Рассказ пленного

  Командный Пункт тряхнуло ещё раз и многих офицеров швырнуло на пол. Однако Леонид умудрился устоять на ногах и так, не сходя с места, поведал Аркадию, как он оказался на военной службе.
  - Ну, братан, значит, дал дёру и я из Херсона вскоре после тебя. Подался в Житомир и сразу же втёрся в одну компашку. С ходу употребили на всю катушку и полетел я высоко-высоко, ну и, конечно, забалдел.
  Пригрезилось мне, будто я вроде как и как генерал Бувайло должен выхаживать всю страждующую боевую технику мира. Чем больше я размышлял над этим, тем скорее утверждался в своём предназначении и тем тоскливее становилось у меня на душе – всё думал о несчастных старых миномётах и пулемётах с прогоревшими стволами, о бедных танках и самоходках, об истребителях и вертолётах со сломанными шасси и винтами и о всём таком прочем. Я воображал те ужасные муки, через которые прошла вся эта бессловесная техника, и приходил к выводу, что я просто обязан быть рядом лечить и утешать её.
  Можешь себе представить, как здорово я был под парами, если тут же отправился строевым шагом к ближайшему вербовочному пункту и сходу записался в добровольцы, чтобы находиться поближе к несчастным машинам смерти.
  Наутро продрал глаза, смотрю – уже в казарме. Ну, конечно, я разу очухался, чтобы не сказать – перетрусил. Выскочил наружу и кинулся искать этого чёртова вербовщика, который подло воспользовался тем, что я был под балдой. Но оказывается, он уже летел в Одессу, чтобы проводить агитацию среди зрителей на каком-то публичном мероприятии, расписывая прелести военной службы в качестве добровольца.
  Тогда я бегу к командиру части – сокращённо «Батя», - говорю, мол, кроме всего прочего, я наркоман и совсем недавно содержался в психушке, могу документально подтвердить и то, и другое. Дальше – больше.
  Говорю, дескать, у меня всякие нехорошие наклонности, и я ужас до чего боюсь всего того, что стреляет, а ещё слеповат на один глаз, и вообще спина болит. Плюс ко всему, говорю, меня нельзя брать на боевые действия из-за религиозного пацифизма.
  «Батя» посмотрел мне прямо в глаза и ухмыльнулся так, как только кадровые вояки, да ещё «менты» могут улыбаться. И говорит: «Солдат! Сегодня первый день твоей новой жизни, поэтому я склонен глядеть сквозь пальцы на то, что ты нарушил устав, обратившись ко мне не по форме. А теперь, будь добр, проваливай отсюда ко всем чертям, за распоряжениями ступай к своему взводному».
  Когда он обнаружил, что я не выполнил ни одного, ни другого его приказания, командир, перестав улыбаться, заявил: «Слушай боец, никому нет вовсе никакого дела до причин, приведших тебя на военную службу, и точно также всем наплевать на то, что вчера ты, так сказать, надрался до чёртиков. И по поводу твоих убеждений и бесчисленных хворей, упомянутых тобой, не изволь беспокоиться. Они не помешают отлично справляться с делами по доставке боеприпасов. Всё, что от тебя требуется, это - быть хорошим солдатом.  И тогда ты убедишься, что армейский распорядок – это самый лучший образ жизни. Не следует также цитировать на каждом углу о воинской службе, словно ты армейский прокурор. Это может оказаться не по нраву моим офицерам и сержантам, и они сделают из тебя котлету. Понятно? Вижу, что понял. Теперь, когда мы с тобой разобрались, что почём, хочу сказать, что зла на тебя не держу. А ещё хочу поздравить и поблагодарить тебя за то, что дал волю своему патриотическому рвению, побудившему тебя подписать вчера без всяких оговорок специальный контракт на пять лет воинской службы. Молодцом, боец! А теперь пошёл к чёрту…»
  И вот, значит, оставив этот кабинет, задумался я, как же мне теперь быть: ведь это из тюрьмы или из сумасшедшего дома сбежать можно, а из армии -никогда. Я уж было совсем пал духом, как вдруг меня вызывают и, производя в лейтенанты, включают в состав подразделения, отвечающего за моральное состояние личного состава.
  Поначалу с даже решил, что всему причиной моя смазливая морда, но дело оказалось в ином. Оказывается, что когда я записывался в армию, то в графе «специальность» указал: «шоумен». Эта анкета попала на глаза офицерам, которые занимаются комплектацией особых групп. Они доложили о находке «Бате», а тот немедля отдал приказ о моём переводе.
  Сначала я и понятия не имел, что подлежит делать. Поскольку в указанной мной области занятий не подвизался. Но второй армейский шоумен «Бати» -или офицер по особым поручениям, как его культурно называют, - надоумил меня, что, где и как. Вот с тех пор я организовываю для командира вечеринки по четвергам, ибо в ночь с четверга на пятницу появляется единственное окно, когда «Батя» свободен от исполнения своих непосредственных обязанностей.
  Работа, что и говорить, непыльная, потому как от меня только и требуется – позвонить по одному из номеров телефона, перечисленных в «Руководстве по отдыху и развлечениям личного состава Харьковского района обороны». Ну, а там, в случае совершеннейшей нужды, я посылаю срочную депешу в Управление Поставок для Вооружённых Сил, имеющее отделения во всех крупных городах…. Генерал объявил сердечную благодарность за квалифицированную работу.
  Я должен откровенно признать, что воющая армия – вовсе не такое мрачное и кошмарное место, как ранее мне это представлялось.
  Ну, вот Аркадий, теперь ты знаешь, что привело меня сюда.
  Как адъютант и близкий человек генерала могу тебе конкретно сообщить, что руководство этой войной – с кем бы мы там ни сражались – не могло очутиться в более надёжных руках. Думаю, это надо уяснить всем, поскольку о людях, занимающих высокое положение, сплошь да рядом врут, что только на ум взбредёт.
  А ещё, Аркадий, мне кажется, следует привлечь твоё внимание к тому, что на Командном Пункте минуту назад случился взрыв дрона-камикадзе – и это не иначе, как намёк на грядущие перемены. Вот и несколько лампочек погасло, дышать становится труднее. Предлагаю нам выйти из игры и побыстрее делать отсюда ноги. Надеюсь, ты со мной, Аркадий?