Успехи в ВоенМехе

   Каждый уважающий себя город обязательно должен иметь высшее учебное заведение, или институт, а такие, скажем, как Ленинград (сиречь Санкт-Петербург), Москва или другие мегаполисы насчитывают их даже более десятка каждый, среди которых есть «главные», но есть и так себе — вузы.

   В Питере, например, самыми «главными» техническими институтами в 50-80 годах прошлого века считались ВоенМех (Военно-Механический), ЛЭТИ (Электро-Технический), ЛиТМО (Точной Механики и Оптики), не считая, конечно и общеобразовательного — Универа.

   Среди этих «технарей» особое место занимаел ВоенМех. Почему, спросите вы? Да потому что ни к одной из фотографий советских вузов в иностранной печати не было приписки: «Вот оно, — осиное гнездо советских ракетчиков!» И этим всё сказано, хотя ранее перечисленные институты, кроме Универа, готовили, в основном, инженеров для ВПК, или Военно-Промышленного комплекса.

   Этому можно улыбнуться, а можно этим гордиться, что я одновременно и делал, поступив туда после армии.
 
   От гордости распирало меня и то обстоятельство, что по тогдашнему рейтингу ВоенМеха, он котировался чуть ли не как московская «Бауманка», и чтобы поступить в него, надо было хорошо постараться. Кроме всего сказанного его закончили несколько наших героев-космонавтов и других известных учёных, причём, не только ракетчиков.
 
   Вот я, друзья, и постарался, тем более, что институт находился в двадцати минутах ходьбы от моего дома, к тому же там уже училась моя будущая суженая.

   Поступить, как потом оказалось, — это было ещё полдела, а вот вылететь оттуда — пара пустяков, потому как требования по всяким там техническим предметам были куда как суровые, а особенно донимали ещё разного рода «История КПСС» и подобные ей гуманитарные предметы со всякими там конспектами первоисточников, отнимающих уйму времени. Время было такое, коммунистическое!..

   Однако более всего досталось всем нам, вновь поступившим, в первом семестре по высшей математике…
   Читал в ту пору в нашем потоке оный предмет некто доцент М. с маткафедры. Ничего не могу сказать о нём плохого, читал он преотменно, так что успевали мы, кто, конечно, мог, исписывать за ним по четыре-пять листов (не страниц — листов!) общей тетради за лекцию.
 
   Вёл М. предмет вдохновенно, так что позволял себе для «разрядки напряжения» рассказать пару-тройку анекдотов из жизни математиков, а иногда даже кого-либо поспрашивать по прочитанному материалу.

   Была у этого лектора ещё одна особенность: любил он, давая основную формулировку, скажем, теоремы, предложить нам дома сформулировать от неё производную, поставив на полях для памяти жирную букву «Д». Сия «Д» означала напоминание, что в свободное время надо вдохновиться и создать новую формулировку.

   Ставить-то эту букву я, как и все, ставил, но вдохновения у меня как-то не случалось по причине дефицита свободного времени а, посему, эти памятные знаки одиноко и сиротливо роились на полях конспекта, причём, в довольно большом количестве.
 
   Конечно, лекциями у М. дело не заканчивалось, были и практические занятия по математике, но, слава Богу, лектор у нас практику  не вёл, и никто про буквы «Д» не вспоминал.

   Так вот и текли чередой наши образовательные дни почти весь семестр, пока мы не подошли к экзаменационной сессии.
 
   На последней лекции наш доцент объявил, что консультация будет за два дня перед экзаменом, а сама экзекуция назначена на тридцать первое декабря!.. Здравствуйте, мальчики и девочки, приехали! Вот вам и подарочек к Новому году!
Готовясь к экзамену, я конечно, о пресловутых буквах на полях и не вспоминал — не до этого было, ибо материалу начитано столько, что только бы его успеть, хоть как-нибудь уложить в обалдевшую  голову.

   Настал день консультации, который нас всех поверг в шок, если не сказать большего — М. объявил регламент экзамена: сначала будут вопросы по буквам «Д». Если ответы на них окажутся положительными, то мы получаем по пять задач каждый. В противном случае — «приходите завтра!» Если результаты по «Д» и решению задач удовлетворяют экзаменатора, то М. допускает до билета, а после всего этого будет смотреть беседовать с вами дальше или — «до свидания, до встречи после каникул…» В заключение, доцент поведал, что разрешает на экзамене пользоваться конспектом и даже учебниками. Кто не учил, всё равно не поможет. Перед смертью не надышишься!

