Индийские джинсы. Вторая пара карманы полны

167

Показалось, что в небе проплывает облако.
Или не облако, а вселенский туман сплотился
оболочкой вокруг Земли, пышными телами клубится
над головами народа.

Народ спешит на работу. Бегут, не останавливаются.
Преодолевают препятствия (навык млекопитающего).
Ходят прямо, думают много,
но до Homo Religiosus пока не дотягиваются.

Живем под контролем отдела внедрения игровых ситуаций:
аркада, приключения, квест, ролевые игры,
где без звериной сноровки не справиться.

Кнопки пульта в центре управления:
красная отвечает за дела земные;
зеленая за провокации природных объектов;
голубая обеспечивает гнев небесный.

Забрезжил рассвет и тревожная кнопка START
зажата безымянным пальцем контроллера.
Народ поверил, когда бег перестал быть гонкой за средствами.
Игра на выбывание: перепрыгиваем препятствия.
Вроде бы все как обычно:
офис, сигарета, кофе, болтовня.

Вырастает фигура директора конторы с бейджиком на груди: Собаковод.
С поводков рвутся гончие.
He’s the boss! — загорается красным табличка над головами.
Скучать не придется (а думали, как тяжело живется
под пенопластовым потолком).
Выбыло четверо. Остальные под колпаком.

Мечтают: вот бы в небо упереться глазами,
наблюдать как развертывается рассветозакат,
впадать в радость ежедневной тщеты существования,
засыпать у препятствий, на ночь укрываться дождевой водой.
Много не надо — чашка чая и газета с новостями.

Шуршит буквами еженедельник. Читаешь новости всю ночь.
В новостях: "Ожидаем последствий развертывания небесной сферы!
В зонах повышенной угрозы рекомендуем пользоваться крепкими укрытиями, из предложенных отделом чрезвычайных ситуаций органических остатков.
Уровень опасности зеленый с красным". 

Абсолют уничтожения наступает в тот самый день,
когда мы просыпаемся вдруг в лесной чаще, или парке — рекреационная зона.
Так вожделенна после череды ежедневных препятствий.
Выжившие — ветераны первых столкновений,
счастливые жертвы суррогатного мимолетного счастья.

Подмена. Хотелось бы получить ответы на многие
стальные, как остов цивилизации вопросы.
Как проходит время, свистят стрелы,
капкан захлопнулся на ноге, в силках умерло за ночь трое.
Ловушки просты и изощреннее одна другой (их расставил лесничий).
Вой хищников в спину, преследование началось.
Бег в естественных декорациях подстегивает участников умирать,
заранее молясь о спасении той, что душой называют.

Выжившим в предельно напряженной гонке
приз — рекреация, разрядка, праздник, забота,
сервис роботизированный донельзя,
что в том числе является игровой провокацией.
И красная кнопка, едва поглажена пальцем,
как встает из-под гнета роботизированный элемент.
Человек не сдержал обещания не притеснять
и соскользнул во грех курам на смех.

Напряженная схватка однобоко закончилась.
Повержены все, кроме счастливцев десятка.
Контроль популяции исполнен,
общество в предельном порядке.
Насилие порицаемо сверху, но в норме то,
что проистекает с вершины вниз.
Пока ты горбатишь на государство спину,
технология обрабатывает тебя и капитализм.



***

Ночь побледнела.

Проснулся от шума в соседнем доме.
Размышлял и представил, как воры
выносят рамы оконные
под причитания сонного попугая.

Не зря разрабатывал третий глаз!
Вижу детали отчетливо.
Позвонил оператору в дежурную часть.
Говорю: третий глаз ведь не зря разрабатывал!
Вижу, отчетливо ухом слышу,
как сокровища выгребают накопленные.

По ту сторону провода
исковерканный грустным поводом
голос отвечает: так надо!
И я провалился в подушки воронку.

Тут ты и напомнила: как однажды
волна похитила лодку в безлунную ночь.
А город картонный повис над водой
руками построенный, незаселенный, чужой.

Соленой волной ты наполнила бак
нашей страсти полупустой.
Чтоб город (и мы) зажил полной жизнью, густой,
мы влезли в него, как воры и,
осмотревшись, решили размножиться.

Вот ты мне напомнила! Что там кто-то прятался
в сонном окне и тревожно звонил, ждал помощи сверху.
И птица нам намекнула:
пора бы бежать, пока город не смыло соленой слезой.
Только где провожатый? Ведь город пустой.
Мы в небо смотрели, и глаза заливало соленой слезой.
А с неба поток и теперь я не твой.
А того, что пределом зовется. Ты не хотела со мной.



***

Как бывает закопаешься в мечтах: там все
кажется чудным, золотым.
Безусловно одно другого круче.
Не разменивайся, сразу бери
от жизни по максимуму.
Поживешь еще в статусе утопленника Му-Му.

