124

Когда старшая дочь повела себя вызывающе и привлекла всеобщее внимание этим злополучным письмом или рукописью - теперь не разберёшь, госпожа Горобец была неприятно поражена. Так в обществе молодым девушкам не следует себя вести.

Девушки не должны забывать о скромности, и общественное мнение для них не пустой звук. Запросто можно навредить своей репутации, и тогда кто их замуж возьмёт?

Но по сравнению с тем, что последовало далее... Госпожа Горобец оценила это как позор. Ей стало дурно. У кого-то нашлись нюхательные соли, кто-то обмахивал её веером, но, к счастью, господин Думинский с дамами переключили всеобщее внимание, и госпожа Горобец получила возможность немного прийти в себя.

Все дальнейшие события, связанные с Ливасовым и его вновь обретённой семьёй, прошли мимо, лишь слегка касаясь её. Она искала своих дочерей.

- Маша, как это понять? То тебя никак не расшевелишь, а сейчас ты так дерзко выступила... с этим... письмом. Разве можно так себя вести?

- Ах, маменька, было весело, и я совершила ошибку, - но в тоне старшей дочери не было раскаяния, в нём сквозила досада.

- Дома поговорим. И я всё доложу отцу. Возможно, следует принять меры, если вы с Таней забыли себя. Где она?

- Не знаю! - теперь досада была ничем не прикрыта.

Госпожа Горобец огляделась.

- Сбежала куда-то, - Маша не желала даже предположить у младшей сестры в такой сложный момент серьёзные переживания.

- Действительно - не видать. Что за детская выходка? Какой роман в её возрасте? И вот теперь ушла.

- Прячется наверняка за кустами и за нами наблюдает. Привыкла подглядывать и...

- А кто это дама? Жена Ливасова? Ничего не понимаю. Я прослушала. Ты что-нибудь разобрала?


Таня шла быстрым шагом всё дальше и дальше в лес. Не думая, не глядя по сторонам, не замечая дороги и времени. Скорее бы уйти от людей - это желание гнало её в неизвестность. Она понимала, что нарушила все мыслимые и немыслимые правила поведения в обществе, но насколько ужасен её поступок - не могла сообразить.

Она пыталась себя успокоить тем, что есть дамы - романистки, и ничего в этом плохого нет. Но представляла ошеломлённое состояние бедной Вари и стонала от стыда.

Она вспоминала фразы ненавистного письма - и не могла вспомнить детально. Что-то ужасное. Но развернуть листок и прочитать было ещё страшнее. Она всё ещё держала его в руке.

Григорий Миланов шёл следом. Он не знал, как окликнуть девушку. Ему неловко было. Получалось, будто он следит за ней. Но время шло, и он стал понимать, что уже не чётко представляет, где они находятся. Таня огибала кусты, сворачивала то в одну сторону, то в другую, не заботясь о том, чтобы держаться каких-нибудь ориентиров. Пора было дать знать о себе. Но девушка может ещё больше напугаться. И он ждал подходящего случая.

Вдруг раздался пронзительный лесной звук, и Таня резко остановилась. Замер и Миланов. Таня тревожно стала оглядываться по сторонам. Пора выходить.

- Татьяна Александровна, - Григорий постарался произнести эти слова спокойно.

Таня резко обернулась, секунду смотрела не узнавая, готовая бежать. Потом немного расслабилась.

- Вы?

- Да, я.

- Вы преследуете меня?

Миланов промолчал.

- Зачем вы за мной шли?

- Я боялся... за вас. Вы могли заблудиться... Сдаётся мне, что так оно и случилось.

Таня резко вздохнула и снова огляделась по сторонам.

- Обратно на озеро я ни за что не вернусь.

- Не судите себя строго. Вы писали роман... Не надо было вашей сестре читать его вслух.

- Не писала я роман. - Таня вытянула руку и разжала пальцы. Письмо упало в заросли черники. - Эта гадость не имеет ко мне никакого отношения.

Григорий подошёл ближе.

- Почему же вы тогда...

- Ах, я, кажется, совершила ужасную ошибку.

Миланов молча смотрел на девушку, не понимая, имеет ли он право её расспрашивать. Таня долго думала. Слёзы покатились по её щекам.

- Я это сочинила на ходу. Не знала, что сказать, вот и ляпнула первое, что пришло в голову.

- Но тогда получается, что письмо настоящее? И оно адресовано Варваре Палетовой?

- Нет! - Таня почти крикнула. - Даже не смейте думать так.

Миланов ничего не понимал. Таня подняла заплаканные глаза на молодого человека, посмотрела в его лицо.

- Вам я скажу. Но только вам.

Девушка отвернулась, ей было стыдно.

- Это всё Маша... Маша и Ливасов. Не знаю, кто из них придумал... Не знаю, чем Ливасову не угодила Варя... Почему сестричка зла на Палетову, я знаю. Но такую чудовищную клевету не ожидала. Я видела, как сегодня эти двое шушукались. Видела и это письмо. Ливасов показывал его Маше, - горько усмехнувшись, Таня добавила, - в кустах.

Миланов поднял бумагу, перечитал первые строки:

- «Дорогая моя возлюбленная Варвара Сергеевна! Варенька, как я часто зову Вас в ночной тишине...» Это письмо способно погубить... И тогда вы...

Постепенно всё становилось на свои места.

- Смело! - восхищённо одобрил молодой человек.

- Правда? - робко улыбнулась Таня. - А я всё иду и пытаюсь понять, как самой расценить свою выходку, и что подумают окружающие.

- Ну... окружающие подумают... разное. Но вас это не должно беспокоить. Вы знаете, что сделали доброе дело.

- А Варя?

- Варе, думаю, надо всё рассказать. Ей нужно знать своих недругов, чтобы остеречься.

Тане стало легче.

- Но как ловко и быстро вы сообразили, - удивился Миланов.

- Я... Честно говоря... Ах, вам и это скажу. Я же давно думаю... писать. Попробовать. Наверное, это глупо, и у меня ничего не получится...

- Пока не попробуете - не узнаете.

- Вы думаете, надо начать?

- Я уверен, что надо начать.

Таня задумалась. Интересные истории ей давно нашёптывало воображение. Может, действительно стоит их перенести на бумагу?

- Спасибо вам.

Посмотрела вокруг. Где дом? В какой стороне?

- Надо двигаться в обратном направлении, - неуверенно предложила Таня, надеясь, что Миланов и в этом разбирается лучше неё.

- К озеру?

- Нет! Только не туда. Домой.

- Но одолеете вы этот путь пешком?

Таня почувствовала тяжесть в ногах. Голова болела.

- Не знаю. Но другого выхода нет.

Миланов протянул ладонь, и Таня подала свою руку. Их пальцы переплелись. И здесь, в лесу, далеко от осуждающих глаз, это касание казалось естественным и правильным. И очень нежно-приятным. И как-то вдруг голова перестала болеть.