ЗЛОЙ. Глава 5. Жизнь на грани

Отец пил всегда. Я редко помню его трезвым. Будучи ребенком, затем школьницей, затем лицеисткой, затем студенткой, я видела одну и ту же картину: пьяный вдрызг, качающийся из стороны в сторону отец, раскидывает свои вещи куда попало или вовсе с порога заваливается в постель, не снимая ботинок и верхней одежды. Иногда он ложился (валился) спать прямо в коридоре, едва только закрыв за собой входную дверь. Не редко его приводили домой под руки, потому что самостоятельно прийти он был не в состоянии. Бывало,  приходилось наблюдать, как он поднимается домой почти ползком, на четвереньках, по ступенькам. В такие моменты приходилось превозмогать собственное отвращение и идти к нему навстречу, помогая подняться, чтобы этого зрелища не увидел никто из соседей.

Отец напивался везде, куда бы ни приходил, - в гостях, у родственников, на днях рождений, свадьбах или крестинах. Он неизменно набирался до невменяемого состояния, а потом, по известным только ему причинам, начинал скандалить или даже лез драться с другими приглашенными, и нам с мамой было ясно, что по возвращении домой нам тоже не удастся избежать скандала и рукоприкладства. Нам всегда не хотелось никуда с ним ходить, но отказ идти в очередные «гости» вовсе не отменял скандала. Наоборот, это было чревато еще более тяжкими последствиями, потому что он не любил, когда ему отказывали, а трезвым он был еще более злым, чем пьяным.

В нашем домашнем архиве нет ни одной (НИ ОДНОЙ!) семейной фотографии, на которой отец был бы трезвым. Я до сих пор испытываю чувство гадливости, когда смотрю на эти снимки: отец – с всегда одутловатым лицом, иногда злой, иногда веселый, но неизменно пьяный. И мы все рядом с ним: несчастная и растерянная мама, пытающаяся улыбаться младшая сестренка и я – еле скрывающая свое презрение и стыд за него и за нас всех. Мне всегда было противно фотографироваться с ним, но отказаться я не могла. Я боялась очередного скандала, очередного побоища и маминых слез. Чтобы избежать всего этого, не было иного выбора, кроме как согласиться.

Помню достаточно живописный случай из серии «пьяные выходки». Мы возвращались домой после очередной свадьбы кого-то из его родственников. Отец был, как обычно, настолько пьян, что его неудержимо качало из стороны в сторону. Иногда он спотыкался и падал, и тогда нам с мамой приходилось его поднимать. После очередного падения он, порядком уставший, видимо, посчитал себя лежащим в своей постели, и наотрез отказался вставать. Мы с мамой долго его тормошили, пытаясь прогнать его сон и убедить, что он разлегся посреди дороги. Наконец, нам это удалось, но своими действиями мы разбудили не только отца: его ярость проснулась вместе с ним. Может быть, было бы лучше оставить его проспаться там, тем более, что погода была теплая. Говорят ведь, что с пьяными обычно ничего не случается, вот и проверили бы. Но дело было сделано: он кое-как встал-таки на ноги и весь оставшийся путь до дома проклинал маму, грозя разобраться с ней дома.
Отец то шел впереди нас, то отставал. Периодически он подходил к маме и сильно, со злостью, толкал, норовя сбить с ног. Он хотел, чтобы она упала, но мы держались друг за друга, и ему не удавалось ее свалить. Все это злило его еще сильнее. Он уже не сдерживал своих эмоций и кричал на нас громко, невзирая на то, что была глубокая ночь, и все люди уже давно спали. Когда мы приблизились к дому, я увидела машину дежурного патруля, стоявшую с внешней стороны двора. Пройти мимо и попасть во двор, минуя их, нам не удалось бы никоим образом. Зная особенное отношение отца к сотрудникам  внутренних органов, мама очень испугалась. Она попросила его идти как можно ровнее, не замахиваться, дать ей руку и молчать, пока мы все вместе не зайдем в подъезд. Отец вроде бы внял ее словам. Но как только мы поравнялись с машиной, он вырвал свою руку из маминой, подошел вплотную к открытому окну и заплетающимся языком проговорил: «Менты – козлы и п*****сы!».

Мама тут же стала извиняться и просить, чтобы на него не обращали внимания. Но отец не думал замолкать. Он продолжал говорить в адрес патрульных оскорбления, перемежавшиеся с отборными матерными выражениями. Разумеется, долго терпеть подобное правоохранители не стали бы, но увидев, что он вдрызг пьян, а мама старается его удержать, решили быть снисходительными.

«Женщина, заберите своего мужа домой  или мы его заберем в каталажку на трое суток», - сказал один из полицейских. Ой, как мне хотелось, чтобы они его забрали! Но мама понимала, что если отец попадет в отделение, то после его возвращения оттуда нам будет совсем плохо. Тем более, что в те времена не предусматривалось наказания за домашнее насилие, тогда в молдавском УПК даже не было соответствующей статьи.

