Заколдованный

                Господь даровал тебе старость. А ты её так растрачиваешь.
                Игорь Терлецкий.
         


    Скука и хандра овладели мной, и я захотел пойти на берег моря, чтоб развеяться. Но моря рядом, или на расстоянии дня пешего пути от меня, не было и в помине. Эта очевидность в минуту осознания показалась мне невыносимой, и то, что делало её невыносимой, взывало ко мне и требовало хоть каких-либо действий. Я поддался этой необходимости. Встал, умылся, надел то, что висело с вечера передо мной на стуле, выпил стакан холодного молока и вышел на улицу. 
   Надо сказать, что когда я переступил порог дома, хандра от меня хотя и не ушла, но и не усилилась. Легкий ветерок, ласкавший июльскую зелень, охладил лоб и щеки. Нечаянная усмешка пробежала по моим губам и смутила пробегавшую мимо  меня девушку. Надо запомнить, как я это сделал - может, когда-нибудь пригодится для рассказа. … Или допустим, когда поеду на море, а там, на берегу, медленно прохаживаясь..... Ну да ладно. Далось мне это море. Пора с ним заканчивать. День начался.

     В маленькой комнате - в кресле у окна, с отвешенными  и давно потерявшими свой первоначальный лоск занавесками, сидела старушка весьма преклонного возраста. На голове её была кокетливо надета белая вязаная шапочка, с брошью на боку. Из-под неё виднелись несколько ярких , почти рубинового цвета, завитков. Губы блестели розовой помадой, а брови были четко прочерчены от переносицы чуть вверх к вискам. Сухие пальцы украшали большой перстень и, не менее заметный, алый маникюр. Чулки, туфли на маленьком каблуке, просторное серое платье и накинутая сверху кофта, с люрексом, дополняли картину. Видно было, что старушка заботливо ухожена, но кожа  на лице и руках,  будто тончайшая охристая пленка, натянутая на костях, делала её как-бы не от мира сего, наподобие  мумии, аккуратно зачем-то закамуфлированной под живого человека.
  В мои  обязанности, как соцработника,  должны были бы входить простые и понятные действия : купить продукты, приготовить обед, помыть полы, выписать лекарства в поликлинике и сходить в аптеку. Но Матильде Ивановне Солнышкиной этого было не нужно. Я получал вознаграждение  за иное.  Это я красил ей волосы, делал маникюр и следил за её гардеробом. Всё остальное было несущественно. Платила она не скупясь, будто  королева удостаивала меня, мелкого подданного, своей милости. Никто не знал о нашем договоре. Хотя Матильда Ивановна и не требовала от меня молчания, его разглашение со временем стало для меня совершенно невозможным.
  По окончании школы я приехал в столицу из небольшого посёлка, название которого ничего вам не скажет. Родители  отпустили меня с радостью, веря в то, что дали единственному сыну всё, что могли. Письма сейчас не в чести, телефонные разговоры  не предполагают душевной близости. На сакраментальный вопрос матери "все ли хорошо? " я отвечал всегда без запинки, что "все хорошо". Этого было достаточно для её с отцом душевного спокойствия и моей сепарации.
   Я хотел стать писателем, мечтал о большом будущем для себя. Но пока оно не приблизилось ко мне, решил подзаработать на жизнь в столице, устроившись помощником по хозяйству у старушки, которая  сдавала “угол в своём доме ”,  по объявлению на Авито. Кто за неё разместил это объявление, я так никогда и не узнал. Предложение “угла в доме” показалось мне оригинальным, а в дальнейшем, и весьма заманчивым. Жить в комфорте, не платя за это ни копейки, да ещё  и получать жалованье  за небольшие, как мне тогда показалось, услуги. Помыть, покрасить, завить, одеть и усадить у окна в шесть утра, а вечером, ровно в двенадцать, уложить в постель. Днём старушка меня не тревожила.
Но сейчас , в 10-00, я был несколько утомлен после утреннего  туалета своей эрзац дамы. Поэтому вышел на улицу пройтись и подышать. Может, и пообщаться с кем-нибудь из живущих. Но где они? Я сел на лавку в ближайшем сквере, достал смартфон и занялся привычным для себя делом. Я искал сюжет для большого романа, и для этого решил прибегнуть к тому, что было для меня доступным - искусственному интеллекту. Я вошел в ChatGPT и задал  задачку:

    -  Позитивно, с ноткой иронии, литературно расскажи, допустим, о  Матильде Ивановне Солнышкиной, счастливой одинокой пенсионерке за 80 лет .
И вот ответ: “Не Было у Матильды Ивановны Солнышкиной иной задачи, как провести приятно проходящий день и с радостью встретить новый.
Утро предполагало бодрость и настрой на позитив. День дарил лёгкую усталость после приятных домашних хлопот и сладкую послеобеденную дремоту. Таким же приятным было и чаепитие за накрытым скатертью столом с приятным молодым человеком, приносящим в полдень продукты из магазина. Ужинать Матильда Ивановна предпочитала не позже шести вечера вместе с каналом Культура, который обычно транслировал шедевры классической музыки. Так необременительно в своем постоянстве день клонился к закату. Сидя у окна, Матильде Ивановне нравилось наблюдать, как плывут облака,  трепещут листья, будто машут ей, прощаясь снова и снова”.
    Ну что ж, это возможно. Для тех, кто не в теме. Я посидел ещё немного, “зависая на просторах интернета”, а потом вернулся в дом.
   Дом, в котором я жил с прошлой осени, находился в маленьком неприметном переулке, спрятанном среди красивых и значительных улиц центра столицы. Он стоял в глубине двора за шлагбаумом, отделявшим какое-то учреждение без вывески, от почти всегда безлюдной улочки, с непонятным  названием. Во дворе  безымянного учреждения чудесным образом росла сосна, и тёмные кусты сирени  почти скрывали от посторонних глаз небольшой двухэтажный дом , точнее  старинный особняк, может быть, прошлого или позапрошлого века.
    
   Прямо у двери дома, в маленьком палисаднике, цвели левкои, настурция, анютины глазки, петуньи и скромный кустик маленьких бархатистых роз. Я потрогал их пальцами. Пока не дано имя - всё трава. Я посмотрел на дверь. Она оказалась приоткрытой - видимо, я забыл её закрыть. Такого раньше не случалось. Всё когда-то не случалось. Может, меня ждёт сюрприз?
  Но Матильда Ивановна также одиноко сидела у окна, спиной к двери. Ну что ж. Мы не ждём никого. А ветер, приоткрывший дверь, не в счёт.
    Как и когда это началось?
Я не люблю вспоминать. Прошлого не должно быть много, иначе теряется  вкус настоящего. Но иногда приходится что-то вспомнить.
    Итак, я появился в этом доме прошлой осенью по объявлению. Она сидела вот так же у окна. Я поздоровался и подошёл поближе, чтоб она могла меня разглядеть. Будто это что-то значило. Она чуть посмотрела и отвела глаза. За окном росла высокая сосна, со стройным  оголенным  стволом и, возможно, вечнозеленой кроной, которую я не увидел. Она сказала:
- Почему люди такие скучные? Посмотрите на эту сосну. Солнце уже не озаряет её, и она стала скучной. Так и люди. Хочется яркой жизни.
   Потом она закрыла глаза и замолчала.  Вообще замолчала. Больше я ничего никогда от неё не услышал. На столе лежала бумага, точнее договор, составленный на моё имя. Первое, что бросилось в глаза, это мои паспортные данные, прописанные в договоре. Хотя я не помню, чтобы заранее сообщал их старухе. Я просто пришёл по указанному в объявлении адресу, и не сказал ещё ни слова. Итак, в договоре я обязывался блюсти и беречь хозяйку дома от ухода в мир иной -  распада, тлена, исчезновения, прекращения присутствия в пределах границ её дома. В течение необходимого для поставленной цели времени строго выполнять свои обязанности, содержать хозяйку в  образе достойном и соответствующем её положению. Вознаграждение за оказанные услуги причиталось в форме удовлетворения любых моих жизненных потребностей в рамках того же дома, не покидая его границ. То есть я мог выходить из дома, но должен быть возвращаться и заботиться ежедневно о внешности хозяйки, которая пребывала как бы в летаргическом сне.  “Если, означенный выше, будет маркировались своими обязанностями, то каждая новая морщинка Хозяйки будет стоить ему года его жизни”. - Каково? В остальном я свободен и могу располагать собой и имуществом дома по своему разумению. Слово “хозяйка” было прописано с большой буквы, но имя её было не названо.
   Я прочёл бумагу и перевернул её лицом вниз. Такое следовало бы писать на папирусе или пергаменте и, желательно, кровью. Но бумага была самой простой, канцелярской, а договор будто распечатан, самым обычным способом. Я огляделся. Ничего похожего на современные гаджеты я не заметил. Большое зеркало в витиеватой, видимо, старинной раме с мутным, возможно, от пыли стеклом, пару стульев, столик с мраморной столешницей  и кресло у окна. Комната будто дышала атмосферой прошлых веков. Старушка сидела, закрыв глаза, как бы спала. Я кашлянул, потом тронул её за плечо, но она не проснулась. Я ещё раз посмотрел на стол, где лежал этот странный документ. Не думая, спонтанно я взял его в руки, аккуратно сложил  и сунул себе в карман, сделал пару шагов к двери и услышал за спиной, как мне показалось, тихое хихиканье! Я оглянулся. Старушка спала. Прикрыв дверь, я вышел в коридор, но не пошёл к выходу, а посмотрел по сторонам.
Что же я увидел? На  взгляд человека без фантазии, ничего особенного. Скрипучий, с размытым рисунком паркет перетекал из коридора в просторную, почти не занятую мебелью кухню, там же стояли  показавшиеся мне антикварными, из-за вычурности декора, трюмо, с золочеными ангелочками на зеркальной раме, и старинное, будто игрушечное, инвалидное кресло  на колёсах, с деревянными сиденьем, спинкой, подлокотниками и подставкой для ног. Трюмо и кресло были  одного цвета натуральной сосны.
    Дверь напротив кухни вела в спальню с кроватью под балдахином и массивным  платяным шкафом . Из коридора на второй этаж шла, изгибаясь, словно танцуя, винтовая лестница с замысловатыми, в виде извивающегося змея среди лиан, поручнями. “Каково,- подумал я. - И куда же ползёт этот змей? ” Я, медленно ступая по ступеням, поднялся наверх.
      Здесь меня ждала другая неожиданность, окончательно соблазнившая моё сознание. С площадки второго этажа, сделав пару шагов, я оказался пред распашной двустворчатой  дверью, ведущей в просторный кабинет, скорее напоминавший домашнюю библиотеку, из какой-то нереальной, придуманной жизни. Одно узкое окно, полуприкрытое плотной тяжёлой шторой, и широкий письменной стол, с компом, пишущей машинкой, стопкой бумаги и набором всевозможных ручек для письма. Книжные стеллажи вдоль стен возвышались до потолка. Книги стояли стройными рядами, строгие кожаные корешки подчеркивали их ценность. В углу уютной горкой примостилась лестница с сиденьем сверху. Напротив окна  в стене располагался камин со связкой приготовленных дров. Лицом к нему стоял вполне современный диван, покрытый пледом с шотландской клеткой и парой бархатистых подушек. На полу лежал ковер с восточным орнаментом. Меня удивил эклектичный порядок и приятный книжный запах с примесью табачного духа и пряного аромата гвоздики.
   Я обошёл комнату и, выйдя из неё, понял, что других комнат на втором этаже нет. Только кабинет. Всё это было странно. Невозможно и желанно. Я спустился вниз в комнату старухи.

