Знаете о Ротшильде?

 Альфред де Ротшильд, по-родственному гостивший в 1881 году у известного парижского барона-сиониста Эдмона де Ротшильда, владевшего в ту пору в Бордо знаменитыми винными погребами Шато Лафит-Ротшильд, посоветовал родственнику заняться виноделием на Святой земле, аргументируя это подходящим средиземноморским климатом. Тот заложил в Ришон-ле-Ционе и в Зихрон -Яакове два виноградника и открыл винные заводы, ставшие основой нынешней фирмы «Кармель». Правда, из-за тамошней жары вина быстро скисали, но парижанин, не скупясь на траты, выстроил специально сконструированные погреба, расположенные на большой глубине. Это всем известно, но не так интересно, как малоизвестный факт, затерянный в анналах истории, — событие, которое произошло с Альфредом на обратном пути домой.

 Так случилось, что волею разбушевавшейся стихии ему пришлось укрыться от непогоды в небольшом крестьянском домике, удачно оказавшемся поблизости от дороги. Радушные хозяева, не зная, что их гостем является один из представителей самой богатой семьи мира, тем не менее, тепло и душевно встретили путника. Дело было к вечеру, и было видно, что путешественник уже продрог, устал и голоден.
 
 Хозяин, надев плащ с капюшоном, вышел за дверь. Ротшильд видел в окно, что тот вывел мула из стойла и, несмотря на страшные раскаты грома и ослепительно сверкавшие молнии, выехал за пределы участка на дорогу.

 Заинтригованный Альфред поинтересовался у хозяйки, разводящей огонь в очаге, куда направился её муж. Она, вытирая руки о передник и пряча глаза, робко призналась, что живут они бедно. Дети разъехались на заработки, помочь некому. Муж поехал за дровами в деревеньку за полтора лье отсюда. Там же возьмёт, если дадут в долг, немного провизии и вина для гостя. Кроме этого, надо ещё заехать к её сестре за чистым постельным бельём, чтобы перестелить постель для гостя. Гость может не бояться: клопов и прочей нечисти в доме нет, тут пусто по всем углам. Им неоткуда взяться.

 Альфред, поражённый до глубины души, слушал женщину, не спуская с неё благодарных глаз. Простота житейской правды ввела его в некий ступор. Он, привыкший к роскоши, принимающий гостей так, что они уставали от его изысков. Он, который запросто мог через подставных лиц скупить всю коллекцию ювелирных украшений Фаберже, которую тот изготовил тайно от Ротшильдов и хотел так же тайно её продать. Он, сибаритствующий король, чуть не прослезился. Может, и прослезился, я не знаю. Темно там было, и пара свечей да плошка с горящим фитилём, плавающим в гусином жире, давали столь тусклый и дрожащий свет, что даже Виктор Гюго, живший ещё в то время, окажись рядом, не смог бы описать ничего подробнее меня.

***

 Альфред живо вспомнил своих гостей, принимаемых им в родовом бэкингемширском имении Ротшильдов. Утром завтраки им подавали в спальню.
 При пробуждении гостя к нему являлся хозяйский камердинер и спