Глава 27

К концу весны восемьдесят пятого года Вика родила сына. Такого же смуглого, как и Сенька. За столько лет, набив немало шишек, наконец-то роды разрешились.

Материнство, заложенное в генах женщин, целенаправленно ведёт их к размножению и продолжению рода человеческого, где мужчина играет немаловажную роль, пусть не заглавную, но способствующую этому процессу.

Потрясающая взаимно-интимная связь – Сеньке тридцать восемь, Вике тридцать пять, возраст критический, если учесть, что юность и молодость у обоих была бурной. И всё-таки с большим желанием и упорством своё назначение человека на земле они выполнили – рождение себе подобного.

И теперь всё начинается с новыми болячками – ночным недосыпанием, чуткой дрёмой, кормлением и прочими волнениями о подрастающем чаде. И эта жизнь для Вики становилась наполненной смыслом, а муж на это время как бы отодвигался в сторону – мавр сделал своё дело, мавр может удалиться...

Рождение сына Вика отказалась отмечать пышно, боялась сглаза. Отметили вдвоём спустя месяц, а Сенька весь этот месяц отмечал с ликованием рождение сына.

Вечером, под выходной день, Вика и Сенька, сидя за столом, отмечали это событие. Сенька наполнил себе стопку водкой, а Вике в фужер налил шампанского:

– Давай, жена, подруга дней моих суровых, выпьем за нашего пацана, чтобы он рос здоровым и крепким, как казаку положено, под твоим присмотром!
– А почему только под моим присмотром, а под твоим?..
– А под моим – жёстким контролем!
– Всё равно я пить не буду, я теперь кормящая мать.
– А кто тебя заставляет? Нехай стоит, позже я её сам приголублю.
– Водка и шампанское?! – изумилась Вика и тут же подумала: «А чёрт с ним! Горазд пить. Да и не переубедишь».

Они сидели напротив друг друга, а рядом в зыбке посапывал Сенькин сын, наречённый Егором. Вика не возражала, поскольку Сенька считал, что имя казаку должен давать мужчина. Он был из тех людей, которые горячо гордились своим происхождением, и хотя российское казачество кануло в исторические лета, потомки этого сословия, в том числе и Сенька, считали, что казаки – это не сословие, а нация скифско-славянского происхождения.

И вот эти потомки казачества ревностно, как могли, блюли свои корни, обычаи и уклад жизни. А сейчас, с началом «перестройки», вновь возрождали свой утерянный статус российского казачества, и Сенька говорил:

– Ещё доведётся и моему казачонку погарцевать на коне и блеснуть шашкой! – И умилённо поглядывал на своего первенца.
– Что, не похож? – иронизировала Вика.
– Глупая ты баба! Казака по роже видно, по его стати! Потому как казак – он везде казак, а не русак зачуханный. – И, очередной раз приложившись к рюмке, крякнув в кулак, самодовольно добавил: – А теперь и девку можно, казачку!
– Нет уж, с меня хватит, сам попробуй.
– А мне и пробовать нечего: загоню тебе нагнетатель под кожу, солью дозу – и девка наша!
– Ага, тебе бы этот нагнетатель с ершом на конце в одно место да назад, против шерсти... Сразу бы маму вспомнил!

Сенька довольно усмехнулся и выпил ещё одну стопку. Вика укорила:
– Не увлекайся.
– Да брось ты. Такое событие – сын!
– Да уж месяц прошёл, а ты всё не просыхаешь. То на работе, то с дружками, то по мимо...

Сенька, слушая её высказывание, наполнил пустую рюмку, вздохнул:
– Дружков у меня нет. Был один, и тот бродяга! Сколько же лет его носит по Монголии?
– Четыре года, – отозвалась Вика.
– Четыре года?! Богатым вернётся, как ёжик, облепленный тугриками.

Вика промолчала, а Сенька спросил:
– Неужели мы с тобой четыре года?
– Что, устал?
– За твоей юбкой так незаметно летит время, что я под неё залез бы с превеликим удовольствием прямо сейчас...
– Рано мне, нельзя, – слукавила Вика.
– Это у меня рана: рядом такой молочный персик, а присосаться нельзя...

Вике было приятно слушать грубые слова комплимента, а по-другому Сенька не мог. Она замечала, как он изводится, а на голодном пайке держать долго мужика опасно.