Как я не стал писателем

       Запись в дневнике: «Вчера записал на «Видео-ТВ» документальный фильм об Элизе Ожешко, и вечером посмотрел. Одна вещь меня зацепила. Оказывается, «пани Эльжбета» с раннего детства, как себя помнила, умела читать и сочинять разные стишки, басни, рассказы, которыми делилась со старшей сестрой. Разница в возрасте у них была шесть лет. Да и не только с ней, видимо, потому что первая её учительница, гувернантка, пророчила матери Элизы – пани Павловской: «Зюня непременно станет писательницей», - чего мать, и это странно и совершенно непонятно нам, нынешним, – совсем не хотела и даже боялась.
       Эти ранние устные сочинения Элиза Павловская (это по мужу она стала "пани ОжешкОва", или - Ожешко), повзрослев, совсем не помнила. Не помнила даже, о чём они были.

       Дальнейшее развитие её врождённые способности к сочинительству получили в женском Варшавском монастыре (коллегиуме), где она в течение пяти лет жила на полном пансионе и получала религиозно-светское – высшее для женщин своего круга – образование. Там она частенько писала сочинения на заданные темы вместо своих менее одарённых, а точнее – ленивых – подруг. Учитель словесности уже хорошо знал её руку и безошибочно определял, какие из проверенных сочинений писала «пани Эльжбетта Павловская».

       Затем её талант продолжил своё «взросление», когда Элиза вышла замуж и переехала в имение мужа под Каменцом - на Полесье. Ей было восемнадцать лет. И писала она уже всё больше об окружавшей действительности: о тяжёлой доле угнетённого белорусско-польского крестьянства.

       Затем случилось известное восстание польско-белорусского дворянства – шляхты – против гнёта «чужеземных захватчиков» - российского самодержавия в лице своры его сатрапов 1863-1864 гг., в котором Элиза принимала довольно активное участие, создав на Берестейщине так называемый «женский батальон» и возглавив его подпольную работу в помощь восставшим.
       Засим, как известно из курса истории, произошло поражённые восстания, и как итог, – трёхлетняя ссылка мужа с конфискацией имения. Затем происходит её возвращение на родину – на Гродненщину, где Элиза находит отцовское имение фактически  разорённым и в больших долгах, практически, неоплатных.

       Для неё начинаются мыканья по различным государственным учреждениям, – по факту, российским, – в поисках какой-либо работы. Всюду ей отказывают, хотя её саму в активной помощи инсургентам не уличили, но оказалось довольно и пассивного участия мужа в восстании, чтобы этот факт и для неё не прошёл даром.
      
       И вот уже отсюда берёт начало её серьёзное отношение к писательству как к способу не только «излить душу бумаге», но и пытаться заработать какую ни то денежку на хлеб насущный. А это уже 1866-1869 годы. Элизе - тридцать пять-тридцать восемь лет. И в течение последующих сорока-сорока пяти плодотворных писательских лет она превращается в профессиональную и очень известную, популярную польско-белорусскую писательницу, признанную во всём читающем мире и, в первую очередь, в Царстве Польском и в Российской Империи. А там уже и далее – по кругу: Европа, Америка, Азия, не исключая, Австралии.

       Посмотрев фильм, я поначалу втуне только порадовался тому, что "здесь", на другой сторонке родной - (или "двоюродной"?) земли ещё разок «слетал душой» в родной край: “Po nad Nemnem” («Над Нёманом», – название известного романа Элизы Ожешко): «искупался в чудных водах» польско-белорусской литературной истории... А там, по естественной цепи рассуждений, вспомнил и о своём детстве: «А ведь и я умел сочинять "разные истории": - только что не "целые книжки выдумывал", которых в жизни никогда не читал, поскольку читать тогда ещё не любил... гораздо позже, пожалуй… Зато взамен этому, так свежо и подробно, как это "через край лилось из меня когда-то", сочинять разучился.
       Вот бы кто-нибудь из взрослых (и в первую очередь, родителей, конечно же) направил бы меня тогда же: - как-то заинтересовал «сочинять истории», «целые детские книжки», а главное, как-то не лениться бы записывать их, – точно так же, как в свое время поступил отчим Юрия Нагибина, самым кардинальным образом повлияв на будущую счастливую писательскую судьбу своего пасынка. Заметив у ребёнка несомненный талант к сочинительству, предложил тому дни напролёт не гонять во дворе мяч, а почаще находить свободное время записывать свои выдуманные, и не только выдуманные, "интересные истории", которые вечером прочитывал и, в зависимости от объёма и содержания прочитанного, выдавал будущему замечательному советскому прозаику заслуженный «гонорар»*: – "звонкой серебряной монетой", как правило, начиная от двадцати до пятидесяти копеек за раз. Иногда, даже, доходило до рубля {“гонорар” здесь указан в пореформенных ценах, сложившихся после "хрущёвской" денежной реформы 1961-62 гг.}.

