Зимний вечер

  Время близилось к полуночи. Уличный ландшафт давно проглотила кромешная темень, разве только у безлюдной автобусной остановки в сиротливом бледном свете одинокого фонаря искрилась поземка. В доме напротив погасли почти все огни, а Васька все еще стоял на кухне со втянутой в плечи тонкой шеей, получая внеочередной нагоняй по поводу нескольких свежих троек в дневнике. Замер, придавленный к полу тяжелым и мутным отцовским взором, вместо того, чтобы второй час нежиться в постели. Рот отца, со стиснутыми до белизны губами между тем был искажен такой гримасой, словно там лежало с пол банки ядреного столового хрена. В душе Васьки в какой-то момент шевельнулось нечто вроде жалости к скорбящему родителю, даже при том, что шею сейчас "мылили" не ему.
Васька стоял у окна в затянувшейся гнетущей тишине, провожая тоскливым взглядом редкие автомобили, попадавшие в его поле зрения через маленькое смотровое пятно, что он продышал в заиндевевшем стекле. Время от времени его глаза устремлялись на развалившегося за обеденным столом отца, на его подпертый кулаком подбородок. А еще на неукротимо быстро теряющую содержимое бутылку Столичной, что точно статуя Свободы взметнулась ввысь посреди стопки учебников и хрестоматий за седьмой класс.
Долго смотреть в сторону отца бывалый Васька себе не позволял, ибо такая дерзость непременно была бы воспринята как вызов.
«Сколько? — потея от нервного напряжения, стенал про себя Васька. — Сколько уже тебя ждать?»

Затишье перед бурей нарушило глухое отцовское сопенье.
— Показывай домашнее задание, неуч.
— По какому предмету показывать-то? — обреченно шмыгнув носом, уточнил Васька, чтобы выиграть еще хоть сколько-нибудь времени накануне неотвратимо приближающейся развязки. Не зря говорят, что перед смертью не надышишься. Впрочем, в его случае оставалась еще слабая надежда на благополучный исход экзекуции, но и она таяла, с каждым новым оборотом секундной стрелки висевших над столом часов: " Ну cколько уже ждать-то тебя."
— По какому, по какому... Поговори у меня тут. Да по этой хотя бы … как, блин, ее?
— Литературе. — с готовностью уточнил стреляный воробей Васька, с прицелом, что к «литре» он худо- бедно подготовился.
— Во- во. Что там по ней у тебя?
— Выучить наизусть стихотворение Пушкина «Зимний вечер».
— Читай уже, а то стоит, понимаешь, как пень.
— Буря мглою небо кроет… — задрав голову к потолку бодро начал Васька, стараясь не слушать нервную дробь подушек отцовских пальцев по столешнице.
— …Выпьем, добрая подружка;
Выпьем с горя…
На этом месте отец, словно опомнившись, тяжело помотал головой и сделал два жадных глотка из стоящего перед ним сосуда. Ваську передернуло, как будто это он сам сейчас обжег себе гортань сорокоградусной. Он знал, что отец не угомонится, пока не доконает бутылку. Мало того, Васька успел в свое время заметить, как из внутреннего кармана отцовской шинели выглядывало еще одно горлышко.
— Выпьем с горя...
Несмотря на все усилия мальчика, барабанный бой отцовских пальцев, резонируя с внутренними Васькиными вибрациями, терзал теперь не только его слух, но и будоражил натянутые, как струна, нервы. Дробь вызывала у пацана ассоциации с эшафотом и казнью, мешая ему тем самым сосредоточиться на классике девятнадцатого века.
— Выпьем с горя… с горя….
Васька, как и следовало ожидать, запнулся. Впрочем, в его состоянии это было вполне объяснимо.
— С горя….

Лицо отца осветилось злобной, почти инфернальной радостью. Щеки его покраснели, веки еще больше набухли, что в совокупности с раздувающимися ноздрями не предвещало экзаменуемому ничего хорошего.
Ну что, голубь, попался? — говорил Ваське тяжелый родительский взгляд, - Влип? Гляди теперь у меня.
— Бездельник… —  распаляя себя, начал воспитательный процесс отец.
— Нет- нет. Я учил, просто…
— Что просто? Просто ты бестолочь, просто идиот?
— Я сейчас, папа, сейчас. Ага, вот… Где же кружка? Сердцу будет веселей...
Отец, уже привставший было, чтобы вытащить из брюк ремень, качнулся и неохотно упал обратно на табуретку.
— ...Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла.
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя… Вихри крутя ... Вихри заснеженные…. Я сейчас. Погоди. — тонко пропищал готовый расплакаться Васька, - Я учил, правда ведь.
— Хорош мне тут по ушам ездить! — Отец стукнул кулачищем по столу так, что едва не опрокинул бутылку. — Не выучил ни хрена, так имей смелость признать это. Скот.
Васька молчал. Перечить отцу он боялся, а заступиться за него сейчас было некому.

Единственная на этом свете Васькина заступница задерживалась. Если отсутствие его матери в семейном кругу можно было так назвать. Стрелки на часах все-таки перевалили за двенадцать, а от нее до сих пор ни ответа ни привета. Даже аппарат абонента "выключен, либо находится вне зоны действия сети". Сам Васька хоть и переживал за мать, но умеренно. Гораздо меньше, во всяком случае, чем за себя. В конце концов, происходящее давно уже перестало быть уникальным явлением. А с недавнего времени вообще стало нормой. В неделю бывало раза по два мать заявлялась домой после полуночи. Такое называлось у нее, он слышал, - ловить уходящую сквозь пальцы жизнь, пока этот чертов неудачник пропивает свою.
—Кормишь тут, обуваешь, одеваешь, учишь и что? Что? Ик…. Я тебя спрашиваю, пень обоссанный. — громыхал над Васькой, разбрызгивая пьяные слюни вперемешку со слезами, дошедший до кондиции отец, после чего сам ответил на свой риторический вопрос. — А эта... ик...дрянь... а этот класть на все хотел с прибором...
И вот наконец обмершему Ваське была задана главная задачка сегодняшнего экзамена, на которую у испытуемого ответа точно не было.
— Где мать, змеёныш?
Васька, потупившись, смотрел себе в ноги.
«Где мать? — тоскливо думал он, — Интересный вопрос».
— Последний раз спрашиваю тебя, мразь, — проскрежетал зубами отец, обдав Ваську невозможным амбре, после чего не без труда вытянул из шлевок ремень, — Мать подевалась куда?
Пацан напрягся. Еще секунда- другая и раздастся до боли (буквально) знакомый Ваське свист, а его многострадальную пятую точку обожжет, точно крапивой.

Но тут в замочной скважине входной двери наконец-то щелкнуло и темный проем, ведущий в прихожую, пронзила полоска света. По этой «лунной дорожке» неся за собой, словно шлейф, арктические воздушные массы, на кухню вошла долгожданная жена и мать.
Лицо отца мгновенно просветлело, морщины у его исполненных страданием глаз разгладились, перекошенный гневом рот изобразил некоторое подобие улыбки. Васька в свою очередь с облегчением выдохнул и отошел от балконной двери, за которой он хотел было найти убежище, решив, что лучше уж замерзнуть, чем вот так.
— А почему мальчик еще не в постели? — скользнув равнодушным взглядом по практически пустой бутылке Столичной, строго спросила мать. – Почему, я спрашиваю?
Отец молчал и только осоловело смотрел на жену влюбленными ягнячьими глазами.
— Как у тебя дела, детка, в порядке все? — присев на корточки перед надувшимся слезами Васькой, спросила мать и подозрительно покосилась на расплывшееся в придурковатой улыбке лицо мужа. От нее пахло морозом и чем- то еще очень неприятным, незнакомым. Каким-то резким одеколоном и табаком.
— Вввсе прекрасно, сол… нышко. — торопливо ответил за Ваську отец. — Уроки готтовим вот.
— С ума сошел, пьянь? Ребенку спать давно пора. Не видишь что ли, квелый он, зевает?
— Ну так что, малыш? — повторила она свой вопрос, гладя Ваську по руке, — Не мучил он тут тебя?
Отец перевел на сына умоляющий взгляд. Он стоял в изнеможении прислонившись к стене, пряча за спину ремень — потный, беспомощный, жалкий, хоть и в милицейской рубашке с погонами старшины. Теперь уже сын чувствовал себя хозяином положения.
«…То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя. — запоздало вспомнилось ему продолжение стихотворения".

Если Васька сейчас скажет правду, мать накинется тигрицей на отца, после чего в погоне за обустройством личной жизни начнет куда чаще пропадать "на работе". Отец, по такому поводу, примется еще больше пить и психовать. Глядя на это, она также усугубит свои усилия по поиску счастья на стороне. А он тогда в свою очередь... Замкнутый круг, в общем.
— Все нормально, ма, — сказал, машинально почесав многострадальное седалище, Васька. — Все равно без тебя не спится…