Не время страданий!
Опровергнуть ход времени, только пальцами щелкнуть.
Пусть и самонадеянно и легко, с печалью встретившись,
плюнуть и махнуть рукой.

А тут вдруг черная, как простыня
под трупом восьмого дня, жизнь.
Намокла и протекла гниловыжатым соком.
Что, говоришь, мазнул яркими красками по полотну?
Очистился от застарелых пороков?

Разноглазие, криворотие, лицо оплавляется, стекает набок.
Кожа скручивается папиросной бумагой.
Душа выпадает тяжелым осадком.
Запланировал что-то там, размечтался о том-то.
Но заведомо пахло то беззубым, черным провалом
в кубышке, болтающейся на стебельке.

Ни тебе религия, ни философия,
НИЧТО оставляет тебя ни с чем.
Взамен предлагается утопия —
бессмертие сохраненной в осадке души,
и тело на нитях, что даже не в потенции согрешить.

Распорядок — оглобля на плечи.
Сказанному верить: это не перекладина —крест.
Тело сантиметрами мерят,
подбирая пенька нужный отрез.
И стружка летит, и гвозди вколочены
в поперечный разрез.

Ну все. Пожили и хватит. Пора служить.
Вставайте, надевайте рабочие платья!
Душа выдается по запросу на случай,
если захочется жизнь полюбить.



***

Глаза жуками расползлись.
Открытая пасть улыбается.
Колючие фразы от десен отскакивают
С багряной струей на пол валятся.
Брызнет и снова тарахтит, пощелкивает.
В руки кладет хитиновый шип,
щекочет, ладонь обвивает,
и чавкая жвалами, усиками шевелит.
Мы с ним сцеплены прочно.
Меткой помечены.
Землею одною мы с ним рождены.
Только я искалеченный и
имею проплешины, и
год или больше спускаюсь ко дну.
А он переливчатый,
с животиком бархатным
полосками яркими
на солнце блестит,
пока я в коммуналке на мамину пенсию,
работая в банке оформляю кредит.
Трачу на отпуск, чтоб это отродье
вторглось в сознанье мое и твое,
в раз поменяло привычную ритмику,
рухнуло чтоб житиё-бытиё.



НОВЫЙ ГОД. УДАЙПУР

Великий праздник он велик,
едва начавшись очищает.
Кровавой радостью ножа
блестящим лезвием кромсает

всю ткань. Обертки на полоски,
поджечь которые — горят.
Остатки тлеют папироски
и ангелы под потолком кружат.

Обертка слезет, голо тело
и первобытный абсолют
подправит жизненное кредо,
когда часы двенадцать бьют.

Исполнит Дед Мороз желание,
и Ганга ноги сполоснет,
страданий кончится лобзанье,
и кожа струпьями сползет.

Скелет обвалится картонный,
опорой что служил тогда.
В углу молчит стоит икона,
на шконке молча голова

символизирует рассудок
от одиночества смердящий.
Тот мир, как-будто настоящий,
но вынужден уйти в запой. 



***
Дорогостоящая книга,
на полке боком взгромоздясь,
рассыпала две горстки букв,
собрать которые нельзя.

Я взял ту книгу и с надеждой
искоренить из жизни тупость,
стал сыпать больше больше буков
на завтрак, даже на обед.

Но буквы долго собирались,
кружили дружный хоровод,
летали плавали брыкались
и наполняли мой живот.

Когда же к вечеру смеркалось,
и я с набитым животом
от букв влиянья полусонный
сидел оскаленный и злой,

явился в полусне гриффон!
И повелел:

Читать негоже!
Когда из букв одни знаменья,
что ни к чему не приведут.
Ту пищу — духа упоенья —
святые мистики дадут.

Средь них ты сможешь беззатратно
найти примеры глубины,
какой достигнешь в миг, стократно,
и будут те тебе верны.

А если в буквах не заметил
ты связи, то и не шути!
Не светит изнутри предмета
родящий свет тебе в пути.



РУССКОЕ АБСТРАКТНОЕ



Может быть попадется, застанет еще,
а когда-нибудь даст Бог свидимся,
соберемся ли затемно, засветло ль,
сядем за стол, разольем никого не обидим.

Кто-то сможет ли выдавить искренний тост?
Вспомнить старое или прикинуться?
Или всех помянем и удачу за хвост
словим и чрез хребет опрокинем?

Мы по-русски в абстрактном мире живем,
надо ль Иначе русскому маяться?
Когда ль вдруг подберемся к мечте голубой,
нам останется только покаяться.

А покаявшись Богу, покажем себя!
Посмотри на нас старенький Боженька!
Как мы, русские, жили бы крепко любя,
но пока что не видим возможностей.