     Она сидела в той же спящей позе, в которой я её оставил. Что было делать? Уходить или остаться? Не успел я задать себе этот вопрос, как в дверь позвонили. 

    Машинально я встал и пошёл к двери. На пороге стоял курьер в жёлтом жилете с большой сумкой за плечами Он дежурно поздоровался, и поставил сумку на пол. Потом вынул контейнеры с едой от известной сети ресторанов…
    В течение часа в дверь звонили и звонили курьеры. И дом наполнился едой, одеждой для меня и старухи, всевозможными предметами ежедневного обихода, дорогой посудой, духами, косметикой, бельём, принадлежностями для стрижки, мытья и сушки - в общем, всем, что только продается и покупается на маркетплейс и могло бы понадобиться для жизни в подобных обстоятельствах. Когда очередной курьер ближе к полуночи принёс букет нераспустившихся роз, я сдался. Почему бы и нет. Есть место, где я буду писать, а старушка… .. старушка - “прилагается” ко всем удобствам. Так я думал.
     Итак, я поселился в доме Хозяйки. Я считаю себя человеком современным, к тому же творческим. Высокопарных слов и всяческого символизма я не терплю. Мне по душе ироничный взгляд на вещи. Поэтому я решил дать имя своей работодательнице, понизив градус мистики и астрала. Так  появилась Матильда Ивановна Солнышкина. Вполне себе, человеческое, от мира сего имя.
   Мой день, как я уже сказал, начинался  около шести часов утра. Я вставал по будильнику, надев домашний костюм и спешно умывшись, шёл в спальню к Матильде. Она всегда лежала на спине в чепчике, укрытая одеялом до подбородка. Я говорил ей “доброе утро”, с разной интонацией, в зависимости от настроения. Распахивал шторы, надевал на нее поверх сорочки шёлковый халат, снимал чепец, поправлял локоны, сажал в кресло на колесиках - и мы ехали умываться. Я протирал её закрытые веки мицеллярной водой и тоником с настоем из африканских улиток. Потом мы ехали к гардеробу, чтоб выбрать наряд на день. Для этого приходилось ждать какого-то подтверждающего знака. И не смейтесь, он неизменно случался. Я , стоя у открытых дверок шкафа, трогал по очереди её платья, касаясь плечика вешалки. И скрип половицы возвещал мне о правильном выборе… Потом наш путь вёл на кухню, где стояло трюмо с принадлежностями для мейкапа. Поправив и припудрив черты увядшего лица,  надев украшения, я вёз её в комнату, к окну с видом на сосну. Этим я считал свою утреннюю миссию законченной. Вечером всё повторялось в обратном порядке.
  Да,  искусство ухода далось мне не сразу, потому что объяснительных инструкций мне не предоставили. Но ничто так не подстегивает интуицию и не развивает умения, которых ты в себе не предполагал, как страх провалить экзамен. Уход за Матильдой утром и вечером, напоминал такой экзамен, за огрехи в сдаче которого, я расплачивался, как оказалось, своей жизнью.
    Сейчас, глядя на себя в зеркало, я думаю: “ А правда ли и года не прошло,  как я живу в этом доме? Этот зрелый мужчина с сединой на висках - кто он мне? “
     Моим укрытием, тихой гаванью, берлогой, где можно было забыться и не думать о своей судьбе, я считал  кабинет. Здесь я спал, ел, лежал, сидел, стоял у окна и ходил, в задумчивости и поисках идей для своей будущей книги. Здесь моё внутреннее Я могло быть раскрепощенно полностью и предоставлено самому себе. Я знал это, но это знание не помогало моим чувствам. Я чувствовал невыносимую тоску и усталость. Но пока жизнь ещё билась во мне, я готов был сражаться. Хотя и не знал, кто мой противник. Но я знал, что он здесь, рядом со мной.
    Его присутствие обозначилось ещё тогда, в первое утро в этом доме. Я был таким нелепым, когда проснулся, близко к полудню, от непонятного беспокойства, на диване, под мягким шотландским пледом, среди неразобранных свертков и коробок, доставленных курьерами прошедшим днём. Я вскочил и, не приводя себя в порядок, стремительно спустился на первый этаж. Старуха так и сидела в кресле у окна. Правда, вид её был не столь умиротворяющий, каким показался мне накануне. Сжатые кулачки с синюшной сеткой проступающих сосудов, запрокинутая голова и оскал безупречной вставной челюсти в контакте с впалыми тёмно-коричневыми веками создавали эффект замаскированного неживого черепа. Но это не было самым страшным. Я нечаянно посмотрел в зеркало, и увидел там незнакомца.

