Серьги Суламифи

Посвящаю Але Медниковой


...Вечером пошла Суламифь в старый город, туда, где длинными рядами тянулись лавки менял, ростовщиков и торговцев благовонными снадобьями. Там продала она ювелиру за три драхмы и один динарий свою единственную драгоценность — праздничные серьги, серебряные, кольцами, с золотой звездочкой каждая.
Потом она зашла к продавцу благовоний. В глубокой, темной каменной нише, среди банок с серой аравийской амброй, пакетов с ливанским ладаном, пучков ароматических трав и склянок с маслами — сидел, поджав под себя ноги и щуря ленивые глаза, неподвижный, сам весь благоухающий, старый, жирный, сморщенный скопец-египтянин. Он осторожно отсчитал из финикийской склянки в маленький глиняный флакончик ровно столько капель мирры, сколько было динариев во всех деньгах Суламифи, и когда он окончил это дело, то сказал, подбирая пробкой остаток масла вокруг горлышка и лукаво смеясь:
— Смуглая девушка, прекрасная девушка! Когда сегодня твой милый поцелует тебя между грудей и скажет: «Как хорошо пахнет твое тело, о моя возлюбленная!» — ты вспомни обо мне в этот миг. Я перелил тебе три лишние капли...
(А. И. Куприн. Суламифь)



Прочитав эти строки — давным-давно, в возрасте чуть старше Суламифи, — я задумалась и собралась, как на дороге перед крутым поворотом. Эти слова указывали развилку.

Готовясь к свиданию с возлюбленным, девушка распрощалась с праздничным украшением.

Оно так очевидно красиво! Оно так требовательно приковывает внимание каждого — и не обойдет ее возлюбленного! — к красоте ее лица, ее кудрей, подобранных так, чтобы серьги были заметны, чтобы вьющиеся пряди не приглушали их серебряное позванивание при ходьбе, при танце, при нетерпеливом повороте головы, когда возлюбленный шепнет ее имя.

Оно так нарядно! Оно так подходит к празднику любви, к ожиданию череды встреч, к торжеству соединения.

Праздничные серьги, надетые сейчас, были бы знаком перемены судьбы. Путь на виноградник, где ждет ее возлюбленный, — праздник и счастье; и праздник и счастье — то, что совершается теперь, а не то, что раньше представлялось ей таковым.

Обманись она в прекрасном незнакомце, пленившем ее в первом и недолгом разговоре, — после бессонной ночи, полной тоски и обиды, она надела бы их, свои праздничные серебряные серьги, кольцами, с золотой звездочкой каждая, и она вышла бы из дома, юная женщина, имеющая единственную эту драгоценность, но в празднике своей красоты!

Наконец, случись черный день, бедная девушка из виноградника имела бы эту единственную свою драгоценность в запасе.

А она их продала.

Вырученные драхмы с динарием были небольшой суммой. Как украшение серьги обладали большей ценностью.

Но она их продала.

Она рассталась с ними навсегда, а взамен купила себе несколько капель мирры. Она выбрала и обрела то, что эфемерно. Что невидимо глазу, неслышно уху и едва-едва, и то недолго, осязается кожей. Что имеет кратковременный шлейф — ведь не неделю, не говоря уже о годах!

Она перешагнула через представление о времени и его превратностях, о резонах и их убедительности, о красоте, понятной для внешних и посторонних.

В ночной темноте пахла земля в винограднике, где ее ожидал Соломон, пахли виноградные листья. Там зов понимался не как слово и звук, а как запах, сильный, слабый, изменчивый, исчезающий, возобновляющийся. Так каждую весну цветет виноградная лоза, пока прошлогодние грозди уже перебродили в вино.

Не говорите мне, что уже наутро она обрела несметные богатства, когда царь привел ее во дворец, объявил женой. Что она была вознаграждена, что ей воздалось за ее бедность, или за ее нерасчетливость, что ей возместилось...

Нет, эти песни бытовой экономики не о Суламифи. О ней уже сложена «Песнь песней».

Она продала эти серьги безоглядно. Одобрительные возгласы ее красоте в этих серьгах, нечастое их ношение в бедной и размеренной ее жизни, сознание их значительности тогда, в прошлом, — всё это было отрезано. А несколько капель масла, купленных на малые ее деньги, ненадолго и непрочно окутавшие Суламифь, постепенно отдающиеся ночному воздуху, их эфемерная горечь и сладость, — это, в сущности, была такая малость!

Несколько капель мирры не были даже ее любовной уловкой. Ведь ее возлюбленный на вопрос о ягодах мандрагоры — помогают ли они в любви — уже ответил ей: «Нет, Суламифь, в любви помогает только любовь».

Она просто любила ароматы. Братья рассердились на нее за то, что вместо хлеба и сыра она тайком купила себе немножко розового масла: «Розовое масло так хорошо пахнет!»

Эфемерное было недолговечно, но оно было несомненно! А она каким-то образом это знала.

И то действительно была смена одежд, знаменующая таинство. В эфемерности, в недолговечности аромата была правда: Суламифь надела его, и, шагнув, с этой минуты она шла по той дороге, где внешнее исчезает, а остается лишь она сама, дарующая себя познать, дарующая себя.

«Ты царица, Суламифь. Ты смела и щедра в любви».

Благословенная ночная тьма пахнет миррой и закрывает твои глаза на внешнее, напоминает о недолговечности аромата человеческой жизни — и смеется над людской рассудительностью!