плотника, без лопаты – огородника», заступился за неё
     - Если  уж на то пошло, - оживился он, -  там люди стараются. С ними встречался. Нам бы только добраться до общего  знаменателя. Губерния обещает деньги. Правда, синица в руках лучше соловья в лесу. А город надо спасать.
     - У нас  здесь идея родилась, - оторвался от чашки, приподняв голову Майский.  Миловидов его слова посчитал  бахвальством, откашлялся:
     - Каким чудом?
     - Дайте полномочия, - попросил парень в купке набекрень.
     - Какие? – не понял он.
     - Настроить население на уборку сушняка у своих дворов.

     - От имени власти действует сама власть, - пояснил Миловидов. Парень закончил  нарезать торт, сказал:    
     - Здесь два момента. Собрать сушняк. И второй - обработать.
     «Вот оно, то пророчество Качана!» - промелькнуло у мэра.  Спросил:
         - А дальше-то что?
         - Будем закупать, - просто ответил тот, будто дел-то, погрузить вязанку дров в телегу и перевезти из одного двора в другой.
         - Заманчиво, если не считать, что богатство попало в разряд хлама, - мэр прошёлся по дорожке, под ногами мелкий сушняк сдержано поскрипывал, - на выдумки у нас мозгов хватает.
 
        Майский пояснил:
        - Пайщики предлагают рубленый сушняк в брикеты прессовать. Они  садоводам – любителям отдушина для постройки подсобок.
       Миловидов призадумался:
        - Что-то такое уже проходили.  Город не впервой напоминает Помпею, правда, та погибла от  извержения вулкана, а нас извергают бури.
        Он поблагодарил за чай, пообещал о встрече рассказать Смешнову и посоветовал связаться с предприятием по благоустройству города.
     Сейчас, довольный  вчерашним разговором, начал объезд мэрии.
Глава XV
Айсберг Шимкина
I
     Частые разговоры вокруг стихии оборачивались насмешливым оптимизмом  и  ощущением себя без кожи. В домах без тепла и крыш обещания начальства напоминали  траурные  звуки духового оркестра на похоронных процессиях. Обещания, обещаниями, а реально свет в тоннели не заявлял о себе. Попасть к Смешнову Андрею смог не сразу. Чиновник всё время на ногах, изредка забегал в свой кабинет и, естественно, нарушал распорядок дня, связанный с приёмом граждан. Тем не менее,  повезло - принял. Правда, без распростёртых объятий. Поблагодарил за попытку спасти  дом, и тут же подтвердил бродившую по городу молву о трудностях с финансированием. Наконец, предложил  удобный вариант:

    - Есть подрядчики - опытные мастера.  Заключите с ними договор, а мы ваши затраты погасим квартирной платой.
     - Сам бы подшаманил, но я занят, - стыдливо оправдался Андрей и, вспомнив стариков-соседей, Наташу с детворой, содрогнулся.
    - Наперёд  знает только бог, - понял его Смешнов, опасаясь очередного каверзного вопроса,  осторожно заметил, - будем думать. Не факт, что потребуется временное жильё.

     Андрея такой вариант не устраивал, временное – длительный срок. Он  отложил коммерческие дела, снова побежал в городскую администрацию, авось что-то прояснится. «Белый» дом напоминал толчок. Шум в фойе поднимал  потолок. Понять и уловить полезную информацию не представлялось возможным.  Уже собирали заявки от пострадавших домовладельцев на  материальную помощь.  Для приёма  определили комнату на первом этаже, но она мало что решала, люди мешали друг другу. Власти  нашли  ещё одну - в другом крыле. Неразбериха втискивала волнения.

Страдальцев попросили  поподробнее описывать ущерб своих домовладений. Разработали вопросы. Прилепили  на доску объявлений, но бланки такого типа не выдавали. Их придумали студенты, они быстро сориентировались,  на ксероксе наштамповали  в большом количестве. Цены меняли согласно  бесконечному притоку  граждан.  Нет смысла доказывать, что стихия - не всем горе, множила она и других любителей поживиться за чужой счёт. Минимальный размер помощи составлял несколько скромных тысяч рублей. Чтобы в суматохе выудить денежку, проходимцы  выдавали свои легенды. Деньги предназначались для быстрого ремонта, но и здесь не обошлось без сюрпризов – за один забитый гвоздь скороспелые умельцы брали  безумную плату.  Очереди, как известно, имеют разный оттенок. Одни –  настороженные и  молчаливые, другие – вовсю клянут власти, третьи - ищут контакты с нужными людьми. С такими, третьими,  судьба свела и Андрея. Старушки  бойко смаковали прошлый ураган. Оказалось, тогда помог им «нужный человек».

Андрей попросил эту часть рассказа изложить поподробнее. Назвали имя, слава богу, ему знакомое. Несколько лет назад, когда с Денисом загорелись построить на чердаке своего дома теплицу,  дороги привели к Елене Ивановне Хрыстовой, тогда главному инженеру жилищной конторы. Для постройки требовались разрешительные документы с массой согласований. Елена Ивановна приняла просителей тепло: по-доброму  делилась  возможными опасениями и претензиями, которые могут встретиться на пути, пообещала помочь. 

Дальше им пришлось долго обивать порог её  кабинета, вдоволь  насладиться  «завтраками». Заветные документы получили лишь тогда, когда  догадались  собрать  подарочек -  поллитровочку  армянского пятизвёздочного коньячка, палочку сырокопченой колбаски, краюху итальянского сыра Пармезан, лимона, коробку дорогих шоколадных конфет. Любезность пришлась по вкусу. Знакомство оказалось  поучительным.

          Хрыстова встретила Андрея, как закадычного друга. Теперь она возглавляла управляющую компанию и, судя по твёрдости голоса, многое могла. Она выслушала,  напитала  его  ароматом  образцово-показательной перспективы:
          - Решим!
         
    Жизнь Елены Ивановны Хрыстовой, можно сказать, струилась без намёков на торопливость и тем более ускорение. Она, человек с придуманной ответственностью, практиковала отношенияё с теми людьми, которые ясно понимали цену её  любезного взгляда. В те дни  городского бедствия попросила своего приятеля Колю срочно найти надёжного человека, «с которым можно иметь дело».  И вот дверь кабинета распахнулась, вошёл рыжеволосый молодой мужчина  высокого роста,  довольно привлекательной  внешности - в однотонном костюме и рубашке с жестким воротником, стильным, почти до ремня брюк, галстуком. Это и был посланник  Коли - Шимкин Вячеслав Афанасьевич.

              При виде хозяйки кабинета, он потерял дар речи.  Его поразила  пышная  дамочка  с густо накрашенными губами, высокой причёской, когда-то называемой «я у мамы дурочка», а с другой стороны – живая инженерша с  желанием за этой видимостью чего-то спрятанного.  Она сидела  на стуле боком, хотя ей явно требовалось два. При таком объёме была энергична, правда, немного тяжеловато дышала, что, казалось, не обременяло её. На ней была кофточка  с оборкой,  подчёркивавшая  талию. «Модница!» - отметил посетитель, пряча мужской интерес в прищур  своих глаз.    С  приятным таганрогским акцентом, оканчивая  слова с твёрдой  буквой «т» мягким знаком, Елена Ивановна  смаковала воспоминания о своей службе на жилищно-коммунальном поприще, выразительно поднимала к потолку подведённые тушью глаза с длинными  ресницами, которые хлопали, как крылья голубки.  Её озарение 

Шимкин посчитал прелюдией и терпеливо дожидался, когда  доберётся до жареного. Кабинет уже отапливался. Было душно. Перед самым её носом шмелью шелестел  вентилятор, гонявший теплый воздух. Елена Ивановна с нескрываемой женской стеснительностью, словно речь шла о чём-то личном, пыталась понять,  доходит ли до посланника Коли её доверительное воркование и понимает ли, он, о чём идёт речь.
     - Нужен настоящий друг. Таким отрекомендовали вас, - в ней пробивалось нетерпение к  откровенности. Шимкин прилип к ней взглядом, как банный листок к одному месту, в тот момент кроме денег, ничего другого ему в голову не лезло. Единственное, что дополняло общее впечатление, это сабельками подбритые, разбросанные по сторонам, брови. «В кулаке характер, - посчитал  он, - значит, дело будет!»

     - В чём работа? – совсем недипломатично прервал он её излияние. От прямого ответа уклонилась, нашла в столе пачку салфеток, промокнула лицо с горестной озабоченностью:
     - Стихия - всегда хлопоты. Наша компания имеет договор с городом на ремонт пострадавшего жилья. Откровенно скажу, нужен человек, умеющий распоряжаться средствами. Выполнить объём работ и заработать немножко.
Шимкин заёрзал на стуле, будто в него втиснули этот объём и он мешает сидеть.
     - Интересно! – якобы наивно, воскликнул он. Она вытащила сигарету, поспешно затянулась, ей хотелось едкого воздуха.
     - Если с умом  вам и мн…, - запнулась она, видимо, намеренно, - мы же тоже люди!

     Дальше разжёвывать Шимкину ничего не требовалось. От Хрыстовой он выруливал свою шестёрку на окраинную  магистраль  города, вдохновенно повторяя присказку из басни дедушки Крылова, про сытого волка и  целых овцах.


II
     К своим приятелям, Миронам,  Славка Шимкин  явился, как говорится, без стука, наткнулся на выдвинутый от стенки шкафчик для обуви, незнакомцу он частенько становился  ловушкой, неуклюже сдвинул  его с места.  Рая, услышав шум, выглянула из кухни и  радостно всплеснула руками:    
     - На безрыбье и рак – рыба!
 
     Она  пекла пирожки.
- Так точно, Раечка! – Шимкин по-военному перевёл её реплику про безрыбье.
     - Чувствительный ты наш, жареное вовремя пронюхал, - подбодрила она, засуетился и  муж Тимофей, опоясанный шерстяной шалью, сидевший рядом. Он страдал радикулитом:
     - Каким ветром?
     - Шёл мимо, дай, думаю, проведаю друзей, давно ведь не виделись, -  Славка присел у холодильника, втиснутого в угол кухни.
     - Где ты, что? – вопрос  у Тимофея  возник сам по себе, - может чего покрепче? – спохватился, помня хватку приятеля к бодрящим  напиткам.
 
     Тимофей Мирона не был компанейским человеком, по душам ни с кем разговоров не затевал, полагая, что человек природой придуман  быть одиноким. Тем не менее,  со  Славкой Шимкиным сошёлся. Они познакомились при поступлении на завод после школы. Попали в один цех. Тимофей пошёл в работяги по следам  мамы. Она  с юности  пахала посудомойкой в рабочей столовке. Ремеслу учился дотошно, на всю жизнь. Шимкин дополнял приятеля своим  бойким характером. Мог даже поспорить с мастером, опоздать на работу. Имел особенность – удачно  оправдываться. Врал так, ловко, что невольно  казалось, держал под рукой поминальник гнусных, но вполне убедительных придумок. Когда повзрослели, у Славки  выявилась особенная  любовь к самому себе: он  дотошно относился  к своей внешности, особенно – к густой рыжей шевелюре.  Тщательно ухаживал за ней. Но это пустяки, главное - в любом людном месте, где бы не появлялся, его принимали за своего, особенно женщины. Это уже природа постаралась. Вроде бы никто не учил, а  с такой нежностью  дарил им цветы, что  другой ловелас позавидует. Умел поцеловать ручку.

Шимкин состоял из  понтов, которые нет-нет, да раскладывал, как пасьянс.
Сейчас,  не без любопытства,  разглядывал жилище  Миронов.
     - С той поры, как я у вас был, устроились неплохо. Буфет, холодильник. Не дать, ни взять, Лонд;;он в натуре, - похвалил хозяев. Холодильник, с дверцей, разрисованной цветными картинками,  напоминал  личико ребёнка, побитое конопушками, тянулся к потолку.
     - Комиссионный, - поняла его взгляд Рая, погладила агрегат, усердно постукивавший  холодом, – всё оттуда, - кивнула в сторону мыслимого магазина, - на новенький ещё не заработали.
     - Вижу, не те вы русские, - посочувствовал Славка, думая и о себе - неудачнике. Но ему хотелось, как в прежние времена, выпятиться, порадовать друзей, подбодрить их.
     - Ты-то как? – нетерпеливо спросила Рая. Он запустил руку в боковой карман пиджака, поискал что-то, купленное накануне, протянул Рае.
     - Грех жаловаться, - соврал, не покраснев, - вот такие штукенции производим.  Хорошо идут.
         - Что это? – покрутила  она в руках.

     - Изделие называется «фирменная курительная трубка". Новые русские курят только из таких, а мы лепим. Участочек организовал. Под заказ.
     - Молодец! – похвалил Тимофей, он тоже рассматривал изделие, - а я - безработный, - потерянно признался он.
     - Пролетел! - невесело шмыгнула носом Рая,  полагая, что  Славка не забыл характер её мужа, страдающего неуверенностью. 
     Ноги сами несли Шимкина к Миронам - не давал покоя айсберг, на который напоролись они вместе.  Он глазами спросил у хозяйки разрешения закурить. Она кивнула, мол, перетерпим.  Славкин дым потянулся к светильнику, в кухне даже чуть-чуть потемнело:      
     -  Не вижу проблем. Сейчас столько возможностей!
 
