Пёс, который исчез

Полкан доживал свой век крупным беспородным кобелём. Он выделялся всклоченной шерстью пятнистого окраса, квадратной мордой и манерой загибать хвост в форме кочерги. Напружинившись, пёс встречал хриплым лаем автомобили у шлагбаума пункта пропуска. Огрызался на всех, кто мелькал в проходной: утром — на идущих на работу, вечером — на спешащих к остановке после службы. Но Полкан, заметил я, не бросался на женщин с детьми на руках. Не трогал и мужчин в белых халатах, деловито сновавших по территории детской больницы, где пёс нашёл приют.

Но бедствие в собачьей шкуре обрушивалось на каждого из сотрудников, стоило медику переодеться. Полкан, с коварством опытного проказника, подкрадывался сзади, просовывал голову под дамские юбки и, ткнув влажным носом куда не следует, угрожающе рычал. Дождавшись возмущённого «Да что же это такое!» и словно бы насладившись испугом жертвы, он вскидывал голову, припадал к земле и провожал перепуганную медсестру или докторшу отрывистым лаем — будто смеялся над ней.
По отношению же к мужчинам слепая злоба захлёстывала его больше...

Взъерошенного дебошира приютил один из охранников — Иваныч, который привёл пса невесть откуда. Иваныч слыл человеком молчаливым. Отличался он и внешне: носил синюю униформу и фуражку с шестиконечной позолоченной звездой. Прочие охранники больницы, напротив, одевались в чёрное и обходились без головных уборов. К тому же только у Иваныча имелись резиновая дубинка и наручники. Это был человек с маленькими грустными глазами на суровом лице, сплошь усыпанном веснушками.

Об охраннике знали немного: ему было за сорок, жил он холостяком. Полюбился ему старый пёс, который прижился в медицинском учреждении по милости — а точнее, по нелепому капризу — этого охранника-заики с пшеничными щетинистыми усами под искривлённым носом. Казалось, собака навсегда обрела пристанище при больнице: здесь она нашла и кров, и пропитание. У главного корпуса на одной из скамеек Полкан выкусывал из шерсти блох или увлечённо лизал себя под хвостом.

Часто оставаясь в больнице сутками, я привычно замечал за окном своей ординаторской чудаковатую пару — охранника Иваныча и его буйную дворнягу, которые совместно обходили больничный городок. Человека-нелюдимку, как прозвали Иваныча в больнице, было легко узнать: он шёл словно пританцовывая — выворачивал стопы, пружинил ногами и жонглировал резиновой дубинкой. Полкан же, ссутулившись, ковылял впереди на полусогнутых взъерошенных лапах и часто оглядывался на хозяина. Иногда пёс останавливался, принюхивался к чему-то невидимому и неожиданно начинал лаять — отрывисто, будто кашлял. Но стоило ему приметить кого-то из мужчин, чаще всего очередного посетителя стационара, как он мгновенно бросался на жертву. Пёс преображался на глазах: стремглав мчался к человеку, припадал на передних костлявых лапах к ногам и силился цапнуть штанину. Оскалив пятнистые клыки, угрожающе рычал. В этот миг дряхлая собака словно исчезала, а на её месте возникал полный сил агрессивный кобель.

Иваныч никак не реагировал на выходки своего подопечного — с безразличным видом он просто удалялся от места схватки. Пёс, без намордника и поводка, напугав жертву до полуобморока, с видом победителя догонял косоглазого охранника. Опередив его на пару метров, Полкан вновь превращался в прежнего сутулого доходягу: кочерга провисала, и хвост-верёвка по-прежнему безвольно болтался между полусогнутых задних лап. А жертва, пусть и со вспоротой клыками штаниной, в итоге находила спасение за стеклянными дверями больницы.

Февральским днём, когда снежные ковры ещё скрывали асфальт, а белокрылые метели взбивали сугробы, словно перины, я глянул в окно и заметил нечто необычное. На обходе Иваныча с Полканом появилась ещё одна особь: тощая собачонка неизвестной породы. Маленькая, вздрагивавшая от каждого звука и с поджатым хвостом, она прибилась к Полкану — и вскоре стала его постоянной спутницей. Что-то похожее на большое чувство вспыхнуло между потрёпанным кобелём и белой короткошёрстной сучкой. Тандем бродячих душ, странный дуэт — теперь постоянно пускался в обход с приплясывающим Иванычем.

