126

- Не бойся, твоё время только начинается, - спокойно сказала Ида, выпуская изо рта серые табачные облака.

Ерина задумчиво смотрела на огонь. Рядом сидели во многом похожие на девушку, темноволосые кареглазые люди, но в других одеждах. Ерина была в крестьянском сарафане.

Тонко звенели гитарные струны, и печальная мелодия наполняли паузы между неспешными словами старой цыганки.

- А у барыни твоей уже заканчивается... А я помню её молодой. Красивая была, хоть и белобрысая. Бегала к моей бабке гадать... Тайком... ночью. Как и вы с сестрой, когда первый раз пришли... Родители замуж её выдавали за нелюбимого. А в сердце её жил другой. Но разве отдадут дочку помещика за крестьянина? Тем более за крепостного... Уж лучше за проходимца...

- За проходимца? - не ожидала Ерина.

- Муженёк-то её не тот, за кого себя выдавал... Но не знал никто. До сих пор не знают... Цыганские уши иногда слышат то, что от других сокрыто. А земля слухами наполнена. И бывали мы в тех местах, откуда они родом. Он и его братья.

Буйная пляска языков пламени завораживала. А может то слова старой цыганки так действовали. Хотелось сидеть так и слушать. И время будто остановилось. Или вернулось назад.

- А её любимый?

- Сила ему большая дана была. И желание высоко взлететь. Да только вот крылья опутаны неволей. И с этим он ничего не мог сделать. Тогда не мог. Потом справился, освободился, да поздно было. Крылья ослабели, желание взлететь ушло.

Ерина не представляла, о ком говорит старая цыганка, но не переспрашивала. Не следует ей знать всё на свете. Достаточно и того, что открылось.

- А вот барыню он не любил. Не нужна она ему была, даже богатая. У него интерес к другому. Людей лечил да загадки, что хвори загадывали, распутывал. Это и было главное в его жизни. А девок не видел. Хоть барыня это, хоть другие... Я помню. Ох, и страдала она. Приворожить хотела. Потому и бегала к нам. И не только к нам. Ничего не получилось. Совсем голову потеряла. И стыд. Вот родители и отдали замуж за первого, кто подвернулся. Лишь бы пристроить непутёвую дочь...

Когда Ерина возвращалась тёмными лугами в деревню, вслед ей ещё долго доносились грустные звуки цыганской песни, и уменьшающийся с каждым шагом огонёк костра напоминал, что там её ждут. Там свои. Там помогут и не оставят.

В руках она несла цыганское снадобье. Это для Марфушки. Прошла мимо своего дома. Спят, должно быть.

В усадьбе незамеченной проскользнуть не удалось. Сторож во дворе окликнул. Спросила у него, где лежит Марфушка. Раньше её место было недалеко от барских пяток. Оказалось, что теперь её кинули на Еринину лежанку.

Темно. Ерина осторожно прошла в свой угол, стараясь не потревожить спящих на полу людей, зажгла лучину, воткнула в щель в полу, села рядом.

Кто-то зашевелился, открыл глаза, глянул на Ерину, отвернулся. Но в основном все спали.

Ерина долго смотрела на Марфушку. Раскрасневшиеся щёки в неярком свете делали её почти хорошенькой. И она вновь напомнила Дуняшу. Своей беззащитностью и детской наивностью. У Ерины защипало в носу. Но она сдержалась.

Марфуша открыла глаза. Некоторое время задумчиво смотрела без движений, словно возвращаясь из каких-то далей.

- Я тебя ждала...

- Я принесла лекарство.

- Не надо... Мне не нужно.

- Как же ты выздоровеешь?

- Возьми мою руку.

Ерина взяла. Рука была неожиданно холодной. Она провела ладонью по щекам девушки. Щёки горели. Ерина стала греть руки.

Марфушка закрыла глаза.

- Хорошо, - сказала она. И это было последнее слово. Когда серый рассвет заглянул в маленькое грязное окно, лучина догорела и погасла, а Марфушка сделала свой последний выдох.