Пёс, который исчез

Полкан доживал свой век крупным беспородным кобелём. Он выделялся всклоченной шерстью пятнистого окраса и манерой загибать хвост в форме кочерги. Напружинившись, пёс встречал хриплым лаем автомобили у шлагбаума пункта пропуска и огрызался на всех, кто мелькал в проходной. Но Полкан не бросался на женщин с детьми и не трогал мужчин в белых халатах, деловито сновавших по территории детской больницы, где пёс нашёл приют.

Бедствие в собачьей шкуре обрушивалось на сотрудников, стоило им переодеться. Полкан с коварством проказника подкрадывался сзади, просовывал голову под дамские юбки, тыкал влажным носом куда не следует и угрожающе рычал. Дождавшись возмущённого «Да что же это такое!», он вскидывал голову, припадал к земле и провожал перепуганную медсестру отрывистым лаем — будто смеялся над ней. Но к мужчинам его злоба была гораздо сильнее.

Пса приютил охранник Иваныч, человек молчаливый и загадочный: он носил синюю униформу и фуражку с шестиконечной позолоченной звездой, в отличие от остальных охранников в чёрном. Только у него были резиновая дубинка и наручники. У Иваныча были маленькие грустные глаза на суровом лице, сплошь усыпанном веснушками. Ему было за сорок и жил он холостяком. Полюбился ему старый пёс, и Полкан на одной из скамеек у главного корпуса часто выкусывал из шерсти блох и увлечённо лизал себя под хвостом.

Я часто оставался в стационаре сутками и привычно замечал из окна ординаторской эту чудаковатую пару: Иваныча и его буйную дворнягу. Охранник шёл словно пританцовывая — выворачивал стопы, пружинил ногами и жонглировал дубинкой. Полкан, ссутулившись, ковылял впереди на полусогнутых лапах и часто оглядывался на хозяина. Иногда пёс останавливался, принюхивался к чему-то невидимому и вдруг начинал лаять отрывисто, будто кашлял. Стоило ему приметить мужчину — чаще всего посетителя стационара, — как он бросался на жертву: стремглав мчался, силился цапнуть штанину и оскаливал пятнистые клыки. В этот миг дряхлый пёс словно исчезал, а на его месте возникал полный сил агрессивный кобель.

Иваныч никак не реагировал на выходки подопечного и с безразличным видом удалялся. Пёс без намордника и поводка, напугав жертву, догонял охранника с видом победителя. Опередив его на пару метров, Полкан вновь становился прежним сутулым доходягой: кочерга обмякала и безвольно болталась между задних лап. А жертва, пусть и со вспоротой штаниной, находила спасение за стеклянными дверями больницы.

Февральским днём, когда метели взбивали сугробы, я глянул в окно и заметил нечто необычное. На обходе с Иванычем и Полканом появилась ещё одна собака: тощая, вздрагивавшая от каждого звука, с поджатым хвостом. Она прибилась к Полкану и вскоре стала его постоянной спутницей. Между потрёпанным кобелём и белой короткошёрстной сучкой вспыхнуло что-то похожее на большое чувство. Теперь этот странный дуэт пускался в обход вместе с приплясывающим Иванычем.

К марту собачонка откормилась и перестала вздрагивать. В середине мая, в пору цветения декоративных яблонь, она ощенилась. Всё случилось в моё отсутствие, когда я был в отпуске. Вернувшись на работу, я обнаружил у проходной будку, из которой доносились тихое скуление и слабые взвизгивания.

Уже в октябре, когда в Москве полыхали кроны клёнов и осин, семь подросших щенков уверенно бегали по больничному двору. Многие сотрудники их кормили и радостно тискали. Сука, которую медперсонал прозвал Чумкой, часто кусала людей. Больше агрессии стал проявлять и Полкан.

На ноябрьской больничной конференции, после обсуждения рабочих тем, кто-то неожиданно поднял собачий вопрос. Публика мгновенно встрепенулась: были забыты журналы мод, отложены нерешённые кроссворды и авторучки, и в актовом зале, словно по негласной команде, с шумом разыграли драму. Под медиками заскрипели бархатные кресла. Врачи прерывисто покашливали, а медсёстры озабоченно хмурились. Вскоре в зал были вызваны начальник охраны и его подчинённый — Иваныч. Именно ему и адресовали резонный вопрос:

— Вы понимаете, что́ вы устроили на территории детской больницы? — поинтересовался заместитель главного врача Коркин, нервно тряся ногой под столом.
— Ну, та-так, а чо? — невнятно лепетал собаковод-любитель и глядел в пол, встав к начальству задом.
— Зоопарк! — в свою очередь из-за спины охранника произнёс главврач Вислоухов, подобравший нужное слово. Он нервозно по-овечьи перхал.
— Это уже не одна собака, а девять, — продолжил Коркин. — Полкан агрессивен. Нам житья нет. Избавьте больницу от этого семейства. Начните с папаши.

