Индийские джинсы. Первая пара

ПУТЬ

Нет, ну а поехал бы не раздумывая!
Бешенство, паника, истерика, страх,
диарея, рвота, зараза, чистое безумие!
Обезьяны похитили б темную душу,
а тушку спрятали бы в манговых ветвях.



ВОЛЫ

Из разрушенной столкновением тектонических плит городской среды,
Что прикидывалась вторым на планете Земля градом,
волы мои бездорожьем кротко повозку вели
по топорщащимся вдоль границы лиловой ткани складкам.

Между складок скользила полоска реки блестящего люрекса,
как из крохотных детских воспоминаний:
там у полоски старик ловил горького карася, выпивая рюмочку,
а двое мальчишек под отвалами царства Молоха счастливо скакали.

И представляли, что скачут в сказочном горном массиве.
А небесное полотно клубилось то желтым, то красным над головами,
зловонной меланхолией заводские трубы дымили;
под Молоха рев мальчишки ложились спать и вновь по утрам воскресали.

Бездорожье уводит туда, где пляшет по горизонту солнце.
Как светанет ярким сполохом, так и вол проревет в лилового люрекса ткань.
Мы смотрели из детства на распускающиеся ядерные грибы у оконца
в царство of darkness, скрежет которого зафиксировал в телесных волокнах печаль.



ИНДИЯ. РИШИКЕШ

А утром с гор холодный набросится на долину ветер.
Мы стоим: я на гранитном полу, ты на белом цементе.
Над нами грань неба. В ветвях эвкалипта щебечут дети.
Из-под ног вытекает вода. Голода никто не заметит.

Мы стоим: я на белом цементе, ты на полу из гранита.
Из-под век вытекает вода и течет рекой по ланитам.
Дети щебечут в ветвях громадины эвкалипта.
От счастливого начала до подлого конца разорвана нитка.

И над нами безвременное плоское небо, висит светило в зените.
Кто в ответе за нерасчлененное до сих пор топором тело корыта?

Ты в граните, я в алебастре под соусом из цемента.
Вышлет открытки смотритель отеля
с увековеченными улыбками перманентно.



ИНДИЯ. ВАРАНАСИ

Впервые выйдя в лабиринт,
никто чью дальность не измерил,
я плелся с крошевом сомнений,
сквозь гул печальный вой и стон.



***

Кто-то как кот ищет дом,
кто-то как пес роется у могилы.
День за днем повседневность
Полосует одинокие спины ремнем,
а время сколачивать тугие общины.


***

Надо же! Город древний и каменный!
Домики кривые в стороны валятся.
Едва за угол — вступишь в развалины,
там галлюцинаторный лес во всей красе представится.

Тропами ходишь, вдоль теплотрассы звериной,
выслеживаешь явление бога — куда тот явится?
Чтоб явился, первому зверю скорми мандарины;
второй бананом пусть не подавится;

Третьему — кусок плоти завернутый в пестрой жизни тряпицу парчовую;
Четвертый из леса предстанет смиренной коровою,
Ликом божественным от рождения прощенную.

Зверям-то много не надобно,
богам и подавно
цветов корзинку и молитву,
как река текущая, непрестанно.



***

Как в душе задвигается что-то там,
из душа выскочишь неприметно,
полотенце едва набросив на мокрый стан,
пред глазами мелькнет серой жизни былой кинолента.

Было худо в душе, и там задвигалось, слово сказано:
человечек новый на свет появился.
Маленький в углу сидит улыбается
Нежданно-негаданно в душе зародился.

Зарей ли он, вспышкой ль рожденный,
вылез из-под, или сверху свалился,
иль родил его жизни былой водоем замутненный,
что без толку волнами дыбился, бился.

Нет, человечек в утробе дельфиньей образовался,
время значит подошло Человечка воплощения.
Когда в душе что-то сдвинулось с места,
сама заря с высоты одарила прощением.



***

Горячего чая терпкий привет!
Нечаянно сваренного молочного супа.
Этой традиции полмиллиона лет,
мимо пройдешь — поступишь глупо.
Топчет в ступе чаевник сочный имбирь,
специи пыль кладет щепоть, чай горстью.
Ритуал завороженно наблюдает весь мир.
Правда таится меж сладости с терпкостью.
Мир воскресает от искренней радости.
Твердость, устойчивость, данность традиции.
Зыбкое счастье кофеиновой важности
Не более, чем простая аддикция.



***

Раз уж с дерева падают листья, так и нам,
не успевшим при жизни родиться,
что богами свыше единой дана,
приходится гравитации подчиниться.



***

Затеяли ремонт с подругой.
Я бороздил пространство плугом,
окуривал клубами дыма,
та изгоняла нечистот.

В пыли кружили нечистоты.
Плодились темные харизмы.
Подруга с шумом выметала
метлой лучистой чернь и тьму.

И раздосадованной, нечисть,

уже не так себе представив
влияние на души наши,
скользила с ревом по щелям.

И рухнул с неба громогласно

(А в небо искры возлетели,
землетрясение случилось)
бетонный грузный потолок.

Мы не отчаялись с подругой,

Лишь к небу головы подняли.
И порешили — быть нам с небом,
несущим ветряной поток.

И стали жить. Готовить в кухне,

детей укладывать по спальням,
в гостиной шумно веселиться,
петь песни в душе перед сном.

Вокруг скрипело, скрежетало,

взрывалось, лопалось и выло,
гудело, бряцало, сверкало,
а небо защищало дом.

И стены дома сохраняли

тот мир, подаренный богами,
хранить который обязались
до наступленья лучших дней.



***

Кривая линия ладони
даст хироманту важный повод:
плести невидимых глаголов
паучьей сети переплет.

Судьба предсказанная лихо,

Вдруг повернет наутро влево
(хотелось бы чтоб было прямо),
но путь завален барахлом.

А справа Смерть старуха бродит,

свистит косой в дыму блестящей.
Летят со стебельков бутоны,
и увядают, и гниют.

Ты в настоящем, или мнимом?

Бежишь от Смерти и бутонов.
И хироманта вспоминая,
ты подаянье воздаешь,

Теням согнувшимся в зигзаги!

И хироманта прорицанье
терзает тело отрицаньем,
ласкает, тешит уши стражей,
открывших двери в пустоту.

Беги — о сын! — подальше в горы!

С усильем рухнут все преграды!
Разорвана судьбы-злодейки
ранЯщая все в кровь струна.

Беги — о сын! — к отцу в чертоги!

Очисти тело устремленьем!
И покоренный высшим светом,
возвысишься над сферой чувств.


12

Дюжина стихов не греет ноги.

Дюжина в цифровом формате.

Нате, господа, нате!

— только толк в дюжине искать хватит.

Не пляшу, не корчу лицом угрозу.

Человек не похожий на стилиста,

не писатель, не бледный, не смуглокожий,

простой неуклюжий, как тысячи безликих артистов.

А дюжину выдал...



***

Отстранится бы и забыть!

Перманентно во снах возвращается тип
пыльных пассажиров кольцевого маршрута,
курсирующего за пределами основных автомагистралей.

Пассажиры носом клюют.
За плечами таскают мешки,
а в карманах свидетельство с закрытой датой
заместо живородящего паспорта.

Среда так себе.
Не вызревает тепло уюта
от изобилия нудящей тоски,
в мешках холщовых хранящейся.

И на лица серые, как на рану
— что ж там внутри?
— или на ногу случайно слоновью
под худощавым телом пялишься

и

хочется перво-наперво мелом себя очертить,
молитву творить,
чтоб не засыпало трухою и пеплом,
ибо вторгаться все они мастаки,
уверенные, что других мыслями ведают.

А по сути

слоняются вокруг собственной гробовой доски,
продают-покупают-перекладывают за годы накопленное
из мешков в мешки — простые, никем не помянутые,
между небом и грунтом сырым забродившие мертвяки.

А может в живом во мне мертвенный магнит?
А может мысли их приманивают мои темные?
Может к ним правым иль левым боком прилип
и вместе строем шагаем переулками сонными?

напрямик,
на кладбище,
у гробов покружить,
перекладывать мрак
с больной головы на здоровую…

Но нет!

По мне лучше между могил карнавалить и попросту жить!
не роптать, не стонать, ни смиренно топтать тушу
чью-то бледно-бескровную,
не выть, не притихнуть,
а по-людски МОЛЧАТЬ
душой прикасаясь к небу безмолвному.



***

В хаотической на первый взгляд Индии хранится порядок
и все подчинено ритуалам.

Ежедневно: переливчатые разноцветные тела направляются под купола,
следуя колокольчика звону малого.

За ними коровы, собаки (все тут как тут), морды раззявив, глазеют.
В ветвях многоярусных леса шуршат обезьяны,
первого взгляда на склочность которых хватит,
чтобы сравнить с пришельцами из потустороннего мира.

Но и те строго следуют пути, устроенному будь то лесом, будь то богами.
Или ритму птичьего щебета, или шуму замусоренных ручьев, вони свалок,
хрусту пакетов в руках невнимательных белых варваров.

Так упрочняется в разуме иного рода опасность,
чем бывает в лесу. Так, в одиночестве путаешься
между ярких указательных меток.
И к опасности не готовы ни ты, ни я.
Указателей понятных попросту нету.

Чтобы найти
внутрь себя загляни.
Вдруг распознать удастся приметы.



***

Русскому снег,
что индийцу огонь
— неприметно бесследно
съедает...



ВЕСНА ЕЩЕ СПОТКНЁТСЯ

Овраги полные снегами,
земли прогалины, вода
покрыта голубыми льдами.
Ввалилась очертя Зима!

Рассвет багрян перетекает

В закат не менее багрян.
И месяц тихо извлекает
революсъонный свой наган.

Стреляет звездами, и вспышки

на черном небе полыхат,
А мы, укутавшись в пальтишки,
принуждены по тьме бежать.

Или топтаться в ожиданьи
электрамвайного тепла.
И утомленными мозгами
гадать: где ж шастает Она?

И колыхаясь по бульварам,
трамвай остынет словно труп.
За черно-снежным перевалом,
пропьем последний твой тулуп,

Во имя той что спотыкаясь,
бежит полями, задыхаясь.
Где упадет, там расцветает
Автоматический узор.