     Рая вытерла фартуком руки:
     - Кому как!
      
     Он потеребил кошку Мурку, запрыгнувшую ему на колени:
- Лет десять, как притащил вам! А помнит. Вот животное!
- Они добрых людей чуют, - похвалил Тимофей.
- Пожалуй, ты прав, - согласился он, - хотя себя к сильно добрым не отношу.
- Ты и не кошка, - прыснул в кулак Тимофей.

     Слава снова похвастал:
     - Я ещё мусором занимаюсь.
     - Чем? – Тимофей привстал.
     - Мусор гоним за рубеж, - пояснил с таким видом, будто отправлял золотые изделия.
     - Уже и хлам  пошёл в ход? – изумился Тимофей, - дела!
     - Не хлам, а бытовые отходы, - с достоинством поправил Славка,  - заключаем договора с заводами, и вперёд с песней!
     - Ходишь по земле и не знаешь, на какой камень наступишь, – Рая опустила голову,  выискивая тот камень.  Славка задрал  свой острый нос, хвастливо заявил:
- По деньгам ходим, только нагнись!
     - Нагнуться не трудно, судорога б не хватанула, - Тимофей, подошёл к газовой плитке, убавил газ, - погорят.
     - Такой он во всём! – Рая задиристо  посмотрела на мужа, - предупредительный. Правда, Тимоша? Твои друзья рвутся в бой, а мы мечемся, - и неожиданно поинтересовалась, - места для нас не найдётся?

     По меткам социологов, Тимофей был человеком усреднённым: болезнью души, типа нытья, подозрительности, зависти, не страдал, хотя  и  звёзд  с  неба не хватал. Свою сущность соотносил с библейской заповедью: кесарю – кесарево, богу – богово. Это убеждение в нём и по сей день. Оно связано  с поступками, не выбивающимися из уклада его жизни.  Воспитанию он  предавался женскому – мамы и тёти Даши, её родной младшей сестры, у которой жизнь не сложилась, и она, стареющая дева, посвятила себя племяннику. Характер его под влиянием мамы и бабули, как он её называл,  соответствовал им.

     Cлавка сбросил с колен кошку, подошёл к плитке, перевернул пирожок и оправдался, посмотрев  на Тимошу:
     - Люблю у плиты повозиться, -  после минутной паузы, обрадовал приятелей,  - вот что, ребята, работа есть! Будем дома приводить в чувства  после стихии.
     - Как? - не поняла Рая.
     - Ручками, ручками! – вздёрнулся он, будто наступил на колючку, – многие хотят, а не могут. Мы - в помощь! Я уже договорился с управляющей компанией. Ты, Тима, пойдёшь за бригадира! – скомандовал  он.
     - В этом деле я ноль, - растерянно пролепетал тот,  - на трубки пошёл бы.
     - Там укомплектовано!
     - разочаровал  Славка. – Но работа, везде работа.
 
     Закипел чай. Рая поставила на стол чашу пирожков, пышущих жаром, розетку со сметаной, сахарницу. Тимофей принёс чайные чашки, украшенные цветами, специально для дорогих гостей. Рая попросила:
     - Объяснить можешь?
Сахарницу  Славка  отодвинул в сторону:
     - Не употребляю, - погладил плотный живот, – и так страдаю. Нужен свой человек  вести учёт работ, присматривать за материалами, чтоб не крали и поменьше перекуривали. Зарплата - от трудового вклада.

     Рая  засомневалась:
     - Получится ли?
     Шимкин старательно гасил чай, чтобы не обжечься, выдул своё мнение:      
     - Время разборок и прикидок ушло. Сегодня тоже нужны  ударники.
     Тёплый разговор сам собой набирал обороты. Рая раскрыла тайну:
     - Мы с Тимошей много рассуждали на тему нового  хозяйствования.  И даже согласились, в прошлое  ушли страхи  и  осторожности.
 Тимофей подхватил:
         - Новые понятия  диктуют риски, находчивость, предприимчивость.
     - С  поправкой  ответственности, - подсказала жена. - Такая нынче высшая  арифметика!
     Гость выдернул из подставки цветную салфетку, вытер лицо и помахал ею:
     - Милые теоретики! Такие изделия из листьев фигового дерева известны еще с Древней Греции. Рабы ими вытирали губы своим хозяевам после еды. А теперь у нас салфетки стали доходным делом. Культура, ядрёный корень!
 
     Тимофей  пожалел, что до такой простой вещи не додумался. Жили ведь с Раей по средствам. Подрастала  детвора,  а вместе с ней заметнее становились потребности. Денег не хватало. Заботы  о бюджете  приняла на себя  Рая. За годы замужества она переродилась из хохотушки в мудрейшую главу семейства. Теперь на капитанском мостике ведёт маленький семейный кораблик по волнам жизни.

     Учёные утверждают, человеческая натура меняется каждое десятилетие. Вполне вероятно, людей перерождают не прожитые года, а обстоятельства. Рая умудрилась поменять призвание учителя  с головной болью, во что одеть и чем накормить собственных детей,  на приземлённую профессию хозяйки-распорядителя парикмахерской.  Из школы, где отработала больше десятка лет, ушла.  Можно ли осуждать её?  Новые обязанности  не сильно  обременяли. Главное, заведение рядом с домом и появилась возможность больше заниматься своими детьми.   По ходу пьесы, если так оценить её поступок, освоила  ещё одну  профессию - маникюрши.
     - Нашего директора Рыбинса  Олега  Николаевича, не забыл? – вдруг напомнил Тимофей.
     - Ещё бы! -  Славка закурил другую сигарету, отодвинул от себя чашку, надкусил пирожок, похвалил:
     - Тесто душистое! Так что? – повёл ухом.
     - Всё заводское оборудование  втихаря списал  в металлолом  и  выкупил  за бесценок.
     - Он и раньше сливки сбивал. Годные  телевизоры списывал в брак?
 
     Рая разволновалась и, зная, что на подобные  подвиги  её любимый супруг не способен, с упрёком посмотрела на него. Её  разрывало разочарование, вернее  даже  зависть, что для кого-то перестройка - сущий рай, а кому-то - муки земные.
     - Не с того гуся перья! – горькая фраза о муже сорвалась у неё, - Рыбинс теперь в новом сознании - образец  демократии. Хотя как подумаю об этом, холодок по телу пробегает.
 
     Слушая её, Тимофей вспомнил, как когда-то в городском доме культуры случайно встретил необычную девушку Раю. Егоза и заводила  сразу захватила его. Она  не была ровней ему: из приличной семьи,  папа - хирург, мама - педиатр. Неизвестно, в кого пошла, выбрав несемейную профессию учителя русского языка и литературы. Из толпы женихов, крутившихся вокруг неё, остановилась  на нём, Тимоше. Видно, планеты сошлись. Потом выяснилось, подкупила  его открытость и, до удивления, детская наивность. Можно было бы привести ещё массу положительных качеств, которые согрели сердце девушки не из робкого десятка. Разные характеры скрепили семью. Рая вскоре переродилась в человека, со своим взглядом на всё окружающее. Собственное мнение всегда считала единственно верным и отстаивала его. Ельцинскую перестройку, хвалимую газетами, радио и телевидением, называла афёрой. Спорить с ней никто не брался, потому что многим приходилось страдать в поисках, куда податься и где заработать на пропитание.
 
     На язык снова попал  Рыбинс. Он заимел  похоронного бюро, открыл участок по изготовлению  гробов  и венков. Его новое дело вдруг  оживило квартиру.  Рая вспомнила гробовых дел мастера  Безенчука - Ильфа и Петрова:
     - Туды его в качель! «Как здоровечко тёщеньки, разрешите узнать?» - продекламировала  она. Славка от смеха вытирал слёзы:
     - Рыбинс теперь шныряет по городу в поиске покойничков? Ну и прохиндей!   
     - Не знаю, помнит Безенчука или нет, - продолжал хохотать Тимофей, -  но, согласись, великие комбинаторы нынче в ходу.
 
     Шимкин в душе поругал себя за бахвальство, с каким пудрил друзьям мозги. На  самом деле, в начальный период перерождения страны все доходные ниши захватила  сама  власть, её родные, близкие, друзья и приятели. Один известный в городе советский работник, не последний в списке начальников,  разрешил   в помещении горисполкома разместить фирму по изготовлению печатей и  штампов под названием «Твоё счастье».  До перестройки  заполучить такие  изделия на государственных предприятиях можно было только по очереди. Дельцы, ставшие предпринимателями, учли этот опыт, приспособились  печати и штампы  «клепать» за немалые барыши  себе  в  карман. Закон разрешил. Освоили написание учредительных документов для новых предпринимателей и бизнесменов.  Шимкин попытался  запрыгнуть в эту лодку, его  вытолкнули:
     - Не суйся туда, куда тебя не просят!

    Светлое будущее  на глазах удалялось за  горизонт, украшенный яркими  бумажками, с непонятным для российского уха английским словом  ваучер. Реформаторы  придали ему, письменному  свидетельству для получения  простого товара, важность  документа на обмен активов приватизированных  предприятий. Разгосударствление вызывало сладкие грёзы с воздушными замками.  Кому удавалось заполучить  побольше бумажек, их засовывали подальше  от завистливых глаз. В конечном счёте, весь маскарад богатства для народа завершился мусорными  баками, куда эти ваучеры стали ссыпать мешками,  ветер добросовестно гонял их по городам и весям, украшая дороги, дома, площади и деревья.  А история как, собственно, и должно было случиться  при такой заботе о населении, завершилась тем, что обогатилась прежня власть, готовившая этот спектакль.
 
     Рая поддержала мужа:
- Чтобы не остаться в одной шляпе без портков, Тимоша бросился в коммерцию.
     Славка ждал восторга, даже добавил в тарелочку пару пирожков,  ещё раз  похвалив их. Она поняла его: 
     - Оказалось,  добыть товар - полдела, его  надо ещё кому-то спихнуть, с прибавкой для себя.  В этом деле мы профаны.

     Славка  сочувственно посмотрел на Тимофея:
     - В любом варианте, завтра начнём укрощать ветры и бури. Подходи к семи  на Ремесленную!

III
    
     Шимкину  поручили организовать ремонт крыш двух домов. Ураган оголил их, заставил  жильцов молить строителей уберечь их от будущих напастей. Для первого дома на Ремесленной улице Шимкин расщедрился. Выдал  материалов   больше чем достаточно. Первую зарплату выплатил в полном объёме и предупредил Тимофея:
     - Экономия – мать порядка! После расчёта,  оставшиеся деньги, твои. Думай!

     Бригаду собрали из студентов. Роль бригадира взял на себя  строитель  - профессионал Севостьян.  Мужичок лет сорока пяти, по возрасту оказался самым старшим. Метка профессии на правой руке без двух пальцев красноречиво свидетельствовала  о его подвигах на строительном фронте. Бригадир  разделил работы по частям - крыша, теплица и одна квартира, наиболее пострадавшая, - на первом этаже. Пацаны из студентов, не спецы, но мастера  на каверзные вопросы, постоянно задевали их. Про свою руку Севастьяныч, как они стали его звать, объяснял более чем доступно:

     - На электропиле по молодости рот раскрыл и  два пальца подарил станку. 
      - Щедрый вы наш, - посочувствовали они, успокоив,  - теперь новые выращивают. Продолжайте в том же духе!
      - Куда уж нам! – притворно растроганно отвечал он.
      -  А сейчас как? – не унимался юркий паренёк  с  короткой шеей и большими торчащими ушами  по имени Гарик. Севастьян не стал отвечать, молча покосился:
     -  С этой темой закончили, - и стал копаться в доставленных  лесоматериалах.  Остался недоволен:
     - Какой-то горбыль привезли!
     - Это что значит? – встрял простоватым вопросом, следовавший за ним Тимофей.
      -  Хлам! Ничего путного не получится, - отрезал, переходя к другим материалам.          
      - Что было, то и дали? – попытался оправдать Шимкина Тимофей. Он вдруг почувствовал надвигающуюся грозу. Севастьян ещё больше обескуражил:
      - Экономим, мать твою!

     Гарик и Боб, плотный паренёк с причёской ёжиком, перенесли  нехитрый скарб хозяйки в одну комнату, а коридор и две других -  оставили под ремонт. Доски пола держались  крепко. Их решено было снять, чтобы его залить бетоном. Студенты пыхтели с инструментом, однако  ничего у них не получалось.
      - Значит так, - поняв беспомощность, остановил возню Севастьян, - проявим  пролетарскую смекалку. Половое хозяйство  требуется аккуратности, поэтому без спешки с уважением идём в атаку.
      - Стратег! - похвалил Тимофей. Он тоже крутился, постукивал молотком.
      - Бог в помощь, - Гарик хитровато глянул на Севастьяна, перевернул пластинку для разрядки обстановку,
     -  Мне кажется, больно  соблазнительно зыркает на вас хозяйка.         
     - Когда кажется, - добродушно фыркнул Севастьян, - крестятся. А женщины, Гарик, для того и созданы, чтобы на нас смотреть, а мы, чтобы им нравиться, - он помолчал и добавил, - даже такие красавцы, как ты.
     - Очень сомневаюсь! - признался Гарик, можно было догадаться, имел опыт, - они хорошо идут на пахучих.
     - Каких? - Тимофей оторвался от доски, которую уже держал в руках и расценивал, что с ней делать.
     - Которые зюзями пахнут!
     - Приходилось? -  невольно спросил.
     - Проходил, - Гарик, точно кем-то обиженный,  усердно заколотил молотком по  стамеске.
 
     Светловолосая, тридцати с небольшим лет, многодетная Наташа появилась в самый разгар работы. По квартире порхала мотыльком. Не отходила от Севастьяна со своим любопытством и  невольно  разоткровенничала:
     - Я - счастливая и богатая. Два раза родила и вот они, мои ненаглядные чудики.
     - Стране бы таких производителей! -  выразительным баритоном напомнил о государственной демографической заботе Гарик.
     - Удовольствие – дело тонкое! - подмигнул Севастьян, в нём просыпался охотник, которому удача рвалась прямо в руки. Глаза его затуманились.
     - А удовольственник далеко? – не удержал интереса.

     Наталья зарумянилась женской мягкостью:
     - Алименты за ним бегают и никак не догонят, - попросила, - квартирка у меня особенная, с щедрой сыростью и роем комаров. Они так веселят нас, что с ума сходим. Вся надежда на вас!
     - Постараемся! - успокоил Тимофей, его тронули её признания.
     С полами возились до вечера. В ходе работ Гарик веселил своими заморочками:
     - Севастьяныч, вы можете быть толковым любовником – светлым, лёгким и нежным.
     - С какого перепугу? – приостанавливался тот, рассматривая молодого  инженера душевных тайн.
 
     Гарик продолжал развивать антимонию:
     - Вы - человек, не лишенный юмора. Разве этого мало?
     - Твоими бы устами, щи хлебать, - мечтательно вздыхал Севастьян, видимо, он уже в уме держал свой секрет. Перешёл к цементу. Здесь лицо его изменилось.
     - Стоеросовая  дубина! - ругал Шимкина. - Если в строительстве - ноль, спроси. А то завез дерьмо и ходит гоголем. 
     - Что не так? – встревожился Тимофей.  Бригадир  раздражённо разминал на ладони цемент.  Тимофей казнил себя, что послушался Шимкина. Каждый день недобрым словом вспоминал о его  халтурке.
 
     Пошли дожди. Народ расслабился. Кто постарше студентов, запил. Когда Тимофей узнал, что до домов не дошли материалы на покрытие крыш,  кинулся искать Шимкина,  тот как в воду канул. Появилась управляющая Хрыстова. Тоже разыскивала подельника. Каким образом он  «увёл» деньги, собранные домкомами на ремонт, осталось за кадром.   
 
     За всю свою жизнь Тимофея не поносили так, как в эти дни. Кляли за всё на свете. С рабочими следовало срочно расплатиться. Мироны взяли кредит в банке. Рассчитались,  и  он опять остался безработным, к тому же, должником перед банком. Спасибо добрым людям. Подсказали адрес фирмы, которая  торговала вязаными изделиями. Нанимала людей по договору, выдавала материал. Условия простые – изготовил изделия, сдал, получи гонорар. Теперь днями и вечерами вязали сети. Какие-то деньги заработали, все ушли на погашение кредита.
   
     Вскоре квартиру  посетил офицер  полиции. Появление его  вызвало полный шок.
     - Вам известно имя Шимкина Вячеслава Афанасьевича? – поинтересовался, располагаясь у стола.
     - Это наш товарищ, а что? – недоумённо посмотрел на полицейского Тимофей. Хотя понимал, о  чём пойдет речь.
     - На хорошую удочку попали! – посочувствовал им правоохранитель. Раскрыл папку и стал заполнять какую-то бумагу.


IV
     Говорят, человек полагает, а бог располагает. Муки Миронов закончились в одночасье, когда заинтересовались частным извозом. Но  работа оказалась хлопотной и ответственной:  безопасность пассажиров прежде всего.  Тимофей имел опыт ремонта автомобилей типа «Москвич», кинулся осваивать иномарки. Настал день, когда Мироны из вязальщиков рыбацких сеток переквалифицировались  в  ремонтников. За небольшие деньги приобрели за городом, у развилки дорог, гараж. Услуги начали  со смешных цен. Слух о дармовой мастерской быстро разлетелся. Словом, наладили авторемонт.   
 
     Однако не всё постоянно в нашем мире. До вновь испечённых ремонтников дошёл слух, якобы рядом с их мастерской намечается строительство  авторемонтного цеха. Супругов, будто кто-то толкнул в глубокий колодец, из которого нет хода. Потрясение граничило с отчаянием. День начинался на одну тему, как выжить? 
     - Найти бы знающего человека! - мечтала Рая. Вспомнили об однокласснике Тимофея Гришке Фирсове. Он работал в налоговой инспекции вахтёром. Решили поискать счастья.
     - Какой он начальник! – колебалась она.
     - Маленькие люди другой раз полезнее самых больших, - рассудил он.

     Некоторое время спустя, Рая сама зашла к Фирсову. На счастье Григорий в дежурке был один. Выслушав не совсем понятную просьбу, включил даже радио погромче. На молчаливое её замешательство, ответил:
     - Бережливого бог бережёт, - и шёпотом добавил, - у нас и стены подслушивают!

     Про просьбу, пояснил:
     - Когда купили гараж, было одно время, теперь – другое, - он торопливо, точно на коньках, прокатился по паркету, плотнее прижал дверь, и совсем близко прислонясь  к Рае,  высказал свою точку зрения, которая сводилась к тому, что всё решают деньги.

     Его осторожность злила, не дожидаясь очередного горчичника, Рая потребовала:   
        - Чему быть, того не миновать! 
     Вскоре Григорий принёс заманчивую информацию:
        - У меня две новости. Одна хорошая,  другая - ещё лучше!
 
     Она не скрыла нетерпения:
        - Давай с первой.    
        - Первое. Строительство  цеха под колпаком Ольгинского.
        - А другая?
        - Для обслуживания  легковушки!
        Не прошло и дня, как Григорий принёс заманчивую информацию:
        - У меня две новости. Одна хорошая,  другая - ещё лучше!
 
        Рая не скрыла нетерпения:
        - Давай с первой.    
        - Строительство  цеха под колпаком Ольгинского.
        - А другая?
        - Для обслуживания  легковушек!
        Она всплеснула руками:
        - Катастрофа! Что же теперь мы?

        Сразу возникло желание приблизиться к Ольгинскому. Гадали, как дотянуться до его души, думали до утра. Успокоились одним: какой  бы он  железный не был, для него добрый вздох,  тоже сладкая конфетка. Оказалось, Степан Викторович - заядлый садовод-любитель. Рая вспомнила, что когда-то шефы подарили её школе для приусадебного участка  минитрактор.

     Рая всплеснула руками – катастрофа,  надо как-то приблизиться к Ольгинскому. Гадали. Додумались до самого  простого: какой  бы начальник  не был, для него добрый взгляд,  тоже сладкая конфетка. Походили,  поузнавали. Оказалось, Степан Викторович  - заядлый садоводств-любитель. Рая вспомнила, что когда-то шефы подарили её школе для приусадебного участка минитрактор.
     - Заманчиво! - оживился Тимоша. - Надо глянуть, что это за зверёк!
 
    Добыли проспект машины. Рая записалась на приём к Ольгинскому, обозначив своё обращение  проблемами предпринимательства. Без указания причины,  к нему не подпускали. В первую минуту,  когда вошла в кабинет, её охватила предательская растерянность. Пока Ольгинский вчитывался в суть её просьбы, успела взять себя в руки.
     - Так что вас волнует? – спросил, разглядывая посетительницу, особенно  волнительную  её суету  рук, мявших  какую-то брошюрку. Наконец, она приблизилась и положила её на  стол. Степан Викторович настороженно спросил: 
     - Что это? 

     Она начала отвечать, сомневаясь, что сможет доходчиво объяснить цель своего появления, старалась держать тон, чтобы не сорвать голос:
     - В древней Руси практиковалась  немая  торговля.

     Ольгинский  подумал, в своём ли уме посетительница!  Взял в руки помятую книжицу.  Глянул ещё раз в сопроводительную карточку с информацией о цели  обращения.
     - Так, так! - бодро усмехнулся. - с этим пришли?

Робость у Раи отхлынула, она почувствовала, что перед ней обыкновенный  человек:
     - Суть в том, что представители разных племен на местах обмена выкладывали свой товар, помечали и оставляли его.
     - Вы историк или из какого-то другого племени? – сдержано  спросил он, подумав, женщина всё-таки не в своём уме, даже решив  отчитать Ингу Герасимовну, она одна обслуживала мэра и его, первого зама.    
     - Я … - замешкалась Рая, -  я из племени испытателей удачи! - нашлась,  наконец.
     - Хорошее знакомство! – необычная посетительницы и её предложение  заинтересовали его, - и что на обмен? – принял он игру. Рая совсем осмелела:
     - Наша фирма дарит вам это, - после паузы указала на брошюрку.  Ольгинский насторожился:   
     - С какой стати?
     - Земля слухом пользуется! - игриво заявила Рая, решив, что наступило время раскрыть карты,  - товарообмен не нарушает вашего статуса. Ваш Фонд строит цех по ремонту автомобилей рядом с нашей автомастерской.  Для ухода за территорией подойдёт такой минитрактор.

     - Завод! - уточнил Ольгинский. Она  уже не слышала его:
     - Автомастерская - единственный источник нашего семейного бюджета. У нас двое школьников. Мы с мужем просим не губить наш бизнес.
          - В тех условиях, о которых вы говорите, участники обмена действительно общались вслепую, - согласился он, намекая, что знаком с древними обычаями.
          - Слава богу, мы видим друг друга, - дерзко обрадовалась Рая.
          - Разве город что-то нарушает? – удивился он. - Будущий завод – для людей с ограниченными возможностями.

          Его новость смутила её:  она хотела сказать, что они с Тимошей недалеки  от той категории, но вспомнив,  где находится, стыдливо опустила глаза. Ей показалось, последние слова Ольгинского  выражали просьбу оставить кабинет. Правда, он продолжал рассматривать проспект,  что-то вычитывал, вертел его, разглядывая рисунки.

          - Пришла к вам за пониманием! - дополнила  она просьбу. Ольгинский потупился,  будто, в противовес себе, принимал необычное решение:
          - Вы же ремонтируете иномарки?  Успокою вас! Мы ориентируется завод на ремонт отечественной техники.  Кстати, предмет обмена в нашей ситуации вообще-то лишний. Да уж, найдём ему применение, - сказал как бы о чём-то вспомнив, - спасибо!
          Дома Тимоша поинтересовался о встрече.
          - Представь, нормальный человек. Выслушал и успокоил, - засветилась Рая, -  люди есть люди, даже, когда они начальники, – она обняла мужа. - Поблагодарил!
 
Глава XVI

Азовский рыбец

        I

     Ожидания в чём-то складывались против Настасьи, но всё-таки с её согласия; самые трудные минуты возвращали к прошлой беременности, и она старалась подбодрить своё нетерпение желанием уже сейчас увидеть то, к чему рвалась. Она не могла равнодушно воспринимать детское щебетание, видеть пытливые глазки, молчаливо вбирающие окружающий мир; ей хотелось всех детей обнять и не отпускать. Копание в себе сопровождалось нетерпением держать в руках долгожданное дитя, слышать его голосок. Мысли уходили далеко, и она уже видела его большим, милым и нежным. Говорила с ним о небе, о солнце, о машинах и птицах, парящих в небесах. Правда, мечты омрачали физические боли, они приносили страхи при одной только мысли, что снова может постигнуть неудача. К ним часто захаживали Катрин с Андреем. В такие минуты она забывалась. Болтали о многом, но более всего о здоровье. Потом разговор переносился к Денису, к его упрямству, с которым он не прекращал свои опыты, уговаривали возвратиться к традиционной медицине.

          - Тебе нужна химиотерапия, - твердила Катрин в основном, когда Настасья удалялась на кухню.
          - Ты же не враг себе! - поддерживал жену Андрей.
          - Нет, нет и нет…- категорически отвергал советы Денис, - всё будет хорошо!

          Пока агитировали за здоровье мужа, запаниковала сама Настасья. В последнее время не узнавала себя. Пятнами пошло лицо, заметно пополнела. И хотя по прежним временам знала особенности беременности, настораживалась.
          - За красоту отвечает гормональный фон, - втолковывала Катрин, - обычно обретается тот внешний вид, который предназначен природой.
          - Полные худеют, другие – толстеют! - грустно посмеивалась Настасья.
          - По большому счёту, да! - подтверждала Катрин.
          - Рожать, рожать и ещё раз рожать! - добавлял Денис,  слушая их женские разговоры. Ожидание счастливой развязки уже владело ими. Он отгонял свои болячки, всем сердцем старался облегчить страдания жены. Вместе пережили времена её тошноты и рвот. Однако появилась ещё одна тревога - у Настасьи пропал аппетит. Заметив, что жена ничего не ест,  побежал  к  Катрин. 
            - Да, изменяются вкусовые пристрастия! - просвещала она. - Бывает, женщина начинает тянуться к продуктам, которые раньше не любила. А другой раз - лакомства вызывают отвращение.
 