       Жалко!.. А ведь всё могло бы очень похоже сложиться и в моей - неписательской - судьбе, окажись в ней подобный проницательный «отчим-отец»...
       Я ведь также запросто, походя, импровизировал-выдумывал «рассказы», «повести» о пацанах, игравших «в индейцев», «в войнушку», путешествовавших по тропическим странам, "морям-океанам", тайком пробиравшимся на пиратские шхуны, барки, бриги, бригантины, где украдкой подслушивали пьяные россказни головорезов-флибустьеров о зарытых на необитаемых островах бесценных кладах. О поиске тех кладов и о всех удивительных приключениях, выпадавших на долю тех отважных ребят благодаря моей неуёмной, на то время, фантазии. Да и многое другое мог бы я тогда же насочинять, дал бы кто-нибудь «настоящую тему» да "подогрел" бы писательский интерес...
 
       Помню, был у меня закадычный друг детства – Игорёха Вендиловский. Он был старше меня на два года, и дружили мы с ним «плотно», где-то, в период моих десяти-двенадцати, а его – двенадцати-четырнадцати - лет. Позже, как это сплошь и рядом происходит в жизни, наши жизненные пути-дорожки разошлись.
       Зато в тот «золотой» период перехода детства в отрочество, в те самые "бесконечные" летние каникулы мы с ним всякий, почитай, день напролёт, когда наши родители бывали на работе, начиная с девяти утра начинали играть в пластилиновых индейцев, ковбоев, которых сами же и лепили, не отходя от кассы. С упоением обыгрывали популярные в те годы фильмы с Гойкой Митичем и Пьером Брисом в главных ролях.
       И обыгрывали не столько сюжеты фильмов, сколько используя лишь имена главных героев: - их костюмы, антураж картин. Но зато во всю прыть неуёмного детского воображения, мы сами выдумывали собственные истории про индейцев, про их схватки с бледнолицыми, их мирную индейскую жизнь с их особенными "дружбами", "любовями", "охотами на бизонов" и т.п., - будто в мини-кукольном пластилиновом театре на импровизированной сцене: на полу Игорёхиной комнаты в их большой трёхкомнатной квартире.

       А во время учёбы, в сентябре месяце, когда свежи ещё были яркие впечатления недавних каникул, мы по утрам вместе ходили в школу, до которой идти было километра два, два с четвертью. Это занимало минут тридцать-тридцать пять. И вот, чтобы скоротать время, я частенько принимался придумывать якобы накануне вечером только-только прочитанную главу или целый кусок какой-нибудь интересной книжки, название которой тут же, на ходу, придумывал. Её я, якобы, взял накануне в библиотеке и весь вечер, запоем, читал. И хоть читать я тогда совсем не любил, сочинять мне удавалось куда легче и проще, - весьма подробно и вполне убедительно. Убедительно настолько, что Игорёха, как сам признался мне уже гораздо позже, когда мы с ним выросли и заметно повзрослели, – довольно долго принимал мои фантазии "за чистую монету". А когда же, наконец, он меня "раскусил" и понял, что я напропалую сочиняю, фантазирую на ходу, то решил использовать моё краснобайство в своих личных "корыстных" целях. После уроков в школе, придя домой, он попытался записывать всё то, что слышал от меня утром, а затем днём - на обратном пути домой. Да не тут-то было!.. Пару раз попробовал: писать так же легко и просто, как это «выливалось» из меня, - не получалось... Бросил, - и больше "не подымал".