      На меня смотрел растерянный тридцатилетний мужчина, переживший и потерявший многое. Я никогда не был увальнем, я любил футбол и мог переплыть, пожалуй, любую реку  средней полосы. Мне не чужды  занятия фитнесом в домашних условиях. Но то, что я увидел, было противоположностью того меня, каким я себя знал. Этот мужчина с пивным брюшком и тусклым взглядом заставил меня оглянуться и поискать его рядом с собою. Но нет, никого со мной рядом не было. Этот мужчина был я.

    Значит, договор - не шутка. Значит, я наказан. Я пропустил  вечер, и я пропустил утро. Мне резко захотелось уйти из этого страшного дома. И я ушёл.
 Я бродил по городу, стараясь не думать и пытаясь найти выход. Понятно, что одно противоречило другому. Но ведь так всегда и бывает, когда нужно сделать осознанный выбор. Мешают эмоции. Точнее, страх, доведенный неопределенностью последствий до критической точки ужаса, лишает способности думать здраво. Ум и чувства - две вещи несовместные. Я чувствовал, что воля моя парализована. Я скрючен и зажат, как паралитик, странными обстоятельствами, из которых я не знаю, где выход. Логично было бы для начала  расслабиться. С этой мыслью я огляделся по сторонам.
   Наша столица пусть и не Барселона, но июльская послеобеденная сиеста и ей не чужда. Улица, где я оказался волей случая, находилась в зоне туристического комфорта. Она утопала в зелени декорированных веранд небольших кафе и ресторанов. Деревянные решетки, увитые искусственным плющом, отделяли зону отдыха от пешеходной и проезжей части улицы. Я свернул за решётку и сел в тени этой декорации. Официантка не заставила себя ждать. Я заказал воду без газа. Потом текилу. Потом водку. Поднимая градус входящей внутрь меня жидкости, я будто становился легче и невесомей для жизни и того непонятного, что она предлагала. Я даже воодушевился своим необычным положением. Захотелось кому-нибудь рассказать и поделиться.
  Я неторопливо стал всматриваться, приглядываться к людям. Никто не обращал на меня никакого внимания.
    За соседними столиками сидели компании, или пары, занятые собой и своими отношениями. Я увидел мелькнувшее отражение себя в зеркале заднего вида припарковавшейся рядом с верандой машины. На что я надеюсь? Никому не интересно такое существо.      Расплатившись, я побрёл незнамо куда, сворачивая с главной улицы, в переулки, меняя направления, путая следы. Так я вышел на набережную.   
Река, одетая в гранит, оставалась рекой, текущей по своему руслу. Мост, старый, каменный, надежно  обнимал её, железобетонно упираясь  в берега.
   Я спустился под мост, там где сидели несколько рыбаков-одиночек. Этим увлечением, всегда казалось мне, подвержены престарелые тихие алкоголики-молчуны. Но это, как оказалось, одно из моих заблуждений. Мальчик-подросток,  с простоватым, не симметричным лицом, свойственным людям с ограниченными, как сейчас принято говорить, возможностями, доброжелательно посмотрел на меня и улыбнулся.
- Привет, - сказал я тоже доброжелательно. - Клюёт?
- Кто?
- Рыба клюёт?
- А её тут нету.
- Вот и поговорили, - я сплюнул, но попал себе на штанину. Мальчик громко засмеялся. - Тебе смешно? - Я машинально повысил голос, но тут же осёкся и прошептал, как бы не ему, а себе, - Мне тоже.