   Не знаю, как другие, но я совершенно был ошарашен и понимал всю невозможность справиться с проклятыми «Д» за оставшиеся полтора дня, но делать было нечего и пришлось хоть как-то попытаться с ними договориться.  Ну, если не со всеми, то хотя бы через две буквы на третью!

   Вот и настал день голгофы для всех двадцати пяти человек!
Экзамен начался в назначенное время, но я на подкосившихся ногах вошёл в аудиторию только часа через два. К моему заходу из аудитории уже вынесли тела нескольких человек с «неудами» и всё из-за этих проклятых букв.

   Справедливо, друзья, говорят, что дуракам везёт, ибо меня на входе в аудиторию перехватил ассистент лектора, который вёл у нас практические занятия, так что пытка пресловутыми буквами, о которых он, видимо, не знал, пока что откладывалась.

   Получив свои пять задач, я выдохнул полной грудью и уселся за решение. Не скажу, что задачки попались из лёгких. Мне пришлось попотеть над ними часа полтора, но в конечном итоге, с помощью даже конспекта, я с ними справился, о чём радостно сообщил помощнику. Он взял мой листок и, изучив мои творения, допустил до билета, опять-таки не спрашивая пока про страшные буквы «Д».

   С тремя вопросами билета я управился минут за сорок, потом мы ещё проговорили несколько минут по всяким дополнительным вопросам темы и завершили беседу к обоюдному нашему удовольствию.

   Самое же неприятное ожидало ещё впереди: оценку по результатам экзамена в зачётку и ведомость должен был поставить доцент, а что там будет — одному Богу известно, да, возможно, и самому лектору тоже. Как пойдёт!

   В томительном ожидании прошло минут десять, пока М. закончит терзать очередную свою жертву. Оторвавшись от зачётки, доцент спрашивает ассистента, как у него дела со мной. Тот немало сумняшеся, докладывает, что всё сделано правильно.
 
   — Так, отлично! А как, уважаемый, Вы считаете, какую оценку можно ему ставить? — вопрошает М.
 
   Я же стою полуживой и чувствую, как предательская струйка пота вместе со страхом течёт у меня по позвоночнику. Стою, осознавая, что сейчас начнётся самое неприятное и добром всё это не закончится.

   — Так, Вы говорите можно ставить «отлично»? Посмотрим, какое там «отлично» у нас получится! — с иронией в голосе заключает М.

   — А скажите, любезный, — обращается ко мне лектор — по этой формулировке (произносит формулировку), какую вытекающую из неё Вы можете сделать?
   — Букву «Д» помните? — и как мне кажется, ехидно на меня смотрит.

   Однако ж его «снаряд» не угодил в цель — только намедни я разобрался с этой проклятой «Д», которая была в самом начале конспекта! Кое-как, своими косноязычными словами я преподнес ему это определение, что, вроде, его удовлетворило.

   — Ну, ладно, с этим вижу Вы разбирались, а что Вы можете сказать по поводу… — и называет ту самую «Д», до которой мои глаза так и не добрались. Уж и не помню, что я там мычал и мекал, краснея и бледнея одновременно по этому поводу, однако М. это не убедило.

   — Ну, что ж мы будем, голубчик, с Вами делать? Посмотрим, что имеем в итоге: со всеми заданиями Вы справились нормально, одну формулировку сделали — значит, смотрели, а на второй невнятно поплыли…  Я, однако, помню Ваше лицо на всех лекциях!.. Пожалуй, не буду я Вас больше терзать, а то, не дай Бог, под Новый год съедем до неуда! Ставлю «ХОРОШО», но АВАНСОМ!

   Не считая трёх часов экзамена, с меня за последние пятнадцать минут сошли все семь потов, но я его, чёрт возьми, все-таки сдал!!!

   Как потом выяснилось, из двадцати пяти человек в группе нас, сдавших экзамен с первого раза, было всего восемь, а с четвёркой вылетел я один, а все остальные были с трояками.
 
   Как бы там ни было, нам восьмерым обалденно повезло, и мы радостно пошли встречать Новый год!

С-Петербург
   2024г.