Песнь Песней - любовные песни Иштар и Думузи?

#Песнь_Песней #Библия #Соломон #Иштар #Думузи #любовная_лирика #Ближний_Восток #мифы #боги #поэзия #культура #религия

ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ - ритуальные любовные песни Иштар и Думузи, вошедшие в Библию, благодаря легендарному царю Соломону.

Информация по теме (статья из Большой Российской энциклопедии)

Традиционная символика

Древнееврейская любовная поэзия – одно из ответвлений поэтической традиции Средиземноморья и Передней Азии. Часто одни и те же жанры, образы и мотивы встречаются в шумеро-аккадской поэзии конца 3-го – 1-го тыс. до н. э., египетской поэзии конца 2-го тыс. до н. э., у греческих и римских авторов и в Песни песней. При этом многие образы Песни песней имеют религиозно-мифологические корни (подробнее см. в статье Религия и мифология в Песни песней Соломона). Понять их помогает сопоставление с литературой, изобразительным искусством, религией и мифологией Древнего Востока и Античности. Вот некоторые примеры.

Виноград и виноградник

Виноград и виноградник как метафора женщины (Песн 1:5; 2:15; 8:12; ср. Пс 127/128:3) имеют параллели в античной литературе. Слишком юная девушка сравнивается с неспелым виноградом, а вполне созревшая – со спелым («чёрным», ср. Песн 1:4: «я черна»): Палатинская антология. 5. 20, 124, 304; 12. 205; Катулл 17. 14–17; Гораций. Оды. 2. 5.9–16; Плутарх. Наставление супругам / Moralia. 138e. Встречается и мотив охраны виноградника: Палатинская антология. 12. 205; Катулл. 17. 16. Мотив любовного свидания или знакомства в винограднике есть в греческой вазописи (Hagedorn. 2003. P. 345–346) и в древневосточных текстах, например: «Когда ты приходишь в Иоппию, ты находишь зелёный сад. Ты входишь, чтобы поесть, и находишь там красивую девушку, которая стережёт виноград» (папирус Анастаси I; пер. Б. А. Тураева). Вино в Песни песней служит метафорой любви (Песн 1:1, 4; 2:4; 4:10; 5:1; 8:2; см. также Песн 7:10); ср. в египетской лирике: «мне голос твой – что сладкое вино» (Поэзия и проза Древнего Востока. 1973. С. 80; Fox. 1985. P. 26); «(твои) ласки – это твоё пиво» (Fox. 1985. P.10–11).

Яблоко и гранат

Яблоки (Песн 2:3,5; 7:9; 8:5) и гранаты (Песн 4:3,13; 6:7, 11; 7:13; 8:2) использовали в Месопотамии для возбуждения сексуального желания: над фруктом произносили заклинание, а затем давали съесть его (Biggs. 1967. P. 70, 74). В шумерском любовном заклинании девушка сравнивается с яблоневым садом (Falkenstein. 1964. S. 114–115:7–9). Свидание Инанны и Думузи происходит в саду, где растут яблони и другие деревья (Electronic Text Corpus of Sumerian Literature. 4. 8. 32); богиня сравнивает себя с яблоневым садом, а Думузи – с тенистым цветущим садом (Lambert. 1987. P. 30) и с плодоносной яблоней (Electronic Text Corpus of Sumerian Literature. 4. 8. 5). Магический ритуал, аналогичный месопотамскому, был известен и грекам: над яблоком произносили специальное заклинание, а затем давали его женщине или бросали им в неё. Откусив или даже просто положив яблоко себе за пазуху, она становилась подвержена его колдовскому действию. Во многих античных текстах яблоко упоминается как любовный дар. Кинуть в кого-либо яблоком означало предложить любовь, а принять его – выразить согласие (Littlewood. 1968; Faraone. 2002; о символике яблока см. также Gault. 2019. P. 91–96).

Финиковая пальма

Финиковая пальма, с которой сравнивается девушка в Песн 7:8–9, была символом Иштар, богини любви в Месопотамии (Keel. 1992, илл. 55, 86а, 88, 124–127). Финики упоминаются при изображении свидания Инанны и Думузи в саду (Electronic Text Corpus of Sumerian Literature. 4. 8. 32; см. также Gault. 2019. P. 124–125).