    Снисхождение - доброе чувство, но неприятное, если направлено на тебя. Но ни я, ни он не снизошли до такого сложного понимания чувств. А значит, мы были на равных. Мои возможности проявить себя в общении с незнакомцем, похоже, были тоже ограничены.
- Как тебя зовут? - я выбрал доброжелательный тон.
- Серёжа, - он продолжал улыбаться.
- Мамка  твоя где?
- Умерла.
- А…, - я, сжав губы и покачав головой, как бы выразил ему своё сочувствие. - Значит, ты здесь один?
- С папой.
- А где твой папа?
- Вон там, рыбу ловит. - я повернул голову, куда указывал его перст. И правда, в метрах ста от Серёжи сидел рыбак в выгоревшей от солнца серовато-зеленоватой бейсболке и посматривал в нашу сторону. Я помахал ему рукой. В ответ, он показал мне кулак. Я улыбнулся, и отдал ему честь. На этом моя демонстрация миролюбивых жестов была исчерпана.
   Сережа уже не улыбался. Он смотрел мимо меня, будто разглядывал что-то за моей спиной.
- Не надо бояться. Не надо бояться. Не надо бояться. - Он тихо твердил эти слова. То ли мне, то ли себе, то ли ещё кому-то. Я отвернулся от него и , не оборачиваясь, пошёл обратно к мосту. Надо было ещё выпить.
     Летом темнеет поздно. Но мне хотелось, чтоб  поскорее темнота поглотила меня, и алкоголь заглушил   то, что нельзя сказать “полыхало” внутри. Наоборот. Какой-то непонятный, звериный страх, ослепляя, холодил мою душу.
     Есть такое понятие - зона турбулентности. Не смертельный аттракцион, конечно, если смотришь извне. Но внутри зоны ты чувствуешь иначе.
   Чем больше я бродил по городу, меняя направления и скорость, тем меньше было сил, испытывать что либо.  Усталость пришла мне на помощь, вытесняя собой иные чувства.
    Однако решение о том, что я буду делать в зоне, если не мистики, то, уж точно, неприятностей, происходящих в моей жизни, никак не давалось мне. Но к вечеру я понял, без лишних слов, что вернусь обратно. Можно, конечно, придумать причины, оправдывающие поступки. Но причины - это следствие. Следствие того, что  чувства истощаются, и вместо них мозг придумывает причины.
  К несчастью, мною управляют чувства. И их же мне недостаёт. Похоже, я соткан из парадоксов.
    Не строя планы, не придерживаясь графика, я всё же вернулся в дом поздним вечером, и успел в этот день до полуночи, уложить в постель свою старушку.