       А жаль. Вот если бы он тогда же догадался как-то подкупить меня, что ли, предложив за написанные и отданные ему главы всякий раз угощать меня вкуснейшим его матушки песочным печеньем: - то ли «австрийским», то ли «венским», попадавшим   мне в рот изредка, "по большим праздникам", и казавшимся мне неким кулинарным шедевром, - то, уверен, я бы с большим удовольствием согласился на подобный бартер.

       Другое дело, получилось бы у нас с ним что-то путнее из этой затеи... Скорее всего, полагаю я, что из-за объективной сложности  и не меньшей трудности относительно точной передачи выдуманного в голове на стадии переноса текста на бумагу, скорее всего и даже наверняка, вскоре бы нам  разонравилось. Хотя, кто знает... А вдруг?!. Во всяком случае, стоило бы попробовать.
 
       К сожалению, не было у моего друга ни дара предвидения, ни жизненного опыта, ни собственной неуёмной тяги к сочинительству, чтобы суметь рассмотреть и разгадать в моей курносой мордахе глубоко запрятанный беллетристический талант (либо несомненную способность к сочинительству).

       Ну а то, что сия способность начала проявляться во мне едва ли не с рождения, помимо сказанного, подтверждает и то, что ещё в пору золотого детства:  лет, эдак, с семи-девяти, наблюдая какую-нибудь замечательную картину природы, я не раз и не два ловил себя на "абсолютно посторонней" мысли: «Надо бы непременно запомнить "это"!.. Когда-нибудь позже я непременно опишу "эту картину"... То же самое относилось и по отношению новых лиц, образов, характеров чем-то впечатливших меня и запомнившихся мне людей, - хотя бы на некий "некраткий миг" появившихся в поле моего зрения, оказавших меня в то или иное влияние.
       Словом, сам того не осознавая, я исподволь готовил себя к писательству. Но оно так и не наступало.
      
       В этой связи пришёл на память эпизод с выпускным школьным сочинением на письменном экзамене по русскому языку и литературе.
       Тема сочинения была выбрана мной из трёх или четырёх заданных - крупным красивым почерком нашей «русачки» выведенных мелом на классной доске. Звучала она так: «Сходство и отличие образов Андрея Болконского и Пьера Безухова в романе Льва Николаевича Толстого «Война и мир»».

       Толстой тогда был безраздельно любимым мной писателем, и я надеялся успешно справиться с темой сочинения. А вышло куда как большее… Но об этом эпизоде надо бы было рассказать поподробнее…

       Отчётливо помню единственную фразу из того сочинения, лаконично рисующую образ Пьера Безухова в "том" моём понимании. Причём фраза эта была изначально стилизована «под Толстого»: «Основной чертой, ярко характеризующей Пьера Безухова как любимого героя Льва Николаевича, - и в то же время разительно отличающей его от «менее любимого» образа Андрея Болконского, - была "живая горячая потребность души сделать значительно большее количество добра значительно большему числу людей"»... И ещё кое-что, но уже не так "дословно" было в том моём сочинении: «...Он, Пьер, был «русский барин» не столько по своему рождению, сколько по всему «строю его души»: наивный, близорукий (сиречь – много читающий), вдумчивый, а потому и «всё и вся подмечающий», любящий отечественное, «своё», то есть – народное… Они оба, - и Пьер Безухов, и Андрей Болконский, – суть две ипостаси души самого автора: с его безграничной любовью к народу, с одной стороны, и непомерным тщеславием и ложно понимаемыми «светскостью и аристократизмом» собственной личности, – с другой…».

       После написания черновика у меня жутко разболелась голова. Ничего подобного раньше никогда со мной не случалось. Это теперь я понимаю, что от испытываемого экзаменационного волнения, глубокого переутомления у меня, видимо, резко «подскочило давление». А тогда я, право слово, даже чуток за себя испугался. Попросил выйти - подышать воздухом. В классе действительно было очень душно. Такое допускалось: нужно было только оставить черновик на парте и – ступай себе с богом.

       Я вышел на школьное крыльцо и невольно зажмурился от бившего в глаза и ещё такого яркого - "только что" послеполуденного - солнца. Решил пройтись к озеру: - по пути продышаться и посмотреть, хотя бы минут десять, как "мужики на озере ловят на «донки» рыбу. Да и ловят ли вообще.