            Настасья, действительно, отказалась от сладкого. Жареное тянуло на рвоту. Ко всему прочему добавилась слабость: каждую минуту ложилась и отдыхала. А Денис вдохновлялся прожитым днём, радовался приближению нового. Свалившиеся заботы, особенно хождение по детским магазинам за подгузничками, трусиками,  маечками,  панамочками, оживляло его. Нежные вещицы частенько перебирали, складывали под воображаемое бойкое щебетание нового человечка. Все эти, ни к чему не обязывающие мечтания, добавляли настроения, отвлекали от  будничных тревог.
            После урагана Денис поддерживал здоровье всякими микстурами, тешился надеждами о выздоровлении по системе Клотова. Разные фокусы предпринимал с водой из Каспия. Однако добраться до результата не получалось. Настасья превратилась в часового, готового в любую минуту прийти на помощь, не  отходила от него ни на шаг. Дни незаметно превращались в вечность. Когда Денис впадал в забытье, учение его кумира оставалось на книжной полке  закутанными  в целлофановую плёнку; они терпеливо дожидавшимися своего часа.

          Неожиданный звонок из Москвы, перевернул дом вверх дном. Далёкий голос Александра Иосифовича Смирницкого не просто добрался до Настасьи, он воскресил  его размышления о вечности мира и скоротечности жизни, об общепринятых человеческих правилах и их неизменности, о том, что люди по своей воле или помимо неё, подвергаются испытаниям, незапланированным и не придуманным, а намеренное заточение себя в четырёх стенах, какое переживает он, Александр Иосифович, путь к неминуемой развязке. Из его короткого, волнительного звонка она поняла, много говорить старый человек не может, а все его извинения и вежливые намёки, в переводе на обычный язык, не более, чем мольба поскорей приехать. Звонок зажёг в ней тот фитилёк; который высветил всё пережитое. Надо было решать, как поступить. Она вспомнила, как тогда, в далёкой уже поездке в Баку, муж с горем пополам, но перенёс её отсутствие, и сейчас решала - рисковать или нет?   Пытливо изучала болезненное лицо Дениса:
    
     - Сможешь без меня?
    - Почему бы нет! – отвечал, силясь рисовать бодрость, - только не забывай, - кивал на животик,  - он требует спокойствия! Ребёнка называл не иначе как «он».

     Смирницкий после ухода её отца, Григория Ивановича, в мир иной, оставался чуть ли не единственно близким  ей человеком. Они с отцом дружили долгие годы. Первое время, когда Григорий Иванович разошёлся с матерью, остановился жить у него, земляка, к тому времени овдовевшего, жил несколько лет, пока не собрал денег на кооперативную квартиру. Здесь бывала и Настасья, когда приезжала к нему в Москву.
 
     Александр Иосифович осень воспринимал, как вершину бытия, считал  её совершенством мироздания. А то, что с ним происходило на склоне лет - одиночество и болезни -  относил не иначе как к явлению природы. Осень обычно располагала его к жизненным обобщениям, вызывала желание покопаться в себе, особенно, когда тепло ещё не ушло, холода не наступили, и забот не  прибавилось. В тиши своей холостяцкой квартиры он отчитывался перед собой, иногда забираясь далеко, в начало творческой жизни. Пытался разобраться, что полезного сделал за эти годы, кому помог обрести точку опоры в науке. Такие способные студенты, конечно, встречались.

Правда, пересчитать их мог бы по пальцам. Ведь основная масса молодежи ставит перед собой отнюдь не великие цели, связанные с покорением мира открытиями, а приземлённые – поднабраться знаний, чтобы потом успешно использовать их в практической работе.
 
     В час таких раздумий задребезжал в двери звоночек. Александр Иосифович нашёл под ногами тапочки,  неторопливо направился в прихожую. Там ещё повозился с непослушным замком, пока открыл  дверь, на пороге лицом к лицу столкнулся со светлым личиком  и замысловатым бантиком на модной шляпке.
     - О, господи, наконец-то! - обрадовался, узнав Настасью, - отступил  в сторону  и дал ей пройти, - ты уже такая большая!
     - Растём! – она осторожно переступила  порог, тут же смутилась от того, что встретил её человек, магнитом притянутый к земле. Его попытка поднять голову показалась трудной, он, скорее не смотрел на неё, а подглядывал  из-под земли. «Радикулит согнул старика», - с сожалением подумала она. А профессор, не скрывая радости, засуетился и пожаловался, точно снял с себя непомерный груз:
      - Слава тебе, Господи, мои молитвы привели тебя ко мне! Как добралась?

     Настасья прошла в зал, присела за круглый стол под люстрой, пробежала взглядом зал. Квартира располагалась в старинном доме, который хранил ещё ту планировку -   высокие  потолки, огромные окна, просторную прихожую, такие же кухню и три отдельные комнаты. Зал сохранил  орнамент лепного декора. Сквозь штукатурку пробивалось  ваяние художника мотивами морской волны, томными и бледными женскими лицами дев с волнистыми волосами. Свет улицы проникал  в зал через два противоположных окна и балкон, который двустворчатая дверь делила на равные  части. В углу стояло фортепиано. На другой стороне - диван из светло-коричневой потёртой кожи, ближе к балкону древний стол из крепкого дерева с резными ножками. «Жили же люди!» - в сердцах подумала Настасья, поймав себя на том, что всегда восхищалась, и всегда полагала, что профессор специально хранит старину. Смирницкий  присел напротив.
     - Спасибо, нормально! - ответила она и поинтересовалась, - не пойму,  у вас какие-то перемены?
     - Изменения  есть, - согласился он.

     Она сняла плащ:
     - А где  Наталья Алексеевна?  - он явно мешал. Бросила на спинку стула, снова присела. Профессор помрачнел, пальцами  протер стекла очков, словно через них смотрел в прошлое:
     - Все мы не вечны на этой земле. Вот и Наташенька ушла!
Настасья горестно вздохнула.
     - Вспоминаю её каждый день, - от потревоженной памяти его лицо перекосилось. Настасья ещё раз окинула зал. Он не изменился за те годы,  когда она с отцом посещала эту квартиру. Наталья Алексеевна была надёжным другом и помощником Смирницкого, зал блистал, благодаря её заботливым рукам. Сейчас предметы потускнели. Но можно было догадаться,  хозяин специально не дотрагивается до них, сохраняя дорогое и незабываемое, что напоминало ему о ней. Александр Иосифович хорошо понимал, женщины наблюдательнее мужчин, особенно в домашних делах, поэтому не мешал Настасьи всё посмотреть и оценить. Только спустя какие-то минуты снова поинтересовался, скорее позабыв, что задавал уже этот вопрос:

     - Как добралась?
     - Спасибо! – Она вытащила из сумки пакет в обёрточной бумаге с красочной надписью на фоне волн - «Азовская», положила на стол, - вяленый  рыбец.
     Александр Иосифович весело зажмурился:
     - Город меня не забывает! Вечерочком  с кружечкой пивка. Сказка!
     - Привет с Азовского моря! -  восторженно произнесла она.
    Он снял со спинки стула её плащ, повесил у входа на вешалку, возвратившись, сказал:
     - Быстро откликнулась, спасибо! В тебе изменения?
     - Ждём! - Настасья вытерла повлажневшее от тепла лицо, - только этим и живём.
     - Прости, что сорвал, не додумался до этого. Как супруг? -  вспомнил о Денисе, перед больницей она их познакомила, - такой молодой, совсем ещё юноша, и так серьёзно болен, - сдавленный голос Смирницкого следовал за ним к распахнутым дверям смежной комнаты, куда он её проводил, - устраивайся! – огорчённо пожаловался, - о городе ничего не рассказала.
        - На прежнем месте! - пошутила она.
     - А я скучаю, - признался Смирницкий, - годы идут, а как сейчас помню стадион «Динамо», где мы с великим Таничем играли в футбол. Он, правда, тогда был Мишей Танхилевичем  и на несколько лет старше нас, пацанов, но это нам не мешало.

     Настасья вошла, теперь уже в свой будуар, осмотрелась. Комната выходила на солнечную сторону, где просматривалась шумная улица. Диван, на котором предстояло почивать, прилегал к противоположной стенке, над ним висел большой самотканый ковёр. На полу ещё один такой же, только другой расцветки. Сбоку платяной шкаф, напротив журнальный столик и телевизор. Обстановка нисколько не изменилась с тех пор, как с отцом навещала  его: так же трепетно дышали улицей тюлевые  гардины, прикрывая высокое окно, тот же дизайн развивал фантазию и в какой-то момент ей показалось, что она очутилась в необычном саду со множеством цветов и особым запахом этого чудного мира. Её  успокоила и даже  насладила новая обстановка. Она постояла у окна, рассматривая Москву, потом  вспомнила об Александре  Иосифовиче, прошла  на кухню. Он  на столе неумело раскладывал столовые приборы. Глаза его слезились,  он то и дела украдкой вытирал их, скрывая неудобство, признанием:

     - У меня на первое,  второе и третье одно  фирменное блюдо - чай. Прозапас продукты не держу. Был бы чай, да сухарики. Но  думаю, сегодня не помрём с голоду, а завтра,  даст бог, придёт  утро, и ты своими женскими ручками  поколдуешь и побалуешь старика. Я, можно сказать, соскучился по вкусной стряпне.
     - Давайте помогу, - охотно предложила она, - и открыла холодильник, он оказался пуст. Пока  хозяин  пространно рассуждал о еде, она поняла, в доме нужда, а  он стесняется признаться.
      - Как же вы? – она разочарованно захлопнула дверцу холодильника.
     - Обхожусь, - застыдился  профессор. Настасья будто впервые увидела его бледные упавшие щёки. Они свисали, как сухие лепёшки.
     - А собирались рыбку, да ещё с пивком? – невесело напомнила она. Александр Иосифович  виновато  опустил голову:
     - В народе говорят: мечтать не вредно. Всё легче на душе, - и тяжёло поплёлся в зал.
     - Перестройка, о которой каждодневно захлёбываются, как хорошо приживается, скорей губит, -  вслед ему сказала она, - особенно стариков.
 Он с горечью остановился:
     - Жалкие песни  каким-то чудом держат нас.
     - Вижу, даётся вам одиночество, - посочувствовала она. Настасья знала, что сын его погиб в автомобильной катастрофе, жена ушла ещё раньше. Наталья Алексеевна наполнила его жизнь заботой о нём и доме. Но и её не стало.
 
     Настасью ветром сдуло в гипермаркет. Он располагался в этом же доме и размахнулся на весь цоколь с примыкавшими к нему семью подъездами. Её впечатлили высокие стеллажи, забитые красочными упаковками мучных изделий. Она впопыхах набросала в тележку всякого товара и двинулась в гастрономический отдел. Здесь выбрала кусок мяса, колбасу и сыр. Из другого отдела взяла  вязанку картофеля, головку капусты, лук, зелень, бутылку растительного масла. Еле дотащила. Александр Иосифович возмутился её пылающим лицом:               
     - Весь магазин, что ли?!
     - Кое-что оставила, - пошутила она. – Прилавки забиты, а людей нет.
     - Откуда им взяться, когда всё валится. Заводы  стоят, безработица, – профессор отчаянно махнул рукой.

     Готовка оживила кухню, еда наполнялась ароматом. Настасья взяла глубокую тарелку, бережно, по-хозяйски, половником до  верха наполнила борщом. Профессор растроганно поблагодарил:
     - Одно слово, кухарочка. Я ещё тогда, когда с Григорием Ивановичем вы захаживали ко мне, заметил твои способности. Молодец!
     - На здоровье! -  она пододвинула ему другую тарелочку с оладьями и сметаной, - а помощница у вас есть? 
     Он внимательно посмотрел ей в глаза:
     - Хочешь откровенно?
     - Нам-то чего скрывать, - искренне удивилась она, помешивая ложечкой чай, - Наталья Алексеевна, царствие ей небесное, понимала вас с полуслова. Это было видно!
     - Ты сама и ответила на свой вопрос. Найти человека с душой сегодня чрезвычайно трудно. Ко мне приходит одна. Но у неё правило - ни минуты лишней. Нахватала клиентов и бегает по всей Москве, - он на дольки порезал оладьи, вилкой наколол одну и с аппетитом проглотил.
     - Неужели никого не осталось из близких? – удивилась она, наблюдая за ним и радуясь, что пришла вовремя.

     - Ты теперь дочь не только Григория Ивановича, но и моя, - ответил он. Настасья, растроганная признанием, машинально буркнула:
     - Спасибо! Не помню, рассказывала вам или нет. Денис ведь в первые годы перестройки бежал из своего родного Баку. Там тогда русских силой гнали на историческую Родину, - от нахлынувших чувств губы её слегка подрагивали, - у него мама с отцом погибли. Остался один. Мы познакомились случайно, но сразу нашли друг друга. Оказался прекрасным человеком. Ждали ребёночка, но не дождались... А сейчас, откровенно скажу, растерялась. Ваш звонок привёл в чувства. Поняла, есть ещё человек, который мне дорог и рядом с которым будет легче.
 