Когда минул март, — уведя за собой низовые вьюги и последние морозы, — собачонка откормилась и перестала вздрагивать. А в середине мая — в пору благоуханного и пурпурного цветения декоративных яблонь — она ощенилась. Всё случилось согласно законам природы и в моё отсутствие по причине отпуска. Но, вернувшись на работу, я обнаружил устроенные близ проходной собачьи ясли в виде будки с доносившимися из её деревянного нутра тихим скулением и слабыми взвизгиваниями.

Уже в октябре, когда в Москве в лучах осеннего солнца рубиново полыхали кроны клёнов и осин, семь подросших щенков уверенно бегали по больничному двору. Многие сотрудники их кормили и радостно тискали. Сука, прозванная медперсоналом Чумкой, часто кусала людей. Больше агрессии стал проявлять и Полкан.

На ноябрьской больничной конференции, после обсуждения медицинских тем, кто-то неожиданно поднял и собачий вопрос. Публика мгновенно встрепенулась: были забыты журналы мод, отложены нерешённые кроссворды и авторучки, и в актовом зале, словно по негласной команде, с шумом разыграли драму. Под медиками заскрипели бархатные кресла. Врачи прерывисто покашливали, а медсёстры озабоченно хмурились. Вскоре в зал были вызваны начальник охраны и его подчинённый — Иваныч. Именно ему и адресовали резонный вопрос:

— Вы понимаете, что́ вы устроили на территории детской больницы? — поинтересовался восседавший на сцене заместитель главного врача Коркин, не кашлявший, но трясший ногой под столом.
— Ну, та-так, а чо? — невнятно лепетал собаковод-любитель и глядел в пол, встав к начальству задом.
— Зоопарк! — в свою очередь из-за спины охранника произнёс главврач Вислоухов, подобравший нужное слово. Он нетерпеливо дрыгал ногой и при этом по-овечьи перхал.
— Вы привели одну собаку, но вскоре прижилась вторая, а теперь собак девять… Полкан агрессивный! Короче говоря, нам житья нет, — заключил взволнованный Коркин, перестав бить каблуком паркет. — Избавьте больницу от скверного семейства, товарищ. Начните с папаши!
— Долой! — звучали женские голоса из центра зала. — А то скоро все побежим прививаться от бешенства.
— А это сорок уколов под лопатку, — возроптала из партера физиотерапевтическая фигура в белом халате.
— Пять или шесть в плечо, и вся любовь, — ни к кому конкретно не обратившись, отозвался из ложи бенуара флегматичный рентгенолог в голубом нейлоне.

Начальник охраны — человек с испитой наружностью и каким-то врождённым «термометром» между круглых ушей — теперь, ощутив горячность публики, ситуационно занял сторону инициативных работников больницы. Он понимающе кивнул администрации и с укором покосился на щётку усов охранника. В итоге, собравшись с последними мыслями и кашлянув в зал, он обратился к Иванычу, не забыв с немым восторгом всмотреться в раскрасневшиеся лица молоденьких медсестёр:

— Ты это, Серёг, того, если честно… Избавь!
— Да ка-как же?! — нервно хихикал тот и скусывал заусенцы с пальцев руки. Отплевавшись и ни на кого не взглянув, он принялся разглядывать ёлочку, сложенную из паркетных досок. — Пристрелить мне его, что ли?!
— Ага, из своей дубинки! — крикнула розовеющая медсестра, сидевшая ближе к выходу.
— А вот и за-застрелю, нах, — сипло пригрозил охранник с фуражкой на затылке, кивнув плинтусу.
— Лучше утопи его жену, Герасим! — поступило предложение из врачебной аудитории. — А следом и блохастого дурня, — из амфитеатра прогремел бас реаниматолога Концевич.

В зале присутствовали и те медики, кто искренне любил своих домашних питомцев и животный мир в целом. Именно они выступили против жестоких мер и предложили иной способ решения проблемы с псом. Расстрел и утопление Полкана были единодушно отвергнуты.

— Да сучку увези с глаз долой, и кобель сам уйдёт! — предложил хирург-ортопед Молодцов, сидевший справа от сцены.