Мама попыталась оттащить отца от машины, но ее сил было явно недостаточно. Я решила ей не помогать, а одна она с отцом справиться не могла. Он с силой оттолкнул ее и снова принялся оскорблять патруль.

Терпение кончается у любого нормального человека, кончилось и у полицейских. Они вышли из машины, вынули свои «волшебные» дубинки и несколько раз, в порядке профилактики, огрели отца по спине. Это ему не причинило боли, наоборот, вызвало еще большую агрессию. Он бросился с кулаками на того, что стоял ближе, и мужчина, явно уступавший по телосложению отцу, упал. Второй был покрупнее и посильнее. Он бросился на помощь своему напарнику, оттолкнул отца, ловким движением сбил его с ног, уложил на землю лицом вниз и скрутил руки за спиной. Тот, что упал, поднялся и стал бить отца дубинкой. Прости меня Господи, но более приятного зрелища я до того момента еще не видела, так бы смотрела и смотрела на это.

Мама не разделяла моего восторга. Она стала просить, чтобы полицейские позволили ей увести отца домой. Ребята оказались нормальными, они, видимо, пожалели маму и отошли от отца. Тот встал, отряхнул свои брюки (казалось, интенсивный «массаж спины» его несколько отрезвил). Отряхнувшись, он спросил маму, за что его били.
 
- За то, что ты матерился и обзывал их.
- Да? Ну, я сейчас пойду и извинюсь.

Мама не успела даже подумать ни о чем таком. Отец обошел машину, приблизился к полицейским и, не говоря ни слова, размахнувшись, ударил одного из них кулаком в лицо. Тут, как говорится, понеслось! Его скрутили, ударили в живот, он согнулся, они стали запихивать его в «бобик», подталкивая руками и ногами. Все это перемежалось энергичными ударами дубинок. Я смотрела на это и хотела только одного: уйти, увести маму и лечь спать. Отец уже был в фургоне машины и продолжал оттуда выкрикивать мерзкие выражения и материться. Мама стала просить, чтобы его отпустили.

- Мам, оставь его. Пусть его не будет дома хотя бы пару дней, а там его научат, как надо себя вести. Идем домой, - сказала я.
- Дочь, ты в своем уме?! – мама посмотрела на меня глазами полными ужаса и недоумения. – Ты не понимаешь, что он вернется оттуда и убьет нас, если сейчас мы его оставим?!

Да, наверное, я не подумала о последствиях. Мама стала умолять патруль выпустить отца, она плакала, просила прощения, извинялась за него. Не знаю, как ей это удалось (откупиться она точно не предлагала, потому что денег у нас на руках никогда не было), но, в конце концов, они его отпустили.

Пока мы шли домой, я все пыталась предугадать, что же нас там ждет. Как ни странно, той ночью мы все мирно и без скандала легли спать. Видимо, свою агрессию и неудержимую энергию злости отец излил на полицейских, поэтому на нас с мамой у него в буквальном смысле не осталось сил. И слава Богу. Впоследствии мы не раз вспоминали тот случай. Каждый раз отец рассказывал о событиях той ночи, как о подвиге и всегда смеялся, что его побили «какие-то козлы». И добавлял: «Если бы я не был пьяным, я бы их запомнил, нашел и убил». И мы понимали, что он не шутил.

Периодически у отца всё же бывали проблески желания бросить пьянство, и тогда он божился, что «с понедельника» непременно начнет новую жизнь. Но это были только слова, пустые обещания. На самом деле, я могла бы пересчитать по пальцам дни, когда он не пил.

Подозреваю, что пристрастие к алкоголю у него появилось еще в подростковом возрасте.  (Много лет спустя, разговаривая с ним о его детстве, я узнала, что его отец не только не запрещал, но даже поощрял в нем эту пагубную привычку). А слушая мамины рассказы о том периоде, когда они только познакомились, могу с большой долей вероятности предположить, что замуж она выходила за человека, в котором уже давно пустила корни алкогольная зависимость.

Я никогда не понимала, почему мама от него не уходит. И вообще не понимала, как она могла выйти за него замуж. Как пишут в книжках по психологии, в своем будущем муже девочки, как правило,  ищут черты своего отца. Мамин отец был совсем другой. А мама психологию в школе не проходила. Кого она искала в своем будущем муже, я не могла понять. (Зато позднее мне удалось выяснить, кого искал и нашел в ней ее муж.)

Нас – маму и меня  – жалели. Бабушка, мамины брат и сестра, наши родственники, соседи, знакомые. Но никто ничем не мог помочь. Это сейчас во всех газетах и с экранов телевизоров открыто рассказывается о борьбе с домашним насилием. А двадцать-тридцать лет назад говорить о чем-то подобном у гагаузов считалось крайне постыдным и недопустимым. Каждый должен был решать свои проблемы внутри семьи и не выносить сор из избы. Грубо говоря, чужие личные проблемы никого не касались.