       Помню чистую зеленоватую воду, пахнувшую водорослями и свежей рыбьей чешуёй у старой, поросшей сочным салатовым мхом дамбы. Помню по аквариумному медленно плавающих на мелководье серо-полосатых "колючек" с острыми тёмными шипами по бокам туловищ и острыми пиками спинных плавников: «...да их, наверное, ни окунь, ни щука даже не трогают?!.» – подумалось мне тогда же.

       Полчаса, минут сорок понадобилось мне, чтобы, прогулявшись,  заметно утишить, почти «стереть» со стенок и дна черепной коробки "остаточно копошащуюся" в ней, но уже вполне сносно-терпимую боль.
       В запасе у меня оставалось немногим более часа, чтобы аккуратно и "прилежно-красиво", "набело" переписать сочинение в новенькую "двухкопеечную" тетрадь.
 
       Текста того сочинения "набралось" всего лишь на четыре с половиной страницы, или - на два листка с четвертью. Помню, мне тогда же самому показалось удивительным, как это я "умудрился" на такой незначительной по размеру площади тетради уместить вполне себе "приличное" по своему объёму и содержанию выпускное, "заключительное" школьное сочинение. Тема то была ой какая обширная!.. И тема та оказалась полностью раскрытой...

       Однако, "дело было сделано", и его оформленный итог в новенькой зелёной тетрадке "в сплошную линейку" лежал передо мной на столе. Оставалось, уже будучи в цейтноте, скоренько, но со всем требуемым тщанием заставить себя перепроверить написанное на предмет возможного устранения описок, грамматических ошибок, пропусков букв или знаков препинания. И очень хорошо, что я не поленился это сделать. Три-четыре «мелких» ошибки, описки как раз то и "просочились" бы в чистовик моего итогового "выпускного" сочинения. К счастью, я все их исправил, хотя и сдал сочинение предпоследним. Но зато и заслуженно получил за свой "упорный труд" высший бал: "пять/пять".

       Сдав сочинение на проверку, облегчённо вздохнув, и, с ощущением некоего внутреннего, только что совершённого подвига и при этом скромной, самим собою же одержанной победой, я покинул класс, практически тут же, за порогом, напрочь забыв о той внезапной, "раскалывавшей черепушку", и прежде никогда неведомой мне боли.

       Довольно долгое время спустя - по прошествии экзамена, я немного сожалел, что не оставалось у меня в запасе хотя бы пятнадцати-двадцати дополнительных минут, чтобы ещё разок переписать то показавшееся мне "шедевральным" моё выпускное сочинение, написав и сохранив себе на память хотя бы одну копию. Однако, то благое намерение так и осталось мной не реализовано.
 
       А оно, наверное, стоило того. Ведь недаром наша завуч по русскому языку и литературе - Елена Петровна Шнейдер: «правая рука» директора и вообще, - маститая во всех отношениях "гранд-дама" более чем яркой еврейской наружности (несомненно из коллекции лучших образчиков «дочерей Израилевых, иже с ними, - Авраамовых»), после проверки всех сочинений придя в класс и делая итоговый "разбор полётов", с особым пиететом остановилась именно на моём сочинении, как на "наиболее выдающемся" с её профессиональной точки зрения. Сделав при этом, намеренно, "пардон" в сторону сочинения-поэмы Людмилы С-й – нашей "штатной", так сказать, классной поэтессы, прославившейся не только на всю нашу школу, но даже - честно: ей-ей не вру! - на Республику.

       Для сведения. В девятом классе вышеупомянутая Людмила С., участвуя в Республиканском поэтическом конкурсе, посвящённом памяти едва ли не первого Героя Советского Союза, воина-интернационалиста ("афганца") и нашего земляка-белорусса Николая Чепика, который был тогда в нашей небольшой республике у всех на слуху, написала большую сочинение-поэму в стихах. По своему размеру, это была настоящая "поэма", которую не только транслировали по радио на всю республику, для чего с республиканского радио к нам в школу даже приезжали журналист-корреспондент на пару с оператором: - брать у Людмилы, как победительницы республиканского конкурса, интервью. Так что не только наш класс, но и вся школа заслуженно могли гордиться, - и даже, наверное, гордились, ею.
       Благодаря нескольким подобным "сочинениям-поэмам" на гразданско-патриотические темы и ещё нескольким газетным публикациям в районной, городской и проч. газетах, наша одноклассника Людмила Людмила С., по окончании средней школы, легко поступила на журфак БГУ.

