Индийские стихи. Пара плюс

***

Любишь ли ты меня как я тебя люблю?
— Вопрос в неоконченную паузу,
заполненную красным вином до краев.
Он настаивает, пауза расцветает пунцовой астрой.
Маятника стук.

Из-под табурета спешит в сторону кухни старик-таракан.
Целое время сидят, дробят.
Пауза в руку, минуты, минуты.
Он в ответ нанизывает на фразы часы: любишь ли…

И вместо имени, имение места себя,
и время-таракан уносится в ткань темноты.

Люблю…

вот вопрос? ли? могли бы ли? жили-были...
Тли мелкие точки на коже древа любви.
Очерчено на полу мелом,
внутри загорелые в новых сандалиях две ноги.
Он карабкается по стенам.
Она очерчивает мелом четыре другие ноги.

Люблю, говорит… и томится,
впиться в астрально распущенный,
очерченный кругом цветок,
чтоб в почве ее укорениться,
чей свет, как далеких планет восход,
остужает космическим ветром похоти порок.

Он люблю ее, ты посмотрю мне,
собой, многоног, красив, безумен,
сердцу отдал то и забыл,
потолок стал ему домом,
сеть паутины жилого райна,
балкон два тридцать,
пауза виснет и после,
пунцовый свернулся цветок.
Завянет любовь головой на восток.



***



Ни солнца, ни само собой зноя.
Ото сна толком не расчехлившись,
из спальника вылез я головою,
рукой за форточку зацепившись.

В затемно выглянул, ухом вынырнул:
звякнул колокол в храме,
извивается по улочкам песня про бога Браму.
Мама ведет капризного сына по темени,
Просьбы ее хуже времени бремя.

Морозный вторник. Капает время.
Воет собака волком в пустынной дали.
Солнце застряло где-то не за горами,
где сны прячутся вспаханные, радостными плугарями.

Я распахан по полю кровати.
Так и хотел бы выровняться,
чтоб не просто встать,
а поспешить написать поздравление
с тринадцатым днем
терпению, стойкости,
внутреннему спокойствию женщины,
что меня родила.

Открытка в почтовую щель и пока.



ОНА И ТОПОР

Со второй у него закрутилось, помнишь?

Да-а!
Завертело в жизненном танце, не отцепить.
Красивая, как осенний ивняк,
умная как книга, которую не достать,
не купить, а на полке поставить мысленно
и желать, как желаешь в детстве щенка чужого украсть.

Помню, как встретил обоих на Петроградской.
Шел я украдкой, тихо шептал в капюшон что-то гадкое.
Как послышался хруст шоколадки о крепкий зубов железобетон.
И глоток за глотком (мне протянули) я опрокинул бутылку, размяк.
Коньяк был хороший, и мы сквозанули
продолжить беседу в "Маяк".

Да-а, хороша была, как осенний ивняк над рекой.
Пышные космы раскинет бывало
по черной ткани плаща. И походка…
— Ты помнишь? —
Походкой уверенной шла, напролом,
хоть за спиртным, хоть в булочную за углом
(мы с ней там часто пересекались,
торопливо о том, о сем, о нем).

А он… Вот же скотина!

Да что он? Она!
Вот дива была!
Осенний ивняк, ароматная прелость,
вода неприкрыто темна,
бездонны глаза, душа нараспашку
для задиристого пахаря.
Красива как купюра,
сладка, как бокал дорогого вина,
как ива, что осенью космы златые тянула к воде.
И так торопливо, ветром навеяно, о том, о сем, украдкой о нем…

А он же скотина, ее топором!



ДЕКАБРЬСКИЙ ФЕНИБУТ

Половина месяца оборвалась.
Позади саней полозья, завтра ноль.
Под ногой рыхлая натура декабря.
Бетонный наплыв неба...
Опускается небо, последний просвет,
куда умудрился протиснутся
острый горячий солярный привет.
Ну теперь заживем!