Сад

Героиня уподоблена саду, в который входит её возлюбленный (Песн 4:12 – 5:1); в конце книги она названа «живущей в садах» (Песн 8:13). На Древнем Востоке и в античном мире сад ассоциировался с эротикой (Gault. 2019. P. 112–119). В староаккадском любовном заклинании дважды упоминается спуск в сад (Староаккадское любовное заклинание MAD 5, 8. 2021. С.1077–1078). В новоассирийском тексте богиня Ташмету приглашает в сад своего супруга, бога Набу (Nissinen. 1998. P. 588–590). В египетском стихотворении девушка говорит любимому:

Ведь я тебе принадлежу,
Как сад,
Где мной взлелеяны цветы
И сладко пахнущие травы.
Ты выкопал прохладный водоём,
И северного ветра дуновенье
Приносит свежесть,
Когда вдвоём гуляем у воды.

(Поэзия и проза Древнего Востока. С. 80).

Проникновение в сад как эротическая метафора встречается в «кёльнском эподе» Архилоха (строки 15–16). Запертый сад (Песн 4:12) можно сопоставить с «цветком в огороженном саду» и «закрытым полем» у Катулла (62. 39; 68. 67); и то и другое – метафоры возлюбленной или невесты. «Сад моей девушки», более возделанный, чем сад Гесперид, упоминается в стихотворении из «Латинской антологии» (885) и, видимо, тоже имеет метафорический смысл.

Сад в Песни песней обладает ещё несколькими важными коннотациями. Он изобилует экзотическими растениями, подобно паркам древневосточных царей (ср. Еккл 2:5), так что его можно считать элементом царского антуража, в одном ряду с царскими покоями (Песн 1:3) или паланкином (Песн 3:9–10). Далее, сад ассоциируется с Эдемом – местом обитания Яхве (Быт 2–3, Ис 51:3, Иез 28:13, 31:9). Недаром сад в Песн 4:12–16 помещён на Ливане (Песн 4:8, 11, 15). В Библии и в других древневосточных текстах ливанский лес нередко изображается как заповедный Божий сад (ср., например, Пс 104/103:16; в Иез 31 ливанский лес отождествлён с Эдемским садом). В аккадском эпосе о Гильгамеше (5. 1. 6) это «гора кедра, жилище богов, престол Ирнини», т. е. богини Иштар. Здесь происходит и свидание богини с богом Уту (Electronic Text Corpus of Sumerian Literature. 4. 32. f, строки 39–43). Подобно райскому саду, закрытому для смертных, заперт и сад Песни песней. Наконец, сад – соединение природы и человеческого творчества, а также место, ограждённое от повседневных забот, от прозы жизни. Это, возможно, позволяет увидеть в нём метафору для поэтического мира самой Песни песней (Landy. 2011. P. 179). Ср. сад, где играет Эрот, в романе «Дафнис и Хлоя» Лонга (2. 3–4) – тоже металитературный сад, служащий моделью романа (Longus. 2004. P. 5, 14–15, 177–178).

Мёд

Мёд (Песн 4:11; 5:1) как эротический символ встречается в месопотамской поэзии. Девушка называет любимого «медовым человеком», с медовыми руками и ногами (Electronic Text Corpus of Sumerian Literature. 4. 8. 5, строки 5–8); с их ложа каплет мёд (Electronic Text Corpus of Sumerian Literature. 4. 8. 32, строка 2). Богиня Нанаи говорит своему су­пругу Муати: «твои ласки медвяны, мёдом полны чары твоей любви» (Lambert. 1987. P. 31). В вавилонском стихотворении о возлюбленной говорится: «Она благоухает, словно мёд» (George. 2009. P. 51; строки 7–8). Медовые поцелуи упоминаются в греческой лирике (Палатинская антология. 5. 32. 12. 133). В то же время «мёд и молоко» (Песн 4:11) – образ райского изобилия, золотого века (ср. Иов 20:17). «Страной, текущей молоком и мёдом» в Библии называется «Земля обетованная» (Исх 3:8, 17 и др.). Во Второй (Славянской) книге Еноха из-под корней древа жизни бьют источники: один – с мёдом и молоком, другой – с оливковым маслом и вином; от них берут начало райские реки. В «Вакханках» Еврипида (145) земля течёт молоком, вином и мёдом, когда приходит Дионис.

