Фрагменты из романа Кратно Четырём. Книга Третья

/В ниже приведённых фрагментах зарисована с натуры ситуация внутри Израиля за два дня до начала войны в Персидском заливе, которая была вооруженным конфликтом между Ираком и коалицией из 42 стран, возглавляемой США. Действия коалиции против Ирака состояли из двух ключевых этапов: операции "Щит пустыни", которая ознаменовала собой наращивание военной мощи с августа 1990 по январь 1991 года; и операции "Буря в пустыне", которая началась с воздушных бомбардировок Ирака 17 января 1991 года и завершилась освобождением Ирака под руководством США. Кувейт, 28 февраля 1991 года./
хххх

КНИГА ТРЕТЬЯ

Гостиница “Отель”.
— Одно место в бизнес-классе до Вашингтона? Извините, сэр, но все билеты на все рейсы нашей компании давно распроданы!
Харвей неприятно удивлен - таков ответ всех авиакомпаний, совершавших полеты из Израиля.
Он уже согласен не на прямой рейс, а с пересадкой где-ни-будь в Европе или хоть на Северном Полюсе, однако диспетчера компаний с явной издевкой в голосе вежливо сообщают ему, что “...билетов нет и не будет!” Разговорившись в баре гостиницы с одним из знакомых журналистов, Тейлор выяснил-таки причину нехватки билетов на полеты из Израиля. Оказалось, что всего два дня, до истечения срока Ультиматума! Многие авиакомпании уже прекратили полеты в страны Персидского залива. Обратив-шись к секретарю своего посольства за помощью, Харвей был поражен услышав, что, “…Увы, посольство ничем помочь не мо-жет, так как через сутки авиакомпании США прекращают полеты в Израиль и из Израиля”.
— Поезжайте в аэропорт. Может быть, кто-то не явиться к по-следнему у рейсу, — посоветовали ему.
***
                Аэропорт имени тов. Бен Гуриона.

Такого скопления мужчин в черных сюртуках и черных шля-пах Харвею не доводилось видеть даже на концертах симфони-ческого оркестра. Аэропорт Бен-Гурион можно было бы назвать растревоженным ульем, но суетливое мелькание черных лапсер-даков, крики, напоминали скорее тараканий шабаш, а не грозное волнение золотистых пчел.
В залах царил шум, хаос, детский плач и непрекращающиеся перепалки. То там, то здесь возникали свалки за свободную багажную тележку. Солидные и степенные, сейчас эти люди отпихивали друг друга от стоек регистрации с дикими криками: “Вас здесь не стояло!”, и “А ты кто такой?!”
Редкими цветными вкраплениями в этом черношляпье и чер-нобородье маялись перепуганные туристы в идиотских бейсбол-ках туристических компаний.
Повсюду сновали гориллоподобные охранники, не отрывавшие от уха портативных раций и норовившие заглянуть в каждую сумку.
Косметика неотвратимо таяла на уставших лицах молоденьких бортпроводниц, не справлявшихся с потоком пассажиров.
Беспрерывные объявления на разных языках дополняли картину бегства.
Даже не преодолев и половины пути, к ближайшей стойке регистрации, Харвей был отброшен толпой обратно, на стоянку такси, и, чуть было, не потерял свой паспорт. Взбешенный, пытаясь перекричать толпу, он дико завопил: “Пропустите меня! Пропус-тите меня! Я - гражданин Соединенных Штатов!”
— Ну и что? Тебе что, надо больше всех? Или, может быть, тебе памятник поставить, за то, что ты “гражданин Соединенных Штатов”? — скалясь в беззубой, но ехидной улыбке прокартавил какой-то нищий, перебирая отбросы в соседней урне.
Вторя попрошайке, перед всемирно известным американс-ким хирургом, возникло несколько типов - из числа особо приближенных к сотрудникам Службы Безопасности.
— Предъяви свой билет! У тебя есть билет?! Здесь могут на-ходиться только те, у кого есть билет!
“У тебя есть билет? У тебя есть билет? Утебяестьбилетутебяестьбилет? Утебяестьбилетутебяестьбилет?» — колотилось в голове Харвея, пока нанятое такси везло его обратно в “Отель”.
— У вас есть пропуск в гостиницу, сэр? — вежливо осведо-мился швейцар.
— У меня есть вот это! — дико расхохотавшись, Харвей резко выбросил вперед согнутую в локте руку, продемонстрировав хорошо известный всему цивилизованному человечеству жест “Fuck you!”
— Спасибо, сэр, — улыбнулся охранник и вызвал полицию.