     Он многое знал о семейной жизни друга. Несмотря на то, что Григорий Иванович по долгу службы кадрового военного в системе безопасности страны должен был бы быть сухарём и занудой, но, на удивление, оказался эрудитом, обладал феноменальными знаниями истории русской литературы, религии, увлекался писательством. Генерал, в отставке возглавил военную кафедру. На гуманитарной почве, да ещё земляки, они нашли много общего  и так нога в ногу  прошагали по университетским тропам четверть века. После войны Григорий  Иванович женился первый раз. Правда, счастье оказалось недолгим. Его жена много болела. И так случилось, что к пятидесяти годам остался совсем один: ни жены, ни  детей. Несколько лет ходил  вдовцом. А потом встретил Ирочку, хохотунью на тридцать лет моложе. 

Немного времени заняли ухаживания. Григорий Иванович мечтал о ребёнке и спешил, понимая, что молодость далеко позади. Ирочка родила девочку, которую назвали красивым русским именем Анастасия. Жизнь складывалась прекрасно. Мещерякова после окончания военной академии направили на Дальний Восток. Ирочке он предоставил все условия для радостных материнских забот. Но часто бывает так, человеку чего-то не хватает. Ирочка нашла подружек, с которыми общение заканчивалось выпивкой, потом появились весёлые молодые офицеры. В один из дней ему сообщили, что жёнушка его Ирочка, уже давно оставляет полуторагодовалую дочку соседке, а сама развлекается с симпатичным капитаном. Григорий Иванович  застал их в постели  и  в тот же день самолётом отправил на Юг. Ребёнку исправно помогал. Настасья поступила и окончила педагогический  институт.
    
     - Мы с Денисом говорили о вас и решили пригласить к себе. Наш дом у самого моря. Воздух свежий, все условия для оздоровления. Побывать на родине – такое счастье! – увидев, что чайная чашечка пуста, подлила кипятку ещё.
     - У нас  телепатия,- признался он, - я тоже думал о вас. В Таганроге не был  больше полувека.
     - Видите, как всё складывается, люди тянутся друг к другу, - Настасья принялась рассказывать о горестях и мытарствах. Голос её трепетал:
     - Пока папа был жив,  мы с вами встречались. 
     - Помню, помню, - он поправил очки, на кончике носа они собирались сорваться.
     - Когда бывала в Москве, - продолжала она, -  Денис присматривал за мамой. Если бы не он, ни знаю, как бы пришлось. Мамуля не просыхала от алкоголя, он умело с ней боролся. После кончины папы, вы же знаете, его квартиру в Москве мы продали за хорошие деньги, положили на книжку. Жили на проценты и плюс наши заработки - Денис - на заводе, я репетиторствовала. Своим  пьянством мама постоянно создавала проблемы.  Дошло до того, что стала таскать вещи из дома и продавать. Алкоголь довёл до цирроза печени. Бороться  за её здоровье принялся Денис. Он использовал все свои знахарские знания. И откровенно скажу, результат наметился, но снова принялась за старое. Чтобы спасать, пришлось спустить с молотка всё, что осталось от отцовской помощи.

      - История для сегодняшних дней типичная, - согласился он.      
      - К тому времени прибавились другие заботы. Сдавала кандидатский минимум в аспирантуру.
     Профессор причмокнул губами. У него всегда непроизвольно получалась, когда что-то отмечал хорошее.
     - Поступила в аспирантуру, -  продолжала она, - возникли  проблемы, о которых не имела представления. В разных городах проводились научные симпозиумы, конференции, на них приглашали, и надо было участвовать. С пустым карманом не поедешь. А то, что имели, хватало лишь на сиюминутные потребности. Словом, устроилась ещё и в частное издательство. Торговала  на вокзалах новыми  книгами. К тому же, уже ходила  в положении. Не передать, как мы мечтали о ребёнке. Он мне снился. И обрушилось испытание. Да какое! Его  непредвиденная болезнь. В этой гонке я вообще потерялась.
     - Неужто, сдалась? – Смирницкий даже привстал от удивления. Настасья помрачнела:
     - Мы устроены так, что верим в лучшее и боремся  до последнего. С беременностью рассталась, не хватило сил.
 
     Наболевшее трепетало в ней, Александр Иосифович старался  успокоить:
     - Ты ещё молода! Дойдёшь до всего. Вот скоро семья ваша пополнится.

    Она грустно усмехнулась и почему-то рассказала историю,  как проходимка обвела её вокруг пальца, когда привозила Дениса в Москву  на обследование.
    - Бедным тоже хочется быть сытыми, их надо понять и простить, - профессор как бы оправдал  афёру, - не имея других талантов, они идут по пути наименьшего сопротивления. Да, настигло нас такое лихо. Люди теряют своё достоинство, - он прикрыл подслеповатые глаза, уходя в себя, о чём-то переживая и стремясь поддержать её, добавил, - жизнь продолжается, и надо настраиваться на новую мелодию.

    Настасья собрала посуду, на ходу переваривая слова профессора. А он в запале продолжал:
     - Человечество больно эгоизмом. От него есть одно лекарство. У нас о  нём знают, но трудно к нему идут. То самое светлое будущее, которое никак не станет настоящим. Его бы приблизить, только не красивыми восклицаниями.
     Настя открыла кран тёплой воды, она билась о стенки мойки, освежая её руки, отвлекая от смешавшихся дум, невольно вырвался вопрос:
     - Есть надежда?
     - Она никуда от нас не уходит, - профессор взял посудное полотенце, чтобы помочь, - нам предстоит переродиться. Процесс не девяти месяцев, - и вспомнив её сетование об  учёбе, успокоил, - а аспирантура… ну, что ж, неучи  с деньгами лихо стряпают диссертации и своё будущее. Они нам не пример. Даже такими чудесами науку уничтожить невозможно.

    Откровенность Александра Иосифовича задела Настасью. Она разозлилась на себя: «Распустила нюни!». А он, почувствовав её раненную душу, по-отцовски прижал к себе. Несколько минут они стояли, переполненные чувствами. Потом, проводил в отведённую ей  комнату, предупредив:
     - Лапки не опускать. Дай, Бог, нам разума!
 
II

     Утром, наконец, добралась до кабинета профессора. В прошлые годы не получалось побывать в нём. На этот раз Александр Иосифович опередил её желание и сам распахнул дверь своего сокровища. С окна хорошо просматривалось изваяние Зураба Церетели - известный  памятник Петру I,  с другой  - Москва-река и масса строений.
     - Милости прошу, - он ещё ближе склонился к земле и сделал приветствие рукой, отставив назад  ногу. Получился реверанс неуклюжий, но от души. Настасья проглотила улыбку, чтобы не расстроить старика. А он с подчёркнутой гордостью подвёл её к стеллажам:
         - Книги достались от родителей и их предков.
 
     Библиотека располагалась в дальней комнате квартиры. У входной двери Настасья наткнулась на угол письменного стола с набором офисной техники и уникальной миниатюрной  настольной лампой, которая узким плафоном и тонкой дугой из прочной стали, цвета  светлого корпуса компьютера, напоминала уличный фонарь. Несильная  боль вызвала осторожность, а первые шаги - восторг: мыслимо ли, кабинет настоящего учёного!  Две стены до потолка занимали книжные шкафы. Она несмело дотянулась до ближней дверцы, распахнувшейся перед ней, точно по чьему-то повелению.

Сухой запах типографской краски и лёгкая бумажная пыль окутали её. В глазах  замельтешили многоцветные корешки книг с золотым тиснением, от чего непроизвольно прищурилась. Неуверенно вытащила из общего ряда том энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона. Старинными  буквами,  с затейливым,  чрезмерно украшенным витиеватым смыслом обозначалась его принадлежность: «Универсальная энциклопедия на русском языке издана в Российской империи акционерным издательским обществом Ф. А. Брокгауз - И. А. Ефрон. Чтобы не потревожить попавшую в руки вечность, боязливо, притронулась к пожелтевшим страницам шрифтом и цифрами, обозначавшими  время издания - 1899 год. «Больше века!» - прикинула она. Рядом увидела трехтомник того же словаря, так называемой,  малой энциклопедии Брокгауза и Ефрона.  А вот ещё издание   в четырёх  томах выпуска 1907 года!  Бог ты мой!
 
          Настасья не просто перебирала книги, она придумала увлекательную работу, протирая их, перелистывать страницы, которые приближали её к древней жизни, превращали в современников тех людей - императоров, участников и свидетелей дворцовых интриг и заговоров. Она, точно ангел, спустившийся с небес, скупо сдерживала восторг от минувших эпох. Среди массы книг натолкнулась на "Собственноручные записки императрицы Екатерины II». О такой находке и мечтать не приходилось.

         Дотошное чтение забросило её в тот водоворот событий, в то кипение страстей, и она невольно вспомнила  подружку Раю, любившую  смаковать домыслы  о  Екатерине Великой:
     - Наша тёлка! - мечтательно вздыхала она, как бы завидуя ей,  – правда, сегодняшние девахи  дают за деньги, а Катька - за удовольствие. Представляешь, императрица в золотом блеске идёт вдоль строя дрожащих от страху рекрутов с опущенными штанами,  подбирая партнёра,  говорит одному из них:
     - Капитан, следуй за мной! Пацан подхватывает портки, послушным шагом отмеряет свою судьбу, не представляя, к чему идёт. И вот царская постель. Разгорячённый жеребец. В хлюпающей страсти доносится слабеющий  шёпот царицы: «Ещё, полковник!» Он пытается объяснить, что его с кем-то попутали, но опережает пылающий восторг Катьки: «Молодец, генерал. Как тебя, граф Кобельковский?» «Никак нет. Рекрут Иванов!» «Иди, милейший  граф Кобельковский, с богом  в свою деревеньку к  своим подданным!»

      Настасья ухмыльнулась от пошловатых, а впрочем, похожим  на правду, домыслов  и тут же наткнулась на  стоящий неподалеку аккуратно изданный ещё один томик о Екатерине. В институте, ссылаясь на составителя и издателя многотомного «Русского архива», ходили слухи, якобы истинным отцом Екатерины II считается незаконнорожденный сын фельдмаршала Ивана Юрьевича Трубецкого Иван Бецкой.

     Появившийся в дверях кабинета профессор с нескрываемым  интересом наблюдал за ней. Она, стесняясь и слегка заикаясь, изложила институтскую байку о русском происхождении Екатерины. Он, не прерывая, слушал гостью, потом  поправил очки, взял в руки какую-то  книгу и уткнулся в неё:
     - Смотри, при жизни Северной Семирамиды людям не под силу было установить связь между ней и той маленькой Ангальт-Цербской принцессой, в качестве каковой будущая матушка Екатерина вторая появилась на свет Божий, а нам это сделать ещё сложней, - он с особым ударением на «Северную Семирамиду», молча. спрашивал её, знает ли, о ком идет речь? «Ассирийская царица Семирамида всем известна из школьной программы. Именно в честь неё Екатерину  нарекли  Северной Семирамидой», - хотелось крикнуть Настасье, но она кивком головы  дала  понять, что в курсе.  Профессор понял её:

     - Действительно, граф Бецкой родился в Швеции,  а на старости, пребывая при русском дворе, пользовался благосклонностью Екатерины. Однако происхождение от Бецкого не объясняет гениальности Екатерины, - он замолчал, задумался, упершись взглядом в  угол кабинета, видимо, собираясь на этом поставить точку, но передумал:

     - Более понятным ответом на вопрос, "откуда она?"
мне представляется другая легенда, - Александр Иосифович потряс книгу,  глянул на Настасью, как на студентку, –  в ней говорится  о том, что настоящим отцом Екатерины  многие  считают  прусского короля Фридриха  второго. Гипотеза соблазнительна и, даже скажу больше,  правдоподобна. Дело в том, что  в ту пору Фридрих  часто гостил в Дорнбурге,  где вероятнее всего бывала и мать Екатерины.  Об их  интимных встречах ничего  не известно. Но тогда можно было бы объяснить происхождением её от гениального Фридриха! Ведь обходительность и нравы существовали другие, - он подошёл к окну, поправил гардину. «Не существует ли ещё каких-либо доказательств, которые перенесли  бы эту красивую гипотезу из области возможного в область вероятного», - хотела спросить Настасья, но не решилась перебить Александра Иосифовича, уж очень увлечённо  рассказывал:

     - И потом отец её - Христиан-Август - тоже был заметным человеком, носил звание генерала, являлся командиром  пехотного полка, позже стал губернатором города Штеттина,  где квартировался полк. Женился на принцессе Иоганне-Елизавете, стал примерным супругом. Через полтора года после свадьбы,  в апреле семьсот двадцать девятого она  принесла ему дочь, которую нарекли, в честь трех здравствующих теток -  Софией-Августой-Фредерикой.
     Настасья слушала профессора, стараясь запомнить каждое его слово.
     - Нет ли  действительной отгадки,  связанной с этим рождением? – неуверенно  повторила она вопрос.
     - Тут мы имеем дело с наивной оплошностью мелкого чиновника, - развёл руками Александр Иосифович. – Он  не мог и предположить, что та девочка, имя которой  позабыл вписать в реестр, окажется русской императрицей. Впрочем, София-Августина-Фредерика, достигнув шестнадцати лет, получила имя Екатерины, под которым вошла в историю. Иван Иванович Бецкой, - продолжал  Смирницкий, - был незаурядным человеком на ниве просвещения. Долго путешествовал по Европе. Многие годы  «для науки» провёл в Париже, где состоял секретарем при русском после. Там его представили матери Екатерины, герцогине Иоанне Елизавете Ангальт-Цербстской. У них сложились тёплые отношения вплоть до её кончины. Видимо, отсюда и гипотеза о том, что Екатерина  его дочь. Бецкой работал в тесном контакте с императрицей. Смотри, как перекликаются их планы с сегодняшним днём: просвещать нацию, способствовать расцвету государства, сделать его изобильным.