   Я должен признаться, что в моей жизни нет порядка, хотя я признаю, что он нужен для  идеала, вселенской гармонии. Этому идеалу я посвятил свой  роман. Я писал его, придерживаясь строгого плана, композиции, продуманной до мелочей сюжетной линии, проработке характера главного героя. Да, там в книге, я  строго следую порядку, мысли, смыслу. Я признаю необходимость поиска концепта. А в жизни - сплошная импровизация и хаос. Возможно, у кого-то наоборот. Последовательность действий в том и состоит, чтобы стремиться к тому, чего нет в действительности.
    Иногда меня хватало больше, чем на пару недель, прежде, чем я скатывался в лёгкую хандру или  срывался в мрачное уныние от того, что не понимаю происходящего, что не в состоянии переносить  вторичность, ограниченность собственной жизни. Но пока этого не случалось, я отдавался установленному договором ритуалу: одевал Матильду по утрам, до позднего вечера размышлял над замыслом романа, а в полночь, уложив Матильду в постель, разжигал камин и включал зелёную лампу на рабочем столе. Приносил из кухни большую кружку свежезаваренного чая или кофе, и писал, писал, пока было вдохновение от порядка, ритуала, комфорта, свободы или отчего-то, чему нет названия.   
   Счастливые минуты, даже если они были часами, капали в вечность, а утром я просыпался и шёл одевать старуху.
     Как-то в самом начале зимы, когда первый снег за приоткрытым окном ещё радует глаз и освежает дыханье, я вдруг подумал, что впереди Новогодние праздники. Как не считай, что детство позади, да и нет во мне нежности от таких воспоминаний, но Новой год - это особый случай. Он в той части меня, где надежды, мечты и романтика, прошиты с ним одной неразрывной нитью. И я стал думать, как мне необычно встретить этот  Новый год, хотя сейчас мне кажется это странным. Зачем было соревноваться в необычности со старым годом.
    Нельзя сказать, что меня томило одиночество. Но именно оно противоречило моему представлению о том, как надо встречать  Новый год. Идеальный образ предполагал весёлое застолье в душевной компании.
   Тому семнадцатилетнему парню, который  жил внутри меня, в любви ещё не повезло, а друзья остались там, откуда я родом. В социальных сетях я и сейчас поддерживаю с ними отношения онлайн. А оффлайн у меня только Матильда.
   Я так завис в будоражащем эмоции воображении и смутных мыслях, что не заметил, как наступивший  декабрь приблизился к концу. Оставались считанные дни до наступления Нового года. Надо было действовать. Зачем? Чтобы прокрастинация не обернулась очередной  хандрой.
   Я забросил свой роман, и стал каждый день бродить по городу. Что я искал? Лёгкого флирта или хотя бы необременительного, но приятного знакомства. Ничего конкретного или далеко идущего. О любви я, с некоторых пор, не мечтал. Мне казалось, что я уже успел испытать это поэтическое чувство в подростковом возрасте, и мне его в себе культивировать не хотелось.  Потому что ожидания больше того, что получаешь. Мне и сейчас кажется, что любовь - это ловушка, в которую попадаешь на  живца. Кому красота, а кому и жалкий вид - приманка.
   Да, у меня был школьный роман с одноклассницей. Тонкой, порывистой и некрасивой. В ней было что-то жалкое, испуганное, будто сломанное. Но я не жалел её. На людях мы ничем, даже взглядом, не проявляли наши чувства. Мы, как заговорщики, встречались по вечерам, когда зажигался одинокий фонарь,  за гаражами. Мне нравилось сжимать её холодные пальцы и вытирать губами её сладкие слезы.  А потом я увидел, как на выпускном она целуется с убогим ботаном. Если любовь- колдовство, то, считайте, очконос меня расколдовал. Я не помню, чтобы страдал от этого.
     Я так мало жил, и так мало чувствовал, что живу. Хотя голова моя и  седа. Но седины никому не помогали, чувствовать себя живущим. Скорее наоборот…. Да. Мне просто захотелось, как в детстве, веселья и праздника.
    Чем больше я думал об этом, тем больше мое желание казалось мне совершенно  невозможным.
    31 декабря, в сумерках вечера, на безлюдной улице, у освещенного разноцветными мерцающими гирляндами окна маленькой кофейни, от осознания своей нелепости и отчаяния, я остановился.
     Когда сейчас я хочу полнее и красочней вспомнить тот вечер, то понимаю, что невольно привираю. Дополняю деталями  мимолетно прожитое. В действительности, ничего такого, что я сейчас расскажу, наверное, не было. Ничего не было, кроме моих чувств.
    Прямо за окном сидела девушка поразительной, неземной, красоты. Она была, будто не из обыденной жизни, а из моей любимой Звёздной одиссеи. Взгляд и улыбка  светились одним тёплым ласкающим светом. Она смотрела в окно прямо на меня. Я замер, не веря в то, что это правда. Она качнула головой и взглядом указала на стул рядом с собой.
   Я знаю, что такое любовь. Это ключ, открывающий замки к одному единственному человеку, который тебе необходим.  В то самое мгновение, когда она улыбнулась мне, я почувствовал этот ключ в себе, и нисколько не сомневаясь, пошёл ей навстречу.
     Мне кажется, что она была в чём-то фиолетовом, закрывающем всё телесное, от запястий до подбородка. Бархатистая кожа лица казалась будто припорошенной чуть заметными блестками. Влажные губы и глаза шевелились  и замирали,  как у диковинного и совершенного, в своей поражающей причудливости, автомата. Я сел рядом, и дотронулся до её руки. Она положила свою ладонь поверх моей. И я почувствовал, как по моим жилам потекла горячая живая кровь.
   В зале, где мы сидели у окна, зажгли верхний свет, и стало очень светло. Я увидел небольшое возвышение в углу, на котором стояли музыкальные электроинструменты. Откуда-то сбоку вышли три парня и девушка в черном, коротком, облегающем платье. Они заняли места на сцене, и полилась,  задрожала, рассыпалась миллионами  драже, музыка.
    Оказывается, совсем немаленьким была эта кофейня. С шумом открывались и открывались двери. Народ всё прибывал и рассеивался, незаметно занимая  пространство зала. В один момент стало по-новогоднему шумно, жарко и празднично.
- Ты так хотел?
- Да, - я не отпускал её руки.
   Если я чего-то хотел, то я это получил в ту новогоднюю ночь. Мы танцевали, пили шампанское, целовались. Я что-то говорил, говорил, говорил… . Она смотрела мне в глаза и отзывалась улыбкой, смехом, игривой гримасой.
- Пойдём к тебе? - Был ли это вопрос или утверждение - значение не имело
    Кофейня, которую мне уже не найти, была совсем недалеко от дома старушки. Можно сказать, мы свернули за угол, прошли по узкой заснеженной улочке до шлагбаума, отделявшего от улицы неизвестное мне учреждение, и подошли к сосне, которую освещала огромная полная луна. Она подняла голову, и взглядом дотянулась до вершины.
- Хочется яркой жизни, - она громко в голос засмеялась. Потом широко расставила руки и закружилась. Я смотрел на неё с каким-то сладостным восторгом, готовый на все, что будет впереди.
   Когда в полдень следующего дня я проснулся в своём кабинете, то сразу схватился за телефон, чтоб посмотреть, который час, и не проспал ли я отведённое мне договором время. Но это было бессмысленное действие. Прошло более суток, как я, посадив старушку у окна, не прикасался к ней.
   Рядом со мной на разложенном диване спала девушка. Она лежала на животе. Простыня, чуть прикрывавшая её ноги, свисала с дивана. . Её лицо было повернуто от меня в другую сторону и почти закрыто волосами цвета каштана. На обнаженном плече я разглядел затейливую татуировку голубя, падающего вниз. Нежное тело казалось бездыханным. Я приложил ухо к её спине, и -не удержался - губами провёл по её ворсистой холке. Она глубоко вздохнула, но не проснулась.
  Осторожно, чтобы не разбудить ее, я встал с дивана, подобрал с пола свою разбросанную одежду, и на цыпочках вышел из кабинета, бесшумно прикрыв дверь. Потом, не одеваясь, быстро спустился в ванную. Мне срочно нужно было зеркало.
   Ванная комната представляет собой комнату сплошь состоящую из зеркальных поверхностей. Не разглядеть себя или усомниться в увиденном, не было никакой возможности. Я видел себя в анфас, в профиль и со спины. Стадию удивления, шока и печали я пролетел за пару секунд. То, что я увидел, запечатлелось на моём лице кривой усмешкой. Передо мной стоял зрелый мужчина, далеко за сорок, с сединой на висках и глубокими морщинами на переносице. Радовало то, что он сбросил бесследно своё пивное брюшко, и выглядел вполне подтянутым и даже худощавым. “Да, жизнь тебя, браток, пообтесала, - сказал я, глядя на своё отражение в зеркале. - Так - так-так”.
  Пока я медленно умывался, брился, вытирался, одевался -  в общем, приводил себя в порядок, моя душа и рассудок вынуждено приняли  за своего того джентльмена, которого представило мне зеркало. “Так-так-так”.
   Оставался вопрос: примет ли меня так же легко девушка, лежавшая наверху в кабинете.
    Но вначале я решил навестить хозяйку.
    Она сидела там же в кресле у окна, где я её оставил вчера утром. Точнее сказать, она не сидела, а завалилась на бок в позе засушенного эмбриона. Лицо больше не напоминало и отдалённо что-то живое. “Придётся поработать”. Я закрепил старушку ремнями в кресле, чтобы она не сползла по дороге, и повез ее в спальню. Нужны были серьезные процедуры реанимации. Но  время утреннего ритуала безвозвратно упущено, а  вечернего -  ещё не пришло, поэтому хозяйке следовало подождать там, где её не сможет увидеть  моя ночная гостья.
    Пока я занимался, можно сказать, обеспечением продолжения своей дальнейшей жизни,  девушка наверху, видимо, проснулась. Я слышал, как затопали по полу её маленькие ножки. Нужно было подняться к ней, пока она не надумала спуститься.
 Чтобы завершить свое фантастическое и нелепое преображение, я тут же в спальне накинул на себя висевший для утреннего туалета хозяйки роскошный шелковый халат. Подпоясавшись поясом с кисточками, я взлохматил свои новые седины. Потом закрыв спальню на ключ, шаркая тапками, стал подниматься наверх в кабинет.
    Кстати, как ее звали? Её звали Клара. Так она сказала ночью. Как её звали утром и днём, я так и не узнал.
    Я не успел подняться на последнюю ступеньку, как дверь кабинета открылась и на пороге появилась Клара. На ней была  моя вчерашняя футболка, прикрывавшая  всё самое интересное. Хотя длинные стройные ноги это прикрытие делали незначительным и лёгким. Классический, в общем, наряд красивой девушки после ночи любви. Или мужскую рубашку предпочитают девушки? Ну, за неимением, и футболка с принтом сгодится.
- Кто Вы? - Она явно была обескуражена мною. Точнее тем пожилым мужчиной в дамском халате, который, улыбаясь, стоял чуть ниже её, на лестнице, и непонятно, с какого перепугу, стремился к ней навстречу.
- А Вы? Клара? Мой … . Э… хз … племянник… срочно укатил…. Э… Сказал, на Ибицу. Но видимо, соврал. Или я перепутал названия. Чашечку кофе?
   Она смотрела на “дядюшку” с явным презрением, а меня раздирал внутри горький смех. “Поделом тебе. Поделом, ”, - смеялся внутри меня мой злой внутренний надзиратель. А что “ поделом”, и за что “поделом” - я и сам не знал.
     Клара, молча развернувшись, прошла в кабинет, и закрыла за собой дверь. Но долго развязки нашей истории ждать не пришлось. Довольно скоро она оделась и вышла, без вчерашнего шика и блесток -  в куртке с капюшоном и маленькой сумочкой, висевшей на боку, на манер почтальона. Я сидел на верхней ступеньке лестницы, и смотрел на неё снизу вверх.
- Пропустите, - сказала она, не глядя, холодным равнодушным голосом.
- Пожалста, - я подвинулся, но не встал. Она ногой коснулась моей руки “в последний раз”, и быстро-быстро застучали её каблучки по ступенькам, унося Клару туда, откуда она и пришла.