       В конце же своей «пламенной речи» Елена Петровна «клятвенно заверила» нас, прямо глядя, при этом, мне в глаза, но и обращаясь при этом ко всему классу, что это моё выпускное сочинение займёт достойное место в анналах школьной истории среди прочих выдающихся сочинений выпускников школы разных лет: - прежде написанных и тех, что ещё будут написаны в будущем.
      
       И вот я до сей поры прекрасно помню её «горящие внутренним провидческим светом» большие чёрные глаза: - красивые "вообще", а в ту минуту – красивые ещё и как-то "по-особенному": - то ли "еврейские", то ли "персидские", - прекрасные одухотворённые очи…

       Она тогда же и Смарагду Сливко – одному из предметно подчинённых ей педагогов и тогда уже "небезысветному городскому пииту", периодически публиковавшему свои "вирши" в местной газетёнке, - наверное, от переизбытка переполнявшей её «радости от открытия таланта»: - слишком ясным и очевидным это было, – сама дала ему прочесть моё сочинение: - для «экспертной», видимо, оценки. Уж очень захотелось ей в ту самую минуту похвастать перед "маститым пиитом" чисто по-женски... Хотя тот, и я это точно знал, в «нашу» экзаменационную комиссию не входил.

       Смарагд, правда, абсолютно никакого восторга не выказал и радости её "вящей" не разделил. Может быть, по причине невольной и скрытой зависти (я ведь не был «его» учеником). Либо такой естественной в честолюбивой «писательской среде» ревности к чужой, – пусть даже и мимолётной, и такой ограниченной "рамками школьной программы" славе. А впрочем, как сказал "классик": «Он был поэт!..». Я же писал прозой.

       О сколько чудных замыслов небольших рассказов, новелл, эссе родилось и сошло "во мглу", "в небытие" в никогда не перестававшей, в сущности, бредить писательством душе моей!.. К сожалению, то ли "природная лень", то ли усвоенный "с младых ногтей" завет Гоголя: «Если можешь не писать – не пиши!», на добрую четверть века «отодвинули» меня от письменного стола и стОпы чистой белой бумаги...

       А может статься, эта моя «природная склонность» ждала того часа, когда человечество изобретёт ПК, ноутбук, планшет: - и незачем будет исписывать «горы, стопы» писчей бумаги аж до "нестираемого мозоля" на среднем пальце правой руки?..
       Нет, конечно же, нет. Тут сошлось многое: и не развитый с детства дар, могший, я уверен, при благоприятном стечении обстоятельств «расцвесть» и «заблистать» "до срока". И явное отсутствие глобального честолюбивого «плана на жизнь»: - дерзких мечтаний юности, толкающих даже абсолютных бездарей на многодневные, многолетние "трудовые бдения". Здесь и явная "природная" лень, устрашившаяся того титанического труда, какой дОлжно было бы проделать мне, чтобы с полным правом сметь назвать себя заветным словом - "писатель". Но главное, всё-таки, мне кажется, есть недостаток истинного таланта, который один есть «альфа и омега» действительного "автора-творца": – создателя абсолютно новой субъективно-объективной реальности.
      
       К счастью, однажды, бродя по лабиринтам "Всемирной Паутины", я набрёл на замечательный сайт "Проза.ру". Поставил, "на всякий пожарный", закладку на его интернет-странице и надолго о нём забыл.
 
       Прошло ещё несколько лет, прежде чем я решился обнародовать кое-что из ранее написанного мною. А поскольку "писатель" без "читателя" есть ничто иное, как "медь звенящая" или "кимвал звучащий", то и решился и я, наконец, предать некоторые из своих "сочинений" на публичное рассмотрение. Что из этого выйдет –  бог весть. Но: будем живы – будем посмотреть.
       Да и про «собак Чеховских» стоит не забывать, - время от времени ими себя  ободряя.