     Настасья порадовалась связи времён.
     - А не Бецкой ли причастен к установке Медного всадника в Санкт-Петербурге? – вырвался  у неё поспешный вопрос.
     Александр Иосифович подтвердил:
     - Он одевал в гранит  берега Нивы, - открыл дверь балкона, дерзкий ветерок оживил кабинет. «Им дышали предки!» - невольно порадовалась  она.
 
     Долго говорили о литературе. На одной из полок Настасья наткнулась на  книгу профессора о модном нынче направлении в науке – геополитике.  Увидев  в её руках свою книгу, Смирницкий уточнил:
    - Соперничество и сотрудничество в мире силовых полей – основа моих исследований.

     Он принялся передвигать книги, пока не нашёл ещё одну:
     - Мой принцип - за любое дело браться тогда, когда созреваешь до интересов мирового сообщества. Хочу просить тебя заняться корректурой моей новой работы. Ты – человек вдумчивый. Такой и нужен.
     - Геополитика – дело тонкое, как Восток! - просияла она, вспомнив поговорку известного персонажа из кинофильма «Белое солнце пустыни», - вопрос: справлюсь ли?
     - Сомнения – хороший признак. Они доступны людям, способным их преодолевать, - Александр Иосифович  заговорил о том, что  Сибирь и Дальний Восток сладкая пилюля для тех, кто желает пожить за чужой счёт.
     - Это единственные наши территории с выходом к просторам Мирового океана, - не скрыл огорчения, что некому перерабатывать ресурсы Сибири и Дальнего Востока, что, как растение из земли, вырываются на свет их возможности в промышленности и экономике, что плотность населения далека от центра России и надо без промедления решать проблему. Он расстегнул сорочку, подул на свою хилую грудь и, как бы освобождаясь от груза, отодвинул её сомнения:
  - Берись. Уверен, получится!

III

     Из Москвы Настасья возвратилась окрылённая предстоящей работой. Рассказала Денису о разговоре с  профессором. Он слушал её, представляя учёного одухотворённым кропотливыми исканиями и открытиями. Ещё, когда они гостили у него в Москве, Денис заметил способность учёного  убедительно говорить о том, что хотел донести  до собеседника. Такой дар приходит к людям, неустанно работающим над собой.  Не терпелось разузнать его отношение к действительности, каждый день поражающей событиями на Украине.  Какой бы интересный у них получился разговор о стране нынче больной национализмом вперемешку с фашизмом. Крикливый призыв украинских молодчиков: «Москаляку -  на гиляку!»,   вызывал негодование.
   
     Вечерами Денис смотрел телевизионные дебаты по горячим новостям и как бы участвовал в них, соглашаясь и не соглашаясь с мнениями, нередко полярными. Спор разгорался между учёными, политическими деятелями, очевидцами событий, российскими и украинскими журналистами.
 
     Передачи возвращали его к событиям в Азербайджане.  Тогда, в начале девяностых, в Баку кипела ненависть к русским. Их называли оккупантами. На улицах митингующие ходили с издевательским призывом: «Русские, не уезжайте, нам нужны рабы и проститутки!». И пятнадцатилетний паренёк в одночасье остался сиротой. Отец от рук националистов погиб на работе, мама с учениками попала в руки экстремистов, вместе с детьми была расстреляна. Сирота попытался добраться до  России,  но баржа, на которой уходили, подорвалась на мине. Раненный, он чудом выбрался на берег. Его спасло знание азербайджанского языка. Пожилые люди  доставили в больницу. Там пережил сложную операцию.
 
     Денис пытливо добирался до истоков человеческой жестокости, хотел понять, как люди перерождаются в хищных животных. И ответ нашёл: вседозволенность доводит божьего человека  до ярости, толкает в звериную стаю. 
     Из Баку мальчик  попал в российский детский дом. Семнадцатилетним пошёл работать, поступил в вечерний институт. Женился. Семья не сложилась. Снял комнату в доме Настасьи. Там они и познакомились.
 
     Перед глазами возникали  страшные картины  войны, которые рисовал ей Денис. Он признавался, что во сне к нему приходят то убитая заведующая учебной частью маминой школы Мария Васильевна, то - её муж, погибший на пороге школы, то - учительница младших классов Ольга Николаевна с учениками, умолявшая бандитов не насиловать детей.

     Настасья вместе с ним следила за событиями на Донбассе, видела, как муж переживает и выключала телевизор. Но он упрямился, до глубокой ночи торчал у экрана.

     Беда приходит, как всегда, не в тот день и не в тот час: Денис умер во сне. С вечера признавался, что чувствует себя хорошо. Прогулялся вокруг дома, посмотрел информацию  о  событиях на Украине. В десятом часу лёг спать. Утром она позвала его к завтраку, он не откликнулся. Зашла в комнату и увидев застывшее лицо. Она сразу очутилась на краю пропасти, словно её туда молния толкнула. Пропали слова и мысли. Отрешение уносило в неведомые  дали. Голова шла кругом. Потом возникал  Баку. Новые люди, чайхана, тонкая национальная музыка, навивавшая грусть. Она осторожно  просила  чайханщика:
     - Не подскажите, где можно купить каспийскую воду?

     Он недоумённо смотрел на неё:
     - Какую?
     - Воду с Каспия, - пояснила, замешкавшись.
     - Такая вода не продаётся, милая девушка, - ответил он, поняв, что посетительница мало представляет то, о чём просит.
     - Но мне сказали, здесь есть всё! - не успокоилась она.
     - Ты не ошиблась, - согласился он, – помогу, раз так. Завтра подойти сможешь?
     - А нельзя сегодня? - умоляюще  посмотрела она на него, - ещё утро, вечером  у меня поезд. Я отблагодарю!

     Он погладил острое своё лицо, точно произвёл омовение.
     - Вахид! – позвал кого-то. Из-за перегородки показался паренёк в шортах и шлёпанцах с мелкой бородкой и таким же  лицом. Чайханщик заговорил на родном  языке, и юноша  стремглав вылетел на улицу. Настасья принялась изучать меню. Восточные слова кружили голову: шекербура, гайси, леблеси… Заказала чай. Хозяин прилавка ловко дотянулся до ярко-голубой стопке пиал с национальными узорами. Из чудесного чайничка  с обрубленным носиком мелодично зажурчал  ароматный напиток, он дымился, вызывая сладкую слюну. Настасья присела за свободный столик. Прикоснулась губами к обжигающему глиняному чуду, язычком почувствовала крепкий вкус напитка. «Таким божественным даром наслаждался Денис», - подумала и с щемящей тоской повторила заказ. Уютная чайхана её расслабила. Купила немного фруктов. Сочные плоды таяли  во рту. А те, что держала в руках, медовым соком растекались по ладоням  и пальцам. Такое лакомство, она, как ребенок, слизывала. И этот домашний процесс окончательно успокоил её. Вскоре юноша вернулся с полиэтиленовой ёмкостью. Хозяин протянул баллон, поинтересовался:

     - Откуда знаешь о нашей воде?
     Она глазами  выразила восхищение:
     - Муж из ваших мест. Бредит городом и Каспием.
     - Вот как! - хозяин ещё усерднее кинулся готовить к работе прилавок, - он повернулся к Вахиду, - видишь. Нас помнят!
     - Давайте помогу. Я всё умею, - предложила Настасья.
    Чайханщик покачал головой:
     - Женщины у нас не работают.

    Недоумение её угнетало, она осторожно оправдалась:
     - Муж бежал от погромов.
     - Да, тогда не жалели  друг друга, - согласился он, - тысячи, если  не больше, русских пережили у нас десятки  холокостов.
     -  Люди дичают? - заметила Настасья.
     - Приходим на свет для добра. А потом бесимся от жира и грызёмся страшнее бешеных собак, - согласился  хозяин.
     - Вечная тема.  Сытый голодного не разумеет… - она, раскрыла кошелёк, - сколько с меня?

     Чайханщик сделал вид, что не услышал вопроса.  Настасья повторила громче. Бронзовое лицо его потемнело:    
     - Если за такое брать, что мы за люди!
     - Всё-таки  постарались! - не успокоилась она.
     - А-а-а! - махнул он рукой, - это они любят брать, - поднял к небу глаза.
     Потрясённая  Настасья спросила:
     - Ну, хоть как-то могу отблагодарить?    
     - Ты уже это сделала, - он вышел из-за прилавка, принялся убирать столы:
     - Зашла, на том и спасибо!

    Чтобы не стеснять себя лишним грузом, Настасья сдала поклажу в камеру хранения. По совету Дениса нашла набережную. Он часто восхищался ею. Ей показалось, что они вместе добрались до неё.  От набережной в море тянулась эстакада с ресторанами, кафе, барами. Денис лёгким движением толкнул её к феерическим фонтанам. Они серебряным  ожерельем устремлялись в небо.
     - Дарю тебе! - шепнул ей.
      - Мне? – не поверила она.
      - Да! Да! Да! – звучал в  ней его голос.

     Величавые корабли на рейде, загадочные островки нефтяных вышек, прекрасно одетые люди полнили бесконечный  праздник. Ей чудилось, что она с Денисом на причале…

     Одиночество обернулось незнакомой стороной – не давало смириться с  потерей, принять её. Ею владела та молния, которая  теперь решала тревоги и надежды. Мысленно, разговаривая с ним, она ругала себя за слабость, которая оказалась сильней её воли. Печальная процедура похорон оборвала последнюю ниточку с дорогим человеком.

    Глава XVII

По Цицерону

I

     Ближе к ноябрьским дням,  поздним вечером, Миловидова посетил прокурор города Юрий Иванович Витебский. В прошлые времена Октябрь для горкома партии наполнялся заботой об организации праздника. Работы хватало всему аппарату. Устанавливался контроль за процессом подготовки промышленных районов, крупных предприятий,  высших учебных заведений, школ. Теперь октябрьские дни стали рядовыми буднями. Прокурор без подготовки, с налёта,  сухим  юридическим языком сообщил, что главный энергетик  Финуева подозревается  в  уголовном преступлении. Новость ошеломила Миловидова, он прижал руку к сердцу:
   
 - Как?!
     Витебский пожалел, что с налёта наскочил на человека, про себя извиняясь за оплошность, рванулся в приёмную. Дежурный дремал, опустив голову на стол. Не поняв, в чём дело, недоумённо уставился на него.

 - Мэру плохо! - торопливо выкрикнул прокурор, - аптечка где?

     Тот почувствовав неладное, соображал лихорадочно, чтобы предпринять - аптечка уже год как пустовала. Да о ней никто и не заботился. Наконец, дрожащими руками полез во внутренний карман пиджака, висевшего на спинке стула, вынул пластинку таблеток нитроглицерина. Услышав шаги возвращавшегося Витебского, Миловидов попытался встать, но бессильно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сердце мешало  дышать, давило грудь. Юрий Иванович протянул лекарство, почти приказал:

     - Примите немедленно!

     Миловидов тут же отправил её под язык. Витебский терял обладание: беспомощно в  пустоте искал, что предпринять, чтобы возвратить покой  в кабинет, машинально решал, продолжать разговор или перенести на утро. Но Влад Андреевич застывшими глазами упрямо смотрел  на него.
    - Это что значит?! - вырвался его голос. Успокоившись, что мэр пришёл в себя, Юрий Иванович опасливо пояснил:

    - Выявляются потери… десятки  миллионов рублей… Работают без разрешительных документов.
     - Факты достоверные? – голос мэра задрожал, как двигатель автомобиля,   он уже не скрывал своего состояния, то и дело  хватался за грудь. Витебский боролся с собой, принёс  информацию и о других нарушениях, которые тоже тянули на уголовные, однако не озвучил, лишь посоветовал:
     - Вам надо отдохнуть! Остальное потом.
     Миловидов, как мог, разминал руки, тело, наконец, встал, обозначая свою готовность к новым неприятным новостям:
     - Да, чего уж там, говорите. Что хотели!
    Прокурор минуту колебался:
     - Вы градоначальник, вам и карты в руки…

     Влад Андреевич надул щёки:
     - Ваш намёк  настолько прозрачен, что придётся уволить большую часть руководителей. Они, так или иначе, под вашим всевидящим оком!
     Витебский прижмурился, будто в глаз попала соринка, произнёс коронную фразу:
     - Перед законом все равны!
     Миловидов возвратился на своё место с желанием высказать наболевшее о прокурорском надзоре, но остерегаясь, что не выдержит напряжения, пододвинул к себе толстую книгу гражданских кодексов, лежащую на краю стола, как бы защищаясь ею. Витебский невольно потянул её к себе, положил рядом. Возможно, к нему сейчас пришло понимание, что Миловидов в чём-то прав, что законы подчас рождаются с опережением, и вероятнее всего, этим тяготился, назидательно заметил:
 
     - Вы же, Влад Андреевич, знаете, государство - такая организация власти, которая управляет обществом и обеспечивает в нём порядок. В интересах самого общества, то есть нас! 
     - Говорим на разных языках, Юрий Иванович, - не согласился Миловидов, - вы, о том, как надо жить, а мы - как приходится.
 