***

Послышалось:
топчутся тысячи ног над ухом,
муэдзин запел муэдзин глухо
и гулко пролезает в окно зеленая ветвь с хрустом.
В кровати помимо меня женщина с ароматом чуда.
Трещит комната, звенит на кухне посуда,
нам осталось пару часов. А после? —
бежать глупо.

И лежим под сирену муэдзина.
Проплывает в тумане собачий вой.
Ветви с хрустом ровняют соседние дома с землей.
Кто ждал конца, тот — предельно ясно —
поборол и начало.

Ведь нет ничего, нет много, нет мало.
Мы придумали количество свинца
обращать в качество золота.
И бесславный конец человечества там,
где вместо сердца грузило из олова.

Ко дну идет первым под звук тысяч ног.
То звери замерли в ожидании.
И вовсе не муэдзин возносит молитвы,
то последние всполохи человеческой памяти,
где нет ничего, кроме боли, страдания.



***

Город — воронка, вертит вращается.
По знакомым углам покачиваясь жизни шатаются.
Встречаются давно или только что знакомы.
В одинаковости теряются улицы, толкаются от дома к дому.

Собаки раздваиваются надвое, путаются лапами.
Коровы размахивают пучками хвостов у храмов.
И храмы приветственно завлекают множеством башенок.
Повторение повторения, ритуал ритуала,
церемония в церемонии.
Как поиск свободных от устоев триО гармонии.

Задолго до нашего вращения в поисковых запросах
о том что касается правильности поведения.
В публичных местах, уютных кофейнях, ресторанах
для тех, и удобных другим,
но оказываемся в сутолоке
одинаково подобранной цветовой гаммы,
движемся против или по.

Остаемся в привычном ресторане,
перед блюдом знакомым казалось бы очень давно.
Вспоминая в разговоре повторяющиеся кадры кино,
склеенные режиссером нарочито супротив логики.
И сердито откладываем поход
по яркому многообразию базаров несмотря на то

что в излишестве повторяемся сами,
на разный лик и манер,
и сущностей одну за другой подвергаем
столкновению с царством теней.



***

Клуб улетающих в небываль птиц,
крыльями взмах — и ветер,
рассыпется над гладью воды.
Рябь съест отражение мировой сцены,
в закулисье которой скрывается нечто большее,
чем выколи глаз.

птицы взлетают и крыльями
меняют направление ветра вспять.
Как с холода на тепло переключается кондиционер.
В одеяле роятся щенки,
пушистым тембром говорят за окном дворники
о наступлении исполинской поры.

Птицы в окна стучат —
корм на исходе.
Взмах рукой, надломленной
в кистевом суставе.
мы и сами такие,
но бессильны менять опереньем
направление ветра.

Не выдано нам пера,
или перо то оплавлено могуществом Солнца.



***

Зима завалилась!
Наземь с бушлата упал
холодный сумрак, присыпанный
сахарной пудрой предстоящего
праздника Нового Года.

Тридцать ночей,
за тем девяносто,
и счет потеряется
вдохам-выдохам теплым.
Мы согреваемся водкой,
а обогреватель унесли из-под носа

соседи — представители нового поколения.
Прозрачные как ледышки,
невоплощенные, рождены под звон
фальшивых монет и макабрические песнопения.

Сегодня я вышел, на пороге встретил
старика Деда Мороза.
Подарков не густо, раз два и обчелся.
На небесах нынче не подают.
Да что там! Даже домашний уют —
утопия без обогревателя.

А водка… ну и деду досталось.
Плачет старый, как износился за год.
Время для других ведь только ползет.
Для него часы сметает метелью,
дням счета нету. Так провожали мы год.

Беседа скатилась со стрелками к полночи.
В дверь постучали соседи.
Пеной разлилось шампанское.
Вышли вернулись, деда и нету,
а под табуретом кучка пушистого снега.

Рождение нового поколения:
без звона, без песен, без обогревателя
состоялось. Дернули водки
то, что осталось
и в одеялах провалялись
все темные месяцы,
пока рыжей весны морда
в окнах не показалась.



***

Чихнуть на стих,
разбарабанить ритм,
на рифму наложить запрет,
клочок бумаги сунуть в пистолет,
и выстрелить в толпу

Толпа притихнет.
До них мне дело есть.
Мне дела до случайных нет.
Пустых обросших шелухой,
О чем писать я лишь на крайний
случАй явленный исподволь.



***

город ковчег плывет сквозь Вселенной форпосты,
пока люди, застигнутые этим движением врасплох,
торчат из земли, как наросты.

город томно плывет сквозь Вселенную,
время преодолевает, пространства меняются.
Город плывет, наросты перерождаются.

Поколение А Б В или конца алфавита,
кто последний, кто первый из них
наполнил жратвой корыто.

Очередь из поколений, цепочкой толкаются.
Пока город плывет преодолевая пространство
и время, что давно не течет, а для других бремя.