Лотос

Цветок ;o;ann; (традиционный перевод – «лилия»), упоминаемый в Песни песней (Песн 2:1, 2, 16 и др.), убедительно отождествлён с египетским лотосом (Keel. 1992. S. 79–82). В египетских текстах и изобразительном искусстве лотос – символ жизни и возрождения (Keel. 1992. S. 80; см. иллюстрации Келя, воспроизведённые также в: Эйделькинд. 2015. С. 519–526). Цветки лотоса ночью прячутся под водой, а на заре появляются на поверхности, поэтому он мог ассоциироваться с солнцем, которое ежедневно возрождается, выплывая из подземного мрака (солнце изображали в виде младенца, сидящего на лотосе). Древо жизни в древневосточном искусстве часто имеет цветки лотоса. В Туринском эротическом папирусе многократно встречается изображение девушки с лотосом над головой. В египетской лирике «мой лотос» служит обращением к любимому, с лотосом сравниваются пальцы любимой (Fox. 1985. P. 32, 52; ср. также Fox. 1985. P. 9). Эротические коннотации лотоса в поэзии и искусстве могут объясняться не только мифологической символикой, но и тем, что лотос использовался для изготовления вина с наркотическим эффектом.
Покойный представлен сидящим в кресле, ему протягивают живительный букет из лотосов. Под креслом - газель с цветком лотоса во рту. Прорисовка с рельефа из гробницы Пабасы в Фивах. Середина 7 в. до н. э.

Покойный представлен сидящим в кресле, ему протягивают живительный букет из лотосов. Под креслом - газель с цветком лотоса во рту. Прорисовка с рельефа из гробницы Пабасы в Фивах. Середина 7 в. до н. э. Иллюстрация из книги: Keel O. The Song of Songs. A Continental Commentary. Minneapolis, 1994. Fig. 90.

Голубь

Глаза героя (Песн 5:12) и героини (Песн 1:14; 4:1), а также сама героиня (Песн 2:14; 5:2; 6:2) уподоблены голубю. На Древнем Востоке и в античном мире голубь – атрибут богини любви. Афродита Кипрская изображается в виде голубки; голубка служит эмблемой её храмов. Целующиеся голуби – топос античного искусства и литературы. В искусстве Сирии, Месопотамии и Греции встречается такой мотив: голубь летит от одного влюблённого к другому как вест­ник любви (см. иллюстрации Келя в: Эйделькинд 2015. С. 513–518). В то же время в библейской поэзии голубь ассоциируется с тревогой, бегством, желанием спрятаться (Пc 55/54:3–9; Иер 48:28; Иез 7:16). В Песн 2:14 недоступная героиня сравнивается с голубкой, которая прячется среди скал.
Богиня распахивает одеяние, призывая возлюбленного, сидящего в центре. Прорисовка с цилиндрической печати из древней Сирии. Середина 18 в. до н. э.
Богиня распахивает одеяние, призывая возлюбленного, сидящего в центре. Прорисовка с цилиндрической печати из древней Сирии. Середина 18 в. до н. э. Иллюстрация из книги: Keel O. The Song of Songs. A Continental Commentary. Minneapolis, 1994. Fig. 25.

Лань (олень) и газель

Две газели, кормящие детенышей, у древа жизни, состоящего из различных растительных элементов и увенчанного цветком лотоса. Прорисовка с изображения на египетском ларце. 14–13 вв. до н. э.

Две газели, кормящие детенышей, у древа жизни, состоящего из различных растительных элементов и увенчанного цветком лотоса. Прорисовка с изображения на египетском ларце. 14–13 вв. до н. э. Иллюстрация из книги: Keel O. The Song of Songs. A Continental Commentary. Minneapolis, 1994. Fig. 66.
Лань (олень) и газель на Древнем Востоке входят в круг эротической символики вместе с голубем и лотосом. В книге Притчей Соломона жена названа «любимой ланью и прекрасной серной» (Притч 5:19). В Песн 2:7, 3:5 девушки должны поклясться ланями и газелями, что они не станут будить любовь. В Песн 2:8,17, 8:14 герой сравнивается с газелью и оленем, а в Песн 2:16 он «пасётся среди лотоса». Этот фантастический мотив (в природе олени не питаются лотосом) имеет параллели в искусстве Древнего Востока: встречаются изображения газели, поедающей лотос, а также оленей, газелей и коз рядом с лотосом (иллюстрации: Эйделькинд. 2015. С. 524–526). По-видимому, ассоциация между оленем/газелью и лотосом объясняется их символикой. Они входят в круг образов, связанных с богиней – «хозяйкой зверей» (которая могла быть в то же время богиней любви).