     Раздался  телефонный звонок. Он поднял трубку и опустил её, этим самым обозначая, что затронутая тема актуальна и нет смысла отвлекаться на другие разговоры. Наблюдая за ним, Витебский думал о том, что потребуется   ещё много времени, чтобы приблизиться к пониманию:
     - С таким подходом никогда не выберемся из болота, в котором барахтаемся.
     Брови мэра обиженно поползли вверх:
     - Мы идём по ровной дороге!

    - Ответственность – обязательное условие в работе, - дополнил прокурор. - Я бы назвал её основным внутренним содержанием муниципального чиновничества, да и не только его.
 
     По щекам и подбородку Миловидова пробежала судорога.  Витебский понял, попытка не удалась, но, привыкший к такой реакции, всё-таки уточнил:   
     - Неисполнение или ненадлежащее исполнение должностных обязанностей. 
     Мэр опять поник:
     - И в чём?
 
     Витебский опасливо посматривал на него:
     - Творят такое, что ни в какие ворота не лезет!
     - Про ворота, это интересно! - Влад Андреевич помассировал затекающую руку. Юрий Иванович  вытащил из папки прозрачный  файл, через который просматривалась яркая шапка городской прокуратуры, протянул:
     - Говорите об эффективном использовании средств, а на самом деле…

     Миловидов спешно вытащил бумаги, скреплённые степлером, бегло перелистал:   
     - Что это?

     Витебский пояснил:
     - Предписание. Безровный в смете расходов по уборке  города от последствий урагана в несколько раз завысил объёмы работ.    
     Влад Андреевич обиженно отвернулся, давая понять, что из прокуратуры сигналы поступают постоянно, только многие в суде разваливаются:    
     - Подозрительностью страдаем давно!

     - Не совсем так, - не согласился с упрёком Юрий Иванович, - в праве своя теория. Каждый юрист помнит её. В процессе общения с клиентами  стараемся многое, что известно, держать в уме, - он сгорбился, загадочно-настороженными  шажками мягко прошёлся по кабинету, не обращая внимания на удивлёние мэра. В эти минуты  Витебский уже не думал о состоянии Миловидова, он соображал, как понятнее изложить очередную информацию.    
     - Мы считаем, доходное дело не всегда земной рай, - продолжал, заряжаясь отработанными загадками и намёками. В эти минуты в нём витал дух этакого блюстителя закона, который обо всех всё знает, имеет право говорить. Потрепал гражданский кодекс, что-то пытаясь найти, сразу не удалось, напомнил:

     - У нас в городе более десятка управляющих  компаний.
     - Даже больше! - уточнил Миловидов, вглядываясь в выразительные действия правозащитника. Почему-то в трудную для себя минуту его заинтересовал именно это. Витебский, с еле заметной издевкой сказал:
     - У них удачно получается заключать договора с  жильцами домов, обещать золотые горы и выуживать деньги!
    - Это вы к чему? – не понял Миловидов.

    - Потом выясняется, ни одна из этих компаний  не способна вести работы по объективным причинам. Нет того, другого, третьего, - прокурор подошёл к столу мэра, - я к тому, что обвинительное заключение по уголовному делу в отношении генерального директора Петра Косова, Пецы, как его величают в деловом мире, закончилось судом и наказанием.
 
     Миловидов моментально возразил, он знал тягу Косова совсем к другим вещам:
     - Это недоразумение!  Он не способен на такие подвиги.
 
     Витебский не скрыл отчаяния:
     - Он - дым, туманящий глаза! Инициировал заключение договоров на поставку тепловой энергии в жилой массив. Денюжки на оплату услуг получил и ничего не сделал.

     - Ужас! – не сдержался градоначальник. Витебский попробовал погасить вспышку:
     - Цицерону принадлежит мысль о том, что обязанности, в исполнении которых состоит нравственный смысл жизни, соответствуют любой области деятельности.
     - Как вы любите закручивать, - не выдержал Миловидов, - причём тут Цицерон!
     - На нарушения, которые обнаружены, мы смотрим глубже, чем вы представляете, - сухо ответил Юрий Иванович, - возникает законное любопытство, чем занимаются ваши заместители?
     - Работают. Хотя не всегда успешно, - отчеканил мэр.
     - Хорошо, когда руководитель доверяет! – одобрительно посмотрел на него прокурор.
     - Что хотите этим сказать? – вызывающе вскочил Миловидов.
     - Лично я, ничего! - усмирил он его вопрос, - остальное - закон и нравственность.
     - Можно поконкретнее!   Вы столько наговорили, что голову теряю.
     - Вот здесь, - Витебский протянул толстую пачку документов, - все ответы на ваши вопросы.

     Миловидов положил её в стол:
     - Разберёмся!! А на счёт нравственности в наших условиях как-нибудь потом, -  его  вдруг охватила бодрость, но после слов Витебского: «Новое время вымаливает нового человека», тут же отлегла, - у нас только гуманоиды новые люди, - попытался он отшутиться, - о них много говорят, но никак не встретят, чтобы пообщаться.
 
       Знакомство с документами, ещё больше убедило Миловидова в правоте прокуратуры. Он терялся, досадовал, как оказался в замысловатой ловушке,  стыдился своих, до смешного, простых  промахах. Правда, в глубине себя всё-таки успокаивался тем, что казнится несправедливо, что сподвижники незаслуженно обижены, а  их потуги к чему-то дойти, натыкались на досадные препятствия. Так искал утешения, но разочарование не отходило. Напротив, чем дотошнее вчитывался в документы, тем отчётливее видел свою натуру перестраховщика, с отчаянием понимал, подвела извечная  осторожность, что оплошно передал инициативу управления городом.

Трудное понимание  добавило признания:  имей даже семь пядей во лбу, одного не хватило бы на  многогранное городское хозяйство. В нём снова заёрзало изречение Цицерона о том, что обязанности, в исполнении которых состоит нравственный смысл жизни, соответствуют любой области деятельности, что они актуальны и к ним следует  стремиться. «А у нас маскарад!» - невольно подумал, – люди за масками. В отчаянии  глянул в окно, чтобы увидеть тех, кто заслонился ими.

А почему-то замельтешили фельетоны Игоря Вермутова с щепетильностью и житейскими вмятинами. «Судьба дарит звезду, - вспомнил он профессора Пурицевича. - На тёмном небосводе мелькнёт та,  которую надо распознать и взять в руки, а когда натыкаешься на чужую и тянешь к себе, она, как пересохший картон, коробит».

     Утром, принимая холодный душ, первая капля окропила его мыслью о маскараде и  скрытой за масками душой человека. Боль в сердце перехватывала дыхание, он еле добрался до автомобиля и попросил водителя Петра Карповича отвезти  в поликлинику к лечащему врачу…
    
    Глава XVIII

На крутой волне

I

     В тот вечер схватки изматывали толчками. Эти ощущения Настасья не забыла от прошлого раза, но  тогда они прошли быстро.  А сейчас  на  ноги  свалилась такая тяжесть, что их вовсе перестала чувствовать. Не хватало воздуха. она, как рыба, глотала пустоту, от чего кружилась голова и холодный пот напрягал тело. Ей почему-то чудилась, что провалилась в  прорубь, от чего дышать  становилось  ещё трудней. Зубы стучали гулко, точно из колодца. Пробивался кашель, рвалось тело. В глазах бегали чёртики. Силы уходили.
 
     Почуяв угрозу, соседка Наташа  кинулась к Катрин. Та на скорую руку осмотрела и вызвала неотложку. Пока дожидались, сделала  обезболивающий укол. Но он мало помог.  Настасья уж не чувствовала себя, что-то плела, понять её было невозможно.
     - Потерпи чуток! - умоляла Катрин, подложила под голову подушку и вместе с Наташей подтянула её повыше.
     - Миленькая, меньше движений! - умоляла её.

     Скорую  ждали почти час. И всё это время Катрин совершала какие-то медицинские, только ей понятные, премудрости. По крайней мере, схватки приутихли и страх отошёл.
Суетливые санитарка и фельдшерица возникли неожиданно.  Высокая девица, видимо старшая, требовательно поинтересовалась у Катрин, поняв, что та с медициной на «ты»:

     - Идти сможет?
     - Носилки потребуются, - ответила она
     - Это похуже, - разочаровалась долговязая, - мужики в доме есть?
     Катрин грустно улыбнулась:
     - У нас обитают  древние люди. Придётся самим. Водитель    далеко?
     Долговязая крикнула медицинской сестре:
      - Позови Дашку!
      - Одни бабы! - ударила себя в грудь Катрин. - Кто-то из вас, девчата, пойдёт спереди, а мы  с Натахой сзади.

      Водитель принесла носилки. Попробовали развернуть на площадке. К огорчению, она оказалась непригодной для таких операций. Процессия приостановилась, в ожидании мудрого решения. Все почему-то смотрели на Катрин и ждали действия от неё.
      - Давайте на одеяле, - наконец, предложила она, -  на площадках развернёмся.

     Так и поступили. Двигались медленно, чтобы не будить боль. Но каждый шаг у Настасьи отдавался в висках, она теряла сознание. Наконец, вышли на свежий воздух. Недомогание немного  отступало. Добрались до машины. В салоне почувствовала облегчение. Но в больнице мучения продолжались всю ночь – врачам не удавалось остановить кровотечение. Роженицы – молоденькие соседки по палате старались подбадривать рассказами о любовных приключениях. К сожалению, они её не успокаивали, напротив, гасили сопротивление.

     По-настоящему Настасья пришла в себя после родов. Что произошло, не помнила, тем не менее, какие-то надежды не покидали, хотя такое состояние надеждами не назовёшь. Уже потом, позже, когда окончательно пришло сознание, первое, что увидела, соседнюю  койку, на которой, подобрав под себя ноги, девушка то ли молилась, то ли читала книгу. «Изба-читальня», - пронеслось в голове Настасьи. Она даже удивилась, что ещё способна шутить.
     - С возвращеньицем! - поприветствовал её негромкий старческий голос. Она повернула голову и увидела у своих ног пожилую женщину. Та, не скрывала радости,  поинтересовалась:
     - Как самочувствие?
     - Еле дышу! - призналась Настасья, обратив внимание на вырывающееся из-под белого халата крупное  тело  незнакомки. Над головой увидела капельницу. Опустила глаза, наткнулась на свою руку, бинтом притянутую к краю койки с иглой, воткнутой  в запястье. «Выберите хорошо наполненную вену. Кожу локтевого сгиба по ходу вены обработайте двумя спиртовыми шариками. Еще раз проверьте, выпущен ли воздух из системы…», - пронёсся в голове урок медицины в институте. «Значит, буду жить, - подумала с  облегчением, - хорошо вдолбили нам  эту науку, если вспомнила в такую минуту». Она, не скрывая удивления,  рассматривала незнакомку. Не могла понять, почему пожилая женщина  у  ее койки. Наконец спросила:
    - Вы кто?
    - Бабушка Юли, - ответила старушка, - вашей ученицы, - и повторила для ясности, - Юлечка попросила, – слежу за капельницей, -  поправила пузырёк, сбившийся вбок в кольце стойки. Подошла молоденькая докторша, деловито поинтересовалась:   
    - В туалет позывных нет?
    - Терплю, - поняла её Настасья.
    - Не волнуйтесь, если понадобится, помогу, - утешила Юлина бабуля.
    - Что со мной? – Настасья с тревогой посмотрела на врача.
    - У вас осложнение, но всё обошлось. Поздравляю с сыночком!

    Настасья от нахлынувшего чувства завыла.
    - Вас как величать?  – поинтересовалась, когда отошла от нервного срыва. Отзывчивость незнакомого человека приблизила её к той черте, которая наполняется верой в людей.
    - Алина Осиповна, - ответила старушка, - не пропустите осложнения, - предупредила, - из своего опыта знаю. Я родила троих. Всякое пришлось пережить. У вас всё хорошо, слава Богу!
 
    Добрая нота прибавила настроения. Но перед глазами появлялся Денис, и новые заботы  отодвигались в сторону. Тут же наваливалась душевная тяжесть. Кровать Настасьи стояла у окна, в которое заглядывало январское солнце.  Казалось бы, должно радовать, однако оно зацепилось за облако, глядя на эту картине, Настасья что-то перебирала в себе, выискивая тайный ответ на затуманенный вопрос, как жить дальше. Потом  вдруг они с Денисом по полочкам раскладывали пелёночки, подгузнички...  В такие минуты она уже не чувствовала под ногами земли, опять устремлялась в пустоту. Доктор успокоила:
     - Потерпите!  У вас нервы подбираются к  порядку!

II

     Выписка из родильного дома пришлась на пятницу. Как по заказу, накануне выпал снег, тяжёлая пелена заволокла небеса. Дворик больницы  потемнел. Снег дерзко скрипел под ногами.
 
     - Сибирская погода, - оценил Андрей, бывавший в тех краях.