                Тель-Авив.

Харвей удивился внезапному решению Ольги покинуть “Отель”. Рассчитанное на большие перегрузки, оснащенное БОМБОубежищами, это здание являлось отличным убежищем, из которого, прак-тически не выходя, можно было пережить любые бомбардировки.
Уже несколько часов, как началась операция “Шторм в пус-тыне”. На Ирак были сброшены тысячи бомб и снарядов, и, как сообщало военное руководство, этот смертельный шторм будет продолжаться многие дни. Население Израиля готовилось к вой-не. Тем удивительнее было для Тейлора решение Ольги оста-вить “Отель” и вернуться на съемную квартиру в районе бедняков южного Тель-Авива.
— Прости меня, дорогой. Но я должна уйти…Я должна быть там.
— Но почему? Ты думаешь, там безопаснее, в этих скорлуп-ках из песка?
— Нет. Я так не думаю. Но я не могу их оставить в такой момент.
— Кого это “их”? А меня, меня ты можешь оставить в “такой момент”?
— Поверь, мне не хочется расставаться с тобой… Но… Но и не вернуться я не могу!
— Да к кому ты должна вернуться, ведь твоя сестра с мужем живут в другом городе! У тебя есть еще кто-то близкий здесь?
— Понимаешь, я снимаю квартиру пополам с одной семьей…
— Так то семья, а ты — одна! Почему бы, нам не переждать опасность здесь?
— Потому что эта семья — это два несчастных старика. У них нет никого, кто позаботится о них.
— Это твои родственники?
— Нет… Но я не смогу сидеть здесь и знать, что они там одни, совершенно беспомощные, без знания языка, и вообще… Я не знаю, как это объяснить, но я должна быть с ними!
— Не понимаю!
— Я уверена, что они даже не подготовили загерметизированную комнату! Как не получили вовремя противогазы. Если бы не я так…
— Что они не подготовили?
— Ну, комнату - убежище от газов и вообще… Прости, Хар-вей. Но я должна успеть, пока ходят автобусы, ведь наступает суббота, — нежно поцеловав его на прощанье, она вышла.
Расталкивая публику, нагруженный несколькими огромными сумками, Харвей сбежал по лестнице “Отеля”. На шее у него мо-талась коробка с противогазом, больно ударяя в грудь. Он проры-вался сквозь озабоченную толпу, бежал мимо копошащихся с ап-паратурой тележурналистов и только у самой автобусной оста-новки догнал Ольгу.
Яффа.
Лиза бежала по искрящемуся снегу к Зимней канавке, а Осип, глотая снежинки, кричал и звал ее, чтобы остановить, объяснить, что “…абсорбция - как операция без наркоза! Надо немного потерпеть - и все будет «бесэдер!»”. Только круги по ледяной крошке ответили ему…
С грустью вспоминая сон, Осип уставился в январское окно. Все белым-бело от неистового солнечного света.
— Ты слышишь, Роза? Сегодня опять хамсин обещали. Се-редина января, а у НИХ - хамсин!
— Не у НИХ, Осип, а у НАС! У НИХ - сейчас Перестройка и минус двадцать! Это у НАС - хамсин и конец Ультиматума!
— Ну и что? Это же не НАМ ультиматум!
— Осип! Так я вижу, что ты, таки, еще не а-б-с-о-р-б-и-р-о-в-а-л-с-я!
Неужели ты думаешь, что если Буш “даст в глаз” этому бан-диту, так он, этот хулиган, на нас не отыграется?! Этот антисемит!
— Пусть попробует!
— О! Посмотрите на этого героя! Мало он навоевался за свои семьдесят пять лет! Ты лучше спустись в лавку и купи лип-кой ленты.
— Что такое? Кроме хамсина, Хусейна, так еще и мухи?
— Да… Что старость делает с человеком!..
— Молодая нашлась!
— Вчера, что по радио говорили? Вот что: “Загерметизируй-те одну комнату. Для этого обтяните пленкой окна и двери. За-крепите пленку липкой лентой. По сигналу «Воздушная тревога!» - всем зайти в за-гер-ме-ти-зи-ро-ван-ную комнату и надеть про-ти-во-га-зы!”
— И что?
— И ждать!
— Чего ждать-то?!
— Пока не скажут: “Снять противогазы!” или “Отбой!”.
Обойдя ближайшие магазины, Осип не нашел липкой ленты. Зато запасся веткой бананов. Желтых.
Он протискивался сквозь узкие улочки, забитые стремящимися на Юг автомобилями.
“Мобилизация…” — подумал Осип и предложил свои услуги,
по защите страны, первому встречному полицейскому.
Окончательно запутавшись в клубке автомобилей, спешно покидающих Тель-Авив, полицейский пытался понять трепетную речь старика. Он сожалел о том, что с тех пор, как приехал из Марокко, так и не успел выучить русский язык. “Эта алия - это что-то особенное!” — подумал он, захлебываясь вонью отработанных газов, смешанной с руганью водителей.
Потребовав от старика паспорт, он усадил его в машину с голубой мигалкой. Дико взвыв сиреной, машина, сжигая покрышки, рванулась прочь, оставляя за собой длинный шлейф пыли.
— Ну, что ты уже натворил, что тебя с милицией приводят, доцент? — Роза стоит на пороге комнаты, во главе отряда народного ополчения: это приехала Ольга со своим другом.
Сдав новобранца с рук на руки, полицейский облегченно вздохнул и, был таков.
После недолгих разбирательств личное дело Осипа было закрыто, и они перешли к обсуждению насущного момента - под-готовка к газовой атаке, которую обещал жителям Тель-Авива президент государства Ирак.
Даже ребенку ясно, что этот построенный из песка и извести дом не выдержит прямого попадания ракеты или снаряда, как впрочем, и сильного ветра. Однако, за неимением другого убежища, они выполнили предписание Штаба Гражданской Обороны Израиля, превратив спальню Розы и Осипа в “загерметизированное помещение и собрав в нее все необходимое, как им казалось, к длительной осаде.
Одежда, фонарики, документы, несколько буханок хлеба, ложки, консервы, вилки, телевизор, ножи, пипетки со специями, магнитофон, невесть откуда взявшийся примус, телефон, каст-рюльки, пледы, чашки, стаканы, мокрая простыня на двери, зубные щетки, полотенца, бутылки с питьевой водой и еще много всякой всячины загромоздило комнату, вплотную подступив к кроватям Розы и Осипа, рядом с которыми, прямо на оставшемся пятачке пола, Ольга и Харвей устроили спальные места для себя. Возле каждой подушки приготовили противогаз.
Ольга загерметизировала помещение, натянув с двух сторон на окна целлофановую пленку.
На мгновение она замерла у этого экрана, размывающего изо-бражение улицы и сделавшего схваченные белыми крестами стекла соседних домов миражом, кадром из какого-то старого кино.
“Прощай, не жалей…” — грохнул медью “Славянки” духовой оркестр. Жесткие зеленые лучи воинских колонн вонзились в площадь Белорусского вокзала, взорвав его полыханием кумача.
Сапоги, пилотки, гимнастерки, скрип новеньких портупей, фуражки смешались с пестротой платьев, косынок, платков, деревянными прикладами трехлинеек.
Встревоженные, постаревшие лица женщин; решимость, играющая желваками на лицах солдат; окрики команд и чекан-ный шаг батальонов. Тысячи, миллионы отчаянных взглядов, крики прощания, слезы, спешные объятия, торопливые поце-луи обреченных на долгое расставание людей. Бесконечные ленты теплушек, устремленные к смерти - и она, в безумном порыве рассекающая это море человеческого несчастья, что-бы сказать последнее “прощай” любимому.
С подоконника упала книга.
“Где я? Что я делаю? Зачем?”, — она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину.
— Господи, прости мне все! — проговорила она, чувствуя невозможность борьбы.»
Ольга не отрывала взгляда от случайно раскрывшихся стра-ниц “Анны Каренины”. Перелистывая их, одну за другой, она обнажала драму ее собственной души.
“И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когданибудь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла”.
Ольга смотрит в пустые глазницы приближающейся войны без страха. Смерть, физическая смерть, не волнует, не страшит ее. Скорее наоборот - смерть, как ей кажется, могла бы освободить ее навсегда от унижения жизни, от горечи несбывшихся надежд.
Только любовь, неожиданная и страстная, поддерживает ее существование.
Она боится войны меньше, чем расставания с Харвеем. А война… Война отодвигает это расставание…
Как надолго: на день, на месяц, на год? - она не знает, но каждую минуту общения с ним, Ольга впитывает, превращая мгновения счастья в вечность…