Львы и пантеры

В Песн 4:8 герой призывает героиню сойти к нему с гор Ливана, которые названы «львиными логовами, горами пантер». Львы и пантеры на Древнем Востоке часто были спутниками богинь: ассиро-вавилонской Иштар, сиро-палестинской Кудшу, хеттской Хебат (Keel. 1992, илл. 87–91). Малоазийскую «горную мать» Кибелу представляли себе едущей на повозке, запряжённой львами (Софокл. Филоктет. 400–401; Катулл. 63. 76; Лукреций. 2. 600–601). Недоступная возлюбленная уподоблена богине, обитающей на священных горах Ливана, среди львов и пантер.
Воинственная Иштар со львом. Напротив богини – божество, выражающее ей почтение. Прорисовка с цилиндрической печати аккадского периода. Ок. 2200 до н. э.
Воинственная Иштар со львом. Напротив богини – божество, выражающее ей почтение. Прорисовка с цилиндрической печати аккадского периода. Ок. 2200 до н. э. Иллюстрация из книги: Keel O. The Song of Songs. A Continental Commentary. Minneapolis, 1994. Fig. 94.

Лисы

Метафорический смысл фразы «ловите лисов, которые портят виноградники» (Песн 2:15) основан в первую очередь на символике виноградника. Лис становится метафорой влюблённого главным образом из-за своего пристрастия к винограду (топос античной литературы, ср. басню Эзопа о лисе и неспелом винограде). Кроме того, лис в фольклоре древнего Средиземноморья (как видно, например, из басен того же Эзопа) – трикстер, т. е. персонаж, парадоксально сочетающий хитрость и глупость, то обманывающий других, то попадающий впросак. Герой пытается выманить девушку из дома (Песн 2:10–14), поэтому он сродни хитрому лису, но он рискует остаться в дураках, если его поймают. Возможно также, что лисы ассоциировались с эротикой (см. египетские изображения: Эйделькинд. 2015. P. 527).

Крепость

Героиня уподоблена городам (Песн 6:4) и городской стене (Песн 8:9–10), а её шея (Песн 4:4; 7:5), нос (Песн 7:5) и груди (Песн 8:9–10) – башням. В библейской поэзии мы чаще сталкиваемся с обратной ситуацией: город олицетворяется в виде женщины. В особенности это характерно для текстов, в которых речь идёт об осаде и взятии города (ср., например, Ис 37:22; Иер 6:2–3; Плач 1:1–2). Осада как эротическая метафора встречается в вавилонском стихотворном диалоге между женщиной и её неверным любовником (1.27: Held. 1961) и обычна для античной поэзии, где влюблённый «осаждает» двери предмета своей страсти (например, Теренций. Евнух. 773–788; Гораций. Оды. 3. 26. 2–8).

Кобылица

В Песн 1:8–10 герой сравнивает любимую с кобылицей; он хочет украсить её шею и лицо ожерельем и подвесками, которые, возможно, имплицитно уподоблены уздечке. Укрощение необъезженной кобылицы служит эротической метафорой у Анакреонта (фрагмент 417 Page, переведённый А. С. Пушкиным: «Кобылица молодая…»). Этот же образ появляется у Горация (Оды. 3. 11. 7–12). Еврипид (Федра. 545–546) называет Иолу «кобылицей, не знающей упряжки ложа». Но в Песн 1:8 героиня сравнивается не просто с кобылицей, а с кобылицей, запряжённой в колесницу фараона. Тем самым она включена в ряд военных метафор Песни песней наряду с крепостью и т. п. Использование военных метафор в эротическом контексте имеет мифологическую основу. Для Древнего Востока характерен тип богини-воительницы, которая покровительствует одновременно любви и войне (например, месопотамская Иштар), а в греческой мифологии хорошо известен образ Эрота-лучника, «непобедимого в войне» (Софокл. Антигона. 781). Уподобление любви войне популярно у римских авторов (Плавт. Перс. 231–232, Грубиян. 229–230; Гораций. Оды. 1. 6. 17; 3. 26; 4. 1. 1–2; Тибулл. 1. 1. 75, 1. 3. 64; Проперций. 1. 6. 30, 2. 7, Овидий. Любовные элегии. 1. 9. 1).