     Настасья вышла с ребёночком, озарённая бодростью. Малыш был закутан в атласное одеяльце. Божественная ноша поблёскивала. Она неспешно ступала, очаровывая тишину и напряжённость. По обе стороны дорожки  её приветствовали аплодисментами Катрин с Андреем, Сергей с Юлей, теперь студенты университета. В самый последний момент заскрипели колёса автомобиля Миловидова. Сын предупредил его о выписке Настасьи Григорьевны из родильного дома. Он с букетом живых цветов подошёл и без стеснения поцеловал именинницу, такой в те минуты  она  представлялась встречавшим.

     - Дай глянуть! - нетерпеливо потянулся к одеяльцу.
   - Потом! - боязливо отстранилась она.
   - Поехали к нам! - наполнился нетерпением Миловидов, - заодно отметим Новый год.
   - В одну машину не поместимся, берём такси! – Андрей набрал номер сотового. Вскоре подкатил новенький «Мерседес». Из машины вышел шофёр без шапки, в тёмно-коричневом  костюме, при галстуке, в белых перчатках.
   - Старый знакомый! - радостно узнала его Настасья, он запомнился ей своей аккуратностью и красивым управлением баранкой.
     - Гора с горой не сходятся, - таксист приветливо распахнул дверцы машины, - кто со мной?

    Перед Настасьей воскресло возвращение из Баку. У перрона, наткнулась на свободное такси.
    - Куда едем? – водитель распахнул дверцу и, услышав адрес, включил двигатель. С первых минут она ощутила запах дома и уверенность, что там всё в порядке. Тем не менее, то и дело просила: «Поскорей!» Вода Каспия от движения  напоминала  взволнованное море. Словоохотливый водитель лет двадцати с небольшим, понимая, что что-то раздражает пассажирку, не скрыл любопытства:
     -  Чача?
     - Как вы догадались? – засмеялась она.
     - Забавно поёт!
     - Лекарство, - ответила фальцетом, напрягая пересохшее горло.

     Забитая  транспортом трасса, то и дело вынуждала остановки. Урывками парень интересовался всякими деталями: откуда и куда, хотя прекрасно знал, обратилась к его услуге согласно прибытию. Его навязчивость была понятна: многим таксистам поговорить, хлебом не корми, работая сутками, страдают одиночеством и в каждом пассажире ищут собеседника. Правда, этот ко всему прочему отличался ещё и подчёркнутой аккуратностью. Несмотря на жаркое время, в белоснежной сорочке под черным галстуком, в таких же перчатках, легко, вёл машину. Его артистичность отвлекала от тяжких мыслей. На приборной панели Настасья прочла визитку, прижатую  скотчем: «Василий Костров».

     - И столько одной? – удивился Василий.
     - Лучше больше, чем ничего! - рассеянно ответила она.
     - Вы правы, - согласился он.
     - Муж очень болен!
     - Значит, любите!  - шофёр на долю секунды оторвался от дороги, одобрительно причмокнул губами.  Его оценка взбодрила её:
     - Не просто люблю…не могу…, - неожиданная Настасьина откровенность сразила таксиста, а сама подумала: «Лукавлю!»
     - Впервые встречаю такую женщину, - признался шофёр.
     - Значит, вам повезло! - она то и дело поглядывала в окно, определяя район, до которого добрались. Её нетерпение, Вася решил успокоить добрым словом:
     - Счастливчик ваш муж. Такая женщина для одного!

     Его чрезмерная нагловатость доставала, хотелось крикнуть: «Не для одного!»  Однако через силу ответила:
     - Если бы здоровье берёг!
     - Заслужил? – не успокаивался таксист. Дожидаясь ответа, он старательно поправлял смотровое стекло на дверце кабины, сверяя с корпусом машины.
     - Любят не за что, а вопреки, - она посмотрела на часы и снова вспомнила Миловидова. Прощание. Подали поезд. Они остановились около последнего вагона, где не было людей. Он посмотрел на часы, как сейчас она, прижал её к себе. Она ощутила его твёрдое сильное тело, поняла, не хочет отпускать. Ей тоже не хотелось уезжать. 
     - Сколько ещё? – с некоторой обидой на то, что водитель Вася отвлёк от ещё живых мгновений, поинтересовалась Настасья.
     - Минут пятнадцать. Придётся потерпеть. Пробка, - он отодвинул сидение, опустил спинку, откинулся на неё. - И давно это у вас?
     - Что именно? - не поняла она.

     - Любовь! - бесцеремонно посмотрел он на неё, - у меня больше двух лет не держится.
     - Значит не любовь, - Настасья полезла в карман, достала очки, перегнулась на заднее сидение  за журналом.
     - Как сказать. Женюсь только по любви. Просто быстро проходит, - он нашёл в бардачке чётки и пальцем стал гонять их по кругу.
     - И сколько раз…– не сдержала она насмешку.

     - Секрет фирмы! - на полном серьёзе ответил парень.
     - Даже так! – Настасья прикрыла рот, чтобы не сорваться на хохот. Василий неожиданно выругался и вышел из машины.
     - Что-то случилось? – встревожилась она.  Он  спешно  откинул капот. Клуб пара  ударил ему в лицо.
     - Так и знал! – всплеснул  руками, - комедия постоянная - радиатор достаёт. Воды не напасёшься, - виновато опустил руки и побежал открывать багажник. Рылся недолго, разочаровано захлопнул, расстроено посмотрел на Настасью, - по-моему, последнюю воду слил в прошлом рейсе, замотался и запамятовал запастись. Здесь никто не даст.

      Настасья прокляла всех чертей. Лучше бы на троллейбусе. Правда, с пересадками, зато надёжнее. Её осенило:
     - И много требуется?
     Он удивился наивности, но не стал огорчать, грустно развел руками,  она нашла у себя в сумке стеклянную поллитровую баночку, наполнила:
     - Чудеса! Везла за тысячи километров, чтобы спасти такси!
    Василий протянул металлическую банку. Она поняла свою оплошность, щедро отлила часть. Тронулись. Вскоре появилась знакомая улица. Такси припарковалось к разбитому крыльцу старенького строения.
     - Спасибо за путешествие! – поблагодарила она. Вася кивнул  на дом:
     - Долго добирались до вашей примечательности. Она выбралась из салона, прихватила баллон:

     - Шутники  придумали ей имя - Брех. От простого русского слова брехня. Брехи, как брёвна, складируем в надежде дождаться умельца, который из них сложит современную хибару. Порылась в сумочке, нашла деньги. Таксист отстранил её руку:
     - Вы уже рассчитались водой. Спасибо и здоровья вашему! - развернул машину в сторону моря…

     В такси села Катрин с Андреем. Шофёр  удивился:
     - Легко строится мир. Недавно встречал вашу родственницу из Баку, а уже ребёночка привела. Счастливая!
     - Не то слово! - согласилась Катрин. Они подкатили к дому Миловидова. Она тут же кинулась с широкой матерчатой сумкой в гипермаркет. Стол быстро привели к празднику. Разлили шампанское. Влад поднял рюмку, посмотрел в сторону Настасьи, которая на диване занималась ребёнком. Её осторожность, с которой прислоняла бутылочку с молоком к его ротику, тронула его. Он  сбивчиво сказал:
    
     - Год оказался насыщенным до крайности. Просится что-то тёплое.
     -  Кому рассказать, не поверит, - подтвердила Катрин. Она  не скрывала своего женского любопытства, наблюдая за ним. Миловидов помолчал, прикидывая, не слишком ли закручивает свою откровенность и стоит ли того такой разговор, всё-таки потянулся бокалом ко всем:
     - Заманчивая философия - борьба противоположностей, - весёлый перезвон прошёлся по комнате, - давайте за то, что  не сорвались с волны.
     - Горка оказалась крутой! – поддержал Андрей, понимая, что имеет в виду неудачи в управлении городом, потерю жены и ангелочка, который настраивает теперь жизнь на  новый лад.
     - Взлёты и падения наши грабли… Захотели - наступили, захотели - обошли, а то и вообще станцевали, - улыбнулся Миловидов, - теперь эстафета подбирается к Серёже с Юлей, пройдёт время и наш маленький уцепится за неё.
     - Как назовёте-то? – не скрыла  нетерпения Катрин.

     Настасья глянула на Миловидова, в поисках согласия, он кивнул, мол, ответ за тобой.
       - Гришутка! – воскрикнула она и пояснила, - в память о папе.
 
      Понеслись нежные слова. Герой торжества, удачно устроившись на руках мамочки, послушно осваивал молочко, пытаясь вырваться из тугих пелёнок. Настасья поняла: ребёнку требуется помощь, спешно удалилась от говорливого окружения в дальнюю комнату, бывшую кабинетом Влада. На его письменном столе, сменила подгузнички; неотрывно изучала глазки сыночка, его носик с горбинкой, густые курчавые тёмно-каштановые волосики и пухленькие щёчки, всё, как у Влада,   всматривалась в ручки и ножки, которыми он активно двигал, от волнения учащённо дышала, даже вспотела. Шагов за спиной не услышала. Оказывается, Миловидов шёл за  ней. После болезни подтянулся, помолодел. Собирая в себе спокойствие, обнял. Притронулся к прозрачным пальчикам ребёнка:

       - Смотри, крепко уцепился! Такие теперь они, наши наследники!
       В минутном порыве, она напомнила его слова:
       - Чем ночь темней, тем ярче звёзды.  Тот случай?
       - Представь себе, да! - ответил он. - Не упустить бы свою!
       Она в тон ему продекламировала:
       - Вселенная не терпит пустоты. В ней столько солнечного света!
       Он привычно пригладил чуб:
       - Славная поэзия!

     И словно откликнувшись, солнце раздобрело, утихомирило волнения, распласталось на полу, столе, стенах и счастливо заплясало зайчиками. «Вот оно, наше отдохновение!», - подумал Миловидов,  повернулся к Настасье. Она рассматривала его, не скрывая готовности открыть в нём что-то новое, но  необходимое сейчас, в эти минуты; а он  старался справиться с теснотой  слов, мешавших сосредоточиться. Наконец, после недлинной, но, показавшейся продолжительной минуты,  признался:
       
     - Если проблемы обернуть в приключения, жить станет интереснее!
 
    Настасья облегчённо прошептала:
    - Дай-то, Бог,  этой правде!
     Они возвратились в зал. Серёжа развлекал гостей анекдотами и байками про университетскую учёбу, ему подпевала Юля со своим девичьим юмором. Было уютно в тихой квартире на третьем этаже с видом на городской парк культуры и отдыха. День тянулся к полной ясности...
                Послесловие

     Наши рассуждения о жизни чаще согласуются с истиной, настоянной на противоречиях. Для одних белое – белое, для других - серо-буро-малиновое. Цвет со всеми оттенками, воспринимается по-разному: чем-то восхищает, что-то принимается как необходимое, а что-то категорически отрицается смело или с боязливой осторожностью. Если задаться  целью добраться до истины, поиск приведёт к пометкам на полях нашего великого земляка А.П. Чехова, он призывал по капле выдавливать из себя раба, чтобы почувствовать в себе человека. К сожалению, средневековье держится в нас и поныне.

     Наваждение, посетившее меня при написании этой жизненной истории, вполне логично для неспокойного времени. Если говорить об итогах демократической вольности, придуманной временем и описанной мной, то она такова. Осуждёны были  Смешнов,  Безровный.  Срочно уволился Ольгинский, за ним - и  Чернухан. Главный герой Миловидов по рекомендации врачей написал заявление об освобождении от управления городом. Весной к Настасье в гости приехал профессор Смирницкий, и они вместе завершали работу над его книгой.

Влад Андреевич возвратился на родной завод.  В выходные дни, как и прежде, встречался с Пурицевичем. Говорили о многом, но более всего о садоводстве. Иногда касались политики. Виктор Дмитриевич настойчиво утверждал, что демократия – «хорошая вещица, но до неё надо дожить».
      - Сейчас новая волна на старый лад, - загадочно говорил он, - делают ударение на укреплении вертикали власти. Что нас ожидает, посмотрим!

     Его волнение передалось Миловидову. Он  ругал себя за доверчивость, нередко граничащую с наивностью, за непростительную забывчивость о потребностях обновлённого организма. Ведь команда перемен нуждалась в усиленном организационно-правовом питании, а раз такая пища не доходила,  выбрали путь наименьшего сопротивления.

     Жизнь не стоит на месте. Теперь исполнительная власть передана в руки сити-менеджера – управляющего городским хозяйством с широкой ответственностью. Невооружённым глазом видно, повышается роль посланников народа, призванных вызволять из-за горизонта то светлое будущее, о котором мечтается из века в век. Остаётся открытым любопытство, какая мелодия зазвучит на этот раз?!

    Городская газета кое-как выживает в конкурентной борьбе с другими средствами массовой информации, появившимися по воле местных олигархов. Они добросовестно рассказывают об их мечтаниях и конкретных подвигах.
   
    Наш прекрасный город вершит свою историю, переживая временные (!) трудности.
 Тем не менее, люди, как и прежде, рождаются, растут, радуются, страдают и надеются …!  Таковы мы, сегодняшние: надежду не перелицуешь! А дети растут. Серёжа с Юлей заканчивают учёбу в университете, Гришутка уже начинает говорить. Ждем-с, господа, гуманоидов с новым мышлением!

               




 

                Таганрог 2024 г.