Идея Молодцова нашла отклик в сердцах медицинского коллектива — её с воодушевлением поддержали. Собачий вопрос, долгое время тревоживший всех, был наконец решён. Когда «спектакль» подошёл к концу, в зале грянули аплодисменты.

Герасим — как ещё у нас называли нелюдимого Иваныча — дождливым ноябрьским вечером следующего дня уступил свой пост верному сменщику. Аккуратно повесив фуражку вместе с дубинкой и наручниками на вешалку в комнате охраны, он бережно поместил суку с щенками во внутренний багажник своих «Жигулей».

— Увожу я, Полкаш, ба-бабу твою с детками, — сказал он псу, радостно вилявшему облезлым хвостом и преданно смотревшему на человека в ранних сединах.

Иваныч сел в помятую машину с приспущенным задним колесом и уехал, виляя бампером и оставив Полкана в синеватой дымке бензинового выхлопа. На службу охранник вышел лишь через неделю: добрался до работы одиннадцатым номером и на втором взводе.

Пустился он в обход территории, словно в пляс, привычно поигрывая дубинкой и обдавая всех встречных могучим перегаром. Полкан теперь плёлся позади, а не привычно впереди Иваныча. Пёс припадал на задние лапы и глухо скулил, но охранник не озирался, не смотрел в глаза своему питомцу и ни о чём с ним не говорил. Лишь единожды, в сердцах, выпалил:

— Да шёл бы ты, Полкаш, своей дорогой. Не ходил бы ты за мной. Га-гадкий я человек! Иди, ищи своего собачьего счастья в другом ме-месте. Здесь, ять, нельзя, — сказал и поплёлся восвояси, присвистнув и сплюнув.

В последующие дни на вздорного Полкана было больно смотреть. Женщины, проходя мимо, вздыхали, мужчины предпочитали отмалчиваться. Администрация больницы — в лице Вислоухова и Коркина — удовлетворённо потирала руки, но при этом задумчиво курила сигареты «Золотая Ява», оставляя от них одни фильтры.

Полкан пару недель бесцельно слонялся по игровым площадкам, забирался в дальние углы больничного двора. Часами лежал у главных ворот — на месте разобранной будки, где раньше тявкали щенки. Подолгу стоял у шлагбаума и глядел вдаль, в перспективу уходящих дорог. Лаять он прекратил, ни на кого не бросался и никого больше не кусал. Казалось, пёс обессилел и за минувшую неделю заметно одряхлел. Вскоре он перестал признавать Иваныча: когда Герасим заступал на дежурство согласно рабочему графику, Полкан старательно обходил веснушчатого охранника стороной. Пёс не отзывался ни на зов, ни на свист. Даже когда Иваныч, сжалившись над прежним другом, пытался приманивать его кашей в миске, Полкан молча уходил прочь. Больше они никогда не пускались в совместный обход по больничной территории.

К концу ноября, ещё до первого снега, Полкан исчез — навсегда. Педиатр Добындо уверяла, что видела пса на железнодорожной платформе «Очаково», расположенной неподалёку от больницы. Медицинский психолог Брыскиндт, в свою очередь, искренне рассказывала любопытным коллегам, будто встретила Полкана в вагоне метро на перегоне между станциями «Университет» и «Проспект Вернадского». По её словам выходило так, будто пёс влился в стаю тех проворных городских собак, которые уверенно пользуются метрополитеном и всегда точно знают, где им следует выходить.

— Конечно! И за хлебом в магазин с сумкой ходит, да? Ещё, может, пенсионную карточку предъявляет на кассе? — с едкой усмешкой оборвали её на полуслове мужчины-хирурги.

— Да нет! — реаниматолог Концевич ловко вклинился в пустые пересуды, как раз заглянув в столовую. Говоря о пропавшем Полкане, врач выдвинул своё предположение: — Прижился, бродяга, при какой-нибудь больничке, наверняка. Мало ли их в Москве? А строек — тех ещё больше. А там, где стройка, — вещал прожорливый бас-Концевич, — обязательно заведётся собака. Так уж принято, — рассуждал обрюзглый доктор, склонившись над тарелкой с борщом. — А с нами оставаться ему стало невмоготу.

— Допрыгался! — заметил кто-то из врачей.

Что же на самом деле случилось с Полканом, я не знаю до сих пор. Но уверен в одном: без дикого пса на территории детской больницы стало спокойнее.