Солнце, луна и заря

В Песн 6:10 героиня сравнивается с зарёй, солнцем и луной. Есть параллели в лирике Древнего Египта (сравнение девушки с Сириусом: Поэзия и проза Древнего Востока. С. 83) и в античных свадебных песнях (сравнение невесты с луной: Сапфо, фрагмент 96 Lobel – Page 6–9; сравнение невесты с зарёй: Феокрит. Идиллии. 18. 26; сравнение невесты с солнцем и луной: Сенека. Медея. 95–98; сравнение жениха со звёздами и солнцем: Аристофан. Птицы. 1709–1712).

Телесная эротика

Поэзия Древнего Востока и Античности знает разные типы эротики. Например, шумерские тексты бывают очень откровенны в изображении секса (Electronic Text Corpus of Sumerian Literature. 2. 4. 4. 1, строки 9–27; 2. 4. 2. 24, строки 14–35; 4. 8. 16, строки А11–21, B18–28). Египетская лирика, наоборот, в основном довольно сдержанна, как и Песнь песней.

В Песни песней прямо упоминаются любовные ласки, поцелуи и объятия; есть и описания телесной красоты. В этом смысле она резко контрастирует с другими текстами Библии: там, даже если красота героя или героини играет решающую роль в сюжете, она лишь констатируется, но не описывается подробно (например, Быт 12:11; 39:6). В Песни песней, помимо общих высказываний вроде «как ты красива!», мы найдём и упоминания отдельных частей тела. Вот их список в порядке появления в тексте. Его тело: рот, руки, сердце, волосы, голова, глаза, щёки, губы, живот, ноги, нёбо. Её тело: щёки, шея, грудь, глаза, голова, волосы, зубы, губы, язык, сердце, ноги, внутренности, руки и пальцы, бёдра, пупок, живот, нос, нёбо. Эти перечни дают некоторое представление о роли телесного в Песни песней. Герои видят друг друга как в публичной, так и в интимной ситуации (живот, грудь, пупок); контактируют не только зрительно, но и на ощупь, на вкус (губы, язык, нёбо). Грудь появляется чаще, чем любая другая часть тела, что вполне естественно для эротической лирики. В то же время замысловатые метафорические портреты не столько показывают, сколько прячут тело от взора читателя. Доставляемое ими удовольствие – больше эстетического, чем эротического характера (Exum. 2005. P. 24). Часто упоминаются запахи (например, Песн 1:2; 4:10;11; 5:13) – не тело, а условный знак телесности. Подобно словам поэтического текста, запахи нельзя ни увидеть, ни пощупать.

Нередко эротика завуалирована более или менее прозрачным иносказанием. Например, «не уберегла свой виноградник» (Песн 1:5) означает, по-видимому, утрату девственности. Или возьмём следующий диалог. Женщина приглашает любимого: «Пусть милый придёт в свой сад, пусть поест его сочных плодов!» Он отвечает: «В свой сад я вхожу, сестра моя, невеста, собираю мирру и благовония, ем сотовый мёд, вино пью и молоко» (Песн 4:16–5:1). Здесь используется сразу целый набор распространённых метафор сексуальной близости (еда, опьянение) и образов, имеющих устойчивые эротические коннотации (мёд, плоды, благовония). При этом высказывание остаётся исключительно метафорическим. Глагол «войти», который в библейском иврите нередко используется в прямом сексуальном смысле (например, Быт 16:2), здесь появляется лишь в сочетании с «садом». Не встречаются в Песни песней и глаголы «познать» или «лечь» в сексуальном значении. Тем более мы не найдём в ней открытого изображения сексуальной физиологии или упоминания гениталий (хотя и то и другое есть у библейских пророков: см., например, Иез 16:25; 23:3; Иер 13:26) (подробнее об эротике в Песни песней см.: Schellenberg. 2018).

Читать полностью: https://bigenc.ru/c/pesn-pesnei-solomona-e8eb5f