Менталитет гагаузов и издревле почитаемые семейные традиции у них основаны на безоговорочном  верховенстве мужей над женами.  Что априори делает последних зависимыми. Однако одно дело авторитет мужа, а другое – его желание самоутвердиться за счет унижения слабых и беззащитных членов семьи. Сомневаюсь, что соседи не слышали криков и грохота, постоянно доносившихся из нашей квартиры, но никому и в голову не приходило вызвать милицию или просто позвонить в дверь и сделать внушение нашему истязателю. Долгие годы мы жили один на один с нашей бедой.

Жизнь в нашей семье проходила в постоянной готовности к очередному скандалу. Периоды затишья были редкими и крайне непродолжительными. В такие моменты отец изо всех сил старался быть добрым и заботливым, покупал маме подарки, а мне сладости, мастерил что-то по хозяйству и даже помогал мне делать уроки. Мама в такие дни буквально светилась от счастья. Она прощала его и искренне верила, что он изменится, и что наша семья, наконец, заживет нормальной жизнью.

В эти тихие дни отец удивлял меня своей способностью говорить спокойным тоном и изъясняться нормальными словами, потому что обычно мне было намного привычнее слышать только его ужасный ор и матерные крики.  Он даже бывал сентиментальным, приносил домой цветы,  становился перед мамой на колени, молил о прощении, каялся, обещал никогда больше не повторять своих ошибок, не бить нас и не быть грубым. Его приступы самобичевания порой доходили до отчаяния, он истово проклинал себя и божился, что больше и пальцем не тронет ни меня, ни маму. Он плакал и просил Бога, чтобы тот отнял у него силы и здоровье, если ему еще раз придет в голову не то что ударить, а просто замахнуться на нас. Я понимала, что таким образом он пытается загладить свою вину, пытается стать хорошим, завоевать наше уважение. 

По всему, с мамой это работало. Но я ему не верила. В конце концов, я всегда оказывалась права: ни одно свое обещание он не сдержал, и каждый такой период затишья был лишь отсрочкой для следующего скандала. Причем, никто не знал, когда и по какому поводу это случится в следующий раз. Иногда между скандалами проходил месяц, иногда – меньше недели. Наша жизнь была сплошным ожиданием его очередного срыва. Едва ли это можно было назвать нормальной семейной жизнью.

Маму очень огорчали его обвинения в том, что она настраивает меня против него. Тем более, что это было сущей неправдой. Наоборот, после каждой ссоры, она всячески пыталась найти ему оправдание. Замазывая синяки и пряча под длинными рукавами следы от побоев, она старалась убедить меня в том, что все в порядке, что ничего страшного не произошло, что папа нас на самом деле очень любит, просто он «немного вспылил». Возможно, она даже сама верила в то, что говорила.

Но я не верила. Я знала, что любить – это значит беречь. Меня этому научил мой дедушка. Я не могла представить, чтобы он когда-то ударил кого-нибудь из домочадцев, он даже голоса никогда не повышал. Я не хотела мириться с тем, с чем мирилась мама. Я не хотела верить, что быть любимой – это значит испытывать физическую боль и терпеть унижения.

Отец всегда хотел, чтобы я была ему покорной и полностью ему подчинялась. Он хотел быть для меня непререкаемым авторитетом, хотел, чтобы я его уважала. Он часто спрашивал, люблю ли я его. Я никогда не отвечала на этот  вопрос. Я молчала и продолжала делать то, что делала в данный момент (рисовать, читать или писать), будто не слыша его. Я не хотела врать и говорить, что люблю. Но и «не люблю» я тоже не хотела говорить. Потому что боялась его обидеть. Ведь иногда он все-таки старался быть хорошим. Он ставил меня в ужасное положение подобными вопросами. Не зная, как себя вести и что отвечать, я по-детски наивно полагала, что лучшим способом избежать обиды и ссоры было бы молчание.  Он моего молчания не понимал. Он начинал заводиться. Он кричал, что однажды научит меня, как следует слушаться и уважать отца. Он обвинял маму в том, что она виновата во всех его неудачах и несчастьях, что я веду себя в точности, как она, и что мы обе всё делаем исключительно ему назло.

Поднималась, вскипая и пенясь, новая волна агрессии, и всем было понятно, что новых побоев избежать уже не удастся. Когда отец «ловил» свою волну, он уже даже не старался себя сдерживать. Он снова становился самим собой. Ему больше не надо было напрягаться и играть в доброго папу и хорошего мужа. Он знал, что этот приступ ярости высвободит из его души всё тягостное, что не давало ему покоя. Он искренне верил, что мы сами виноваты в том, что довели его до такого состояния. Он всегда говорил, что не хотел нас бить, но мы не оставляли ему выбора.