В зале зашумели:

— Гони! А то скоро все побежим прививаться.
— Подумать только, это же сорок уколов под лопатку! — возроптала из партера физиотерапевтическая фигура в белом халате.
— Теперь только шесть уколов в плечо, и вся любовь, — ни к кому конкретно не обратившись, отозвался из ложи бенуара флегматичный рентгенолог в голубом нейлоне.

Начальник охраны — человек с испитой наружностью и каким-то врождённым «термометром» между круглых ушей — теперь, ощутив горячность публики, ситуационно занял сторону инициативных работников больницы. Он понимающе кивнул администрации и с укором покосился на щётку усов охранника. В итоге, собравшись с последними мыслями и кашлянув в зал, он обратился к Иванычу, не забыв с немым восторгом всмотреться в раскрасневшиеся лица молоденьких медсестёр:

— Серёг, если честно… Избавь.
— Да ка-как же?! — нервно хихикал тот и скусывал заусенцы с пальцев руки. Отплевавшись и не взглянув ни на кого, он принялся разглядывать ёлочку, сложенную из паркетных досок. — Пристрелить мне его, что ли?!
— Ага, из своей дубинки! — крикнула розовеющая медсестра, сидевшая ближе к выходу.
— А вот и за-застрелю, нах, — сипло пригрозил охранник с фуражкой на затылке, кивнув плинтусу.
— Лучше утопи блошливого дурня, Герасим! — из амфитеатра прогремел бас реаниматолога Концевич.
— Увези Чумку с щенками, — предложил хирург-ортопед Молодцов. — И кобель сам уйдёт.

Идея нашла отклик. Расстрел и утопление были отвергнуты, а предложение Молодцова поддержали. Когда «спектакль» подошёл к концу, в зале грянули аплодисменты.

Дождливым ноябрьским вечером Герасим — как ещё у нас называли Иваныча — уступил свой пост верному сменщику. Аккуратно повесив фуражку, дубинку и наручники на вешалку, он бережно поместил Чумку и щенков во внутренний багажник своих «Жигулей».

— Увожу я, Полкаш, ба-бабу твою с детками, — сказал он псу, который радостно вилял облезлым хвостом и преданно смотрел на человека в ранних сединах.

Иваныч сел в помятую машину с приспущенным задним колесом и уехал, виляя бампером и оставив Полкана в синеватой дымке бензинового выхлопа. На службу охранник вышел лишь через неделю: добрался до работы одиннадцатым номером и на втором взводе, сразу пустившись в обход. Он привычно поигрывал дубинкой и обдавал встречных могучим перегаром.

Полкан теперь плёлся позади, а не впереди. Он припадал на задние лапы и глухо скулил, но Иваныч не оглядывался, не смотрел в глаза питомцу и ни о чём с ним не говорил. Лишь однажды, в сердцах, выпалил:

— Да шёл бы ты, Полкаш, своей дорогой. Не ходил бы ты за мной. Га-гадкий я человек! Иди, ищи своего собачьего счастья в другом месте. Здесь нельзя.

В последующие дни на Полкана было больно смотреть. Женщины, проходя мимо, вздыхали, мужчины предпочитали отмалчиваться. Вислоухов и Коркин удовлетворённо потирали руки, но задумчиво курили «Золотую Яву» до фильтров.

Пару недель Полкан бесцельно слонялся по игровым площадкам, забирался в дальние углы больничного двора. Часами лежал у главных ворот — на месте разобранной будки. Подолгу стоял у шлагбаума и глядел вдаль, в перспективу уходящих дорог. Лаять он перестал, ни на кого не бросался. Казалось, пёс обессилел и заметно одряхлел. Вскоре он перестал признавать Иваныча: старательно обходил его стороной, не отзывался ни на зов, ни на свист. Даже когда Иваныч, сжалившись, пытался приманить его кашей, Полкан уходил прочь. Больше они никогда не пускались в совместный обход.

К концу ноября, ещё до первого снега, Полкан исчез — навсегда. Педиатр Добындо уверяла, что видела пса на платформе «Очаково». Медицинский психолог Брыскиндт рассказывала, будто встретила его в вагоне метро на перегоне между станциями «Университет» и «Проспект Вернадского»: мол, пёс влился в стаю городских собак, которые уверенно пользуются метрополитеном.

— Конечно! И за мясом в магазин ходит, да? — с едкой усмешкой оборвали её.
— Да нет! — вклинился реаниматолог Концевич, заглянув в столовую. — Прижился, бродяга, при какой-нибудь больничке. Или на стройке. Там всегда собаки живут. А с нами оставаться ему стало невмоготу.
— Допрыгался! — заметил кто-то из врачей.

Что же на самом деле случилось с Полканом, я не знаю до сих пор. Но одно я понимаю ясно: без него на территории детской больницы стало спокойнее.