Ан нет! Зеленый фонарь, аптека,
очередь за фенибутом.
Из гастронома вываливаются
авоськины мандарины,
наэликтрилизованные,
как в марте мимоза.

Люди бегут, как могут.
Размазанный лик декабря на асфальте
проходу ногам не дает, ног много.
Корпоративный танец перед эН Гэ,
с сигареткой у офиса, платьице свесилось
на фигурке, костюмчик измят.
До Нового Года пара темных рассветов
и один червоный закат.

Мандарины авоськами, ноги вязнут
в рыхлое декабрьское брюхо… а я стою
— скука. И говорю:

Никто не поделиться фенибутом?



РЕЗИНОВЫЙ ВОЕННЫЙ КОРАБЛЬ



Новости открыл, и опять — прорезиненная война.
Снаряд выдали, отобрали, снаряд разорвало,
присыпало окоп, знамена подняли,
или на знаменах подняли кого.

Третьи сугробы переживает боец.
Говорили вначале: ну скоро конец!
Боец в ответ улыбался: да, печали житейской конец!
— и снаряд за снарядом по кругу передавали.

Прорезиненная война.
Третьим снегом присыпан окоп.
Командир говорит: ничего, вот время придет и…
— застыл в длинном «и» командиров разорванный рот.
Отстегнули резинку на короткий срок,
чтобы не разорвало со смеху живот:
Вот потеха! Война!

Все идет и идет.
Серым пеплом присыпан окоп.
Голова набекрень, и рука отнялась.
Говорили вначале: мы закончим смеясь!
И смеемся потехе, надорван живот.
Господин президент, рассмеши — что нас ждет?





УТОПАЮЩЕЙ В ГРУСТИ ЛИЧИНЕ



— Нет того, за что держались:
обеды у твоей мамы,
вечерами новые книги,
телевизор, ваза на столе
со свежими ароматными тюльпанами.
То была жизни весна —
разнузданная, нетерпеливая кокетка.
С той поры стрелки часов побежали назад,
накатила межсезонья тоска.

— Да что ты, все не так плохо!
История помнит: сто лет назад,
в двадцать четвертом,
в студеный месяц
патологоанатом стукнул скальпелем
о покрытый цементом кровеносный сосуд.
Зародыш Памятника при жизни вырастал из вождя.
Тогда же переименован град священный Петра
в град островзглядого лидера краснокожих,
чей раскатистый «Р» по сей день вибрирует
в пирамиде на площади Красной седьмого дня ноября.

Тот же месяц: стынет страна молодая,
утробу покинув вдохнула,
рев вырвался, оземь ударился,
Европа признала, и зажила,
загромоздила свет пятнадцати
до сих пор кое-как выживавших ошметков.

Январь двадцать четвертого завален снегом,
и Богом забыт. Ни крестом, ни лопатой,
ни струей ядовитой весны,
ни сухой лихорадкой жаркого лета,
не смогли разомкнуть не-любви цепкий хват.
Уже к осени с Запада вздыбилось море
против потока черной Невы с Востока.
Вздыбилось море — утоп Ленинград.

Так что все не так плохо,
ты не грусти! выпей стаканчик,
помолись посиди.
А как станет корявое танго
по струнам сердечным фальшивить
— выпей еще, не забудь закусить.





ПРИМЕТА



Сегодня день неудачный.
Кактуса шип незаметно под кожу подлез.
Какой-то подлец обрызгал штанину,
едва я из дому вышел в прачечную.
Там перепутали вещи
и застирали до дыр единственный
оставшийся кокон.

Соседский кокер ночь напролет выл,
утром продлил истошный скулеж.

Позже в мою дверь затарабанили.
Мне выходить, а за окном рухнул дождь.

— Пару вопросов задам,
— представился участковым.
Усы подковой, глаза стиснуты
нависающей единой бровью.
— Когда в последний раз ваш сосед…
— И так далее.

На протяжении нескольких лет,
уезжает на дачу сосед.
Забывается в лесистой тени,
и не думает возвращаться,
пока истошным лаем кокера
не заскулит будильник небесный.

Собрался, вышел во второй.
День неудачный, с крыш льются ручьи.
Зонт вырвало из рук.
Остановку перенесли.
И хотелось более никуда не идти.
Вернуться, остаться диваном зажатым в тиски.

Что мне дела, когда день неудачный?
Как кокер промокший в болотах,
без добычи в зубах, ухожу на попятный.
В дивана тиски, объятья соседско-собачьей тоски,
в глаз участкового подозрительным портретом.

Собачий вой по утрам дурная примета.



КНИГОЛЮБОВЬ

Книголюбовь.

Книга трогает нежно руки — твою и мою.
Безгрешная, торжественная — книга никогда не предаст.
Под руки нас ангел берет и ведет к алтарю.
Миг от земного поклона до прочтения первых абзацев.

Книголюбовь.

Шероховатые пальцы, очищенные серебром,
вслед за строками вьются с вниманием изящным.
Познаём переплетения текста волокон умом.
Листая страницы, станем молитву творить непрестанную страстно.

Книголюбовь.

Слово живое обратит в мясо сердце из пластика.
С кровью по артериям устремится по телу материнское молоко.
Вспышкой рождения новой звезды освятит душу классика.
Ангел под руки тебя и меня унесет высоко.

Книголюбовь.

Мы отныне души божеством поцелованные,
тронуты разумом, вечные, заведомо
расположены на полках в Раю.
В праве отныне мы управлять временем остроконечным
и границу пространства отодвинуть в расцветающую
божественную зарю.





ОТКРЕСТИЛСЯ



Пока ко лбу плита монолитная не пристала,
и потолок три-двадцать на темя не давит,
грусть, что девкою пьяною липла, лучше б отстала,
теперь другая барыня бал правит.

На себе поженила темное мое бессознательное.
Учинила порядок на кухне, в ванной и спальне.
Пригласила в помощники своих старых приятелей,
и те за строительство взялись капитальное.

Я то что? Прислушиваюсь к советам, присматриваюсь,
внедряю, так сказать, новшества в бытовые условия.
Купил пылесос, хлам выбросил восвояси.
Вместо прежней расхлябанности и пустословия,

заимел я привычку делать дела да помалкивать,
спать ложиться пораньше, с петухами вставать.
Только вот через месяц сложил оружие окончательно:
отказываюсь я с собой неплохим воевать.

Взял бутылочку, закусь, рухнул на кладбище,
у могилок друзей присыпанных мерно листвой.
Осмотрелся вокруг — красота многогранная,
множит образы внятные наряду с тишиной.

И пока ко лбу доска не пристанет гробовая,
потолком пока темю три-двадцать не будет земля,
ты гони-ка подальше эту шлюху портовую,
что старательно рушит оплот твоего бытия.





ПОЛЕТ В АСТРАЛЬНОЕ ДЕТСТВО



Как в детстве бывало: сяду в автобус,
поеду под ритм стишков за полосатый экватор.
Крутится глобус, свистит в свисток провожатый,
люди заходят-выходят, жизни меняется логос.

Им управляет почтенный Гермес,
ведет путешественника по параллелям-меридианам,
сквозь злато полей, в таинственный лес,
через пустыню к лазури небес,
к спутнику, звездам, к порядку вакуума.

Ни движенья… Автобус плывет в беззвучии.
Я трогаю руками лучами торчащие звезды.
Рядом плывут Гагарин, Титов, Терешкова, Путин
(он что космонавт? Нет, убыл на время просто)…

Выше неба поднявшись остановился автобус.
Глобус Земли точкой голубого глаза из вакуума смотрит.
И тут вспоминаю матери просьбу: хлеба купить, овощей для салата…
Новый Год на носу, возвращаться бы надо.





***



Нет, сегодня ни слова, ни строчки!
Порычу лишь, взвою собакой
под гудок петербургской трубы,
с треском льда на Неве
потрещу костяной анфиладой.
На мостах растянусь,
как тот йог что живет у священной горы.

Мне вершин заоблАчных не надобно,
дайте местечко на плоскости,
молчаливо суровый покой холодца, без растяжек,
без слов, без дыханья глубокого,
без восьмеркой качающегося лица.

Оливье, Петербург, бутерброд и селедка под шубой,
блуд, бутылка на дне и открыли уж две,
холод, снег, переулки, квартиры, набитый желудок,
нежно спрятаны к завтраку косяки в рукаве.

И ни слова, ни строчки, лишь взвою рекой,
и уйду онемев не покой.



ТВОЙ КРЕПКИЙ СТАН

Сегодня дверь и ставни окон,
сквозь которые я таращился на твой стан,
вынесло ветром. Комнаты памяти заполонили
друзья из жизни прошлой.

На лицах разнообразные отпечатки. Еще бы!
— столько лет прошло с тех пор,
как мы были звездами. Сверкали друг другу,
выли созвездием псов на всю округу.
А потом как в сказке:
один за другим из мешка выпадали сухариками.

И память меня провела по следам,
что вороны еще не склевали.
Днями бы так таращился на твой
крупно оформленный стан!
Что мне жизнь моя прошлая полуподвальная?

Не выгнать! Расселись один за другим вкруг стола.
Кто достал новогодние мандарины,
кто термос наполненный крепким, как твой стан фильтр-кофе.
Один расчехлил косяки, другой водку по стаканам разлил,
тот что в дальнем углу изнывал от рутины, молил:
Господа! Ну что за баловство? Все как всегда!

Все повернув в его сторону головы ухмылялись,
и было противно от единства их действий.
Лишь предметы менялись,
а руки и головы, туловища, слова
и сентенции плыли
рефренами назойливой пыточной песни.
Или быт, что с тобой представлял я множество раз,
и всякий уводил к прошлой постыдной банальности.





***



Нет, не идет тем ритмом, как сорок три
плюс десяток случайных как яйца, разбитых о пол.

Собаки усердно вторят кричащему с башни пророку,
пока плачут апостолы, и по небу носится злой пустынник шамаль.

Холодно. Я опустел как саранча на исходе дней.
Столько неприятия, столько раскаяния,
с оправданием действий, рефлексии поведения
удачливого кролика перед удавом, что кругом себя очертил.

Я спотыкался, груженный сентенциями,
в коридорах знакомых, как дом родный, могил.

Что в основе? Печальный ветреный вой,
начальная фаза запоя, зависимости конвоиры
у камеры темной, где стены исписаны ногтем точеным?

Нет, попытка не пытка,
но в пытках удушена.
Не подливал бы я масла в огонь,
раны бы не подставлял соленому ветру,
а пешком обошел бы страну или две,
и пылью стеклянной сосуды наполнил,
и вошел на коне, бледном как полуденный мертвенный вторник.

И даль удавилась бы в прелюдии вечности.





***



Сочится зеленью полдЕнь.
Солярный диск изжалил тело.
Но я на пляже, я — кремень.
Я крем забыл, не в креме дело.

Дожив до вечера, остыл.

Слепая ночь глазницу мажет.
По коже, словно абразив,
штанина трется, пламя пляшет

Сметаны вовсе не купить.

Кефир — понятие без смысла.
А кожа начинает выть,
и дым струится коромыслом

Все думал вечность обрету,

сгорел... и жить невмоготу.



***

Пальм застывшие выстрелы залпа салютов.
Такими их и рисуют дети:
от точки в стороны разводят дуги
и по линиям проходят зигзагом.

Так просто устроил все Бог,
и зигзаг по стволу, по плоду
взрывающегося ананаса,
агавы из точки в стороны брызги.

А мы в разных точках, несоразмерны,
хотя вышли из единой,
но позабыли в пути все что могли.