      О, как я ненавидел старуху. Ненавидел  мерзкое тело, когда вечером протирал его губкой с туалетной водой, разведенной минеральной.  Я ненавидел ее, разглаживая морщины пахучим ночным кремом. И разглаживая складки ночной сорочки вдоль ее вытянутых на кровати ног, я ненавидел ее.
  Но дни брали своё, а ночи своё. Я втянулся, и продолжал всё так же жить в доме старухи. К весне я совсем перестал  вспоминать о Кларе. Я полностью отдался работе над  романом.  Были дни, когда я совсем не выходил из дома. Книга увела меня от того, что я не в силах был ни принять, ни изменить. Только она давала мне возможность, жить своею жизнью. Только с ней я был совершенно свободен. Сюжет развивался по моей воле и прихоти,  и всё шло согласно моего замысла. Я решал судьбы героев, наказывал и миловал, рождал и лишал жизни. Все нити их существования, всё то, что считается причиной и следствием, было мне подвластно. Я вошел в них. А они в меня. Если, в действительности, я автоматически ухаживал за старушкой, принимал курьеров, гулял по улицам, иногда заходя в кафе, магазины и прочие заведения жизненного уклада, то это ничего не значило для того порядка, которым я жил, на самом деле. Хотя всё, что я видел или слышал, каким-то штрихом, деталью, а иногда и персонажем, ловко встраивалось в мир моей фантазии, в единственно значимый для меня - мой мир. Впрочем, я думаю, что это искусственное, хрупкое создание, которое я  воплотил на своём мониторе, и было  настоящей любовью в моей короткой жизни.
    Я закончил свой роман несколько недель назад. Чтоб сделать его весомей, из цифровых бликов я перевел его в буквы на бумаге. И курьер из редакции, как посланник иного мира, забрал его у меня.
      Тогда я освободил место пустоте и полному непониманию, что я здесь делаю. В доме Хозяйки. По привычке я стал искать сюжеты для нового большого романа. Но чем больше я искал, тем больше разочаровывался в себе. Мне было скучно. Похоже, феноменальные способности, если они и были у меня, я израсходовал. Так ли это, или это обычная моя хандра,  покажет время. Если оно будет, конечно.
  Я продолжал нести свою утреннюю и вечернюю вахту, ухаживая за Матильдой. Но что я видел каждое утро подходя к зеркалу? Я видел мужчину, стареющего у меня на глазах. С каждым днём морщин становилось больше, кожа увядала, а мышцы заменялись проступившей сеткой синих вен и провисающими складками пигментированной ткани. Я смотрел на Матильду, которая не изменилась после Новогодней ночи, и понимал, что все усилия сохранить свою жизнь, оберегая - маскируя Матильду, бессмысленны. Надо было принять это,  или не принять.

   Итак, моя жизнь не принадлежит мне. Она питает ту сущность, которая не считает нужным даже предъявить себя. Она не соблазняет и не угрожает, не насмехается и не притворяется дружелюбной. Она привела меня в этот мир, поставила условия, и нет никаких возможностей увернуться от её плана, которого мне не дано знать. Черт возьми. Черт возьми…. Черт был куда добрее. Он хотя бы налаживал контакты с индивидуумом. А здесь…  Ничего личного.
    Я не знаю, кто была моя Матильда. Ничего личного. Может, она тоже была такой же молодой, как и я. И тоже прожила всю свою жизнь за пару сезонов в этом доме. Но это не меняло сути. Матильду надо было закопать. Время пришло.

                _________________

   Сегодня ночью я закопал тело  в палисаднике дома, и посадил сверху  молоденькое деревце. Это была вечнозеленая туя, которую доставили мне в мило упакованном, под стать новогоднему подарку, пластмассовом горшке с бантом на боку.
   Вернувшись в дом, я собрал в пакеты всё, что осталось от бывшей хозяйки, включая косметику и бижутерию.
   Перебрав свою одежду, я отправил в чёрные полиэтиленовые мешки всё, из чего я, как ребёнок, не износив, вырос за этот год: майки, джинсы, кроссовки - всё, что было не к лицу и не по размеру солидному пожилому мужчине.
   В кармане джинсов, что-то зашуршало. Я, машинально, залез в карман и вынул листок бумаги. Совершенно чистый, без следов письма и печати. Странно. Это ведь тот самый договор, который тогда меня оставил здесь. Я ещё раз осмотрел бумагу, поднеся её к окну. Солнце пробивалось сквозь белый лист мягким светом. Но и оно ничего не осветило. Я положил бумагу на тот стол, с мраморной столешницей, на котором его когда-то нашёл. Надо жить дальше. Как долго жить, этого я не знал.


   Я сел в кресло и посмотрел на сосну за окном. Ствол её освещало заходящее солнце. В дверь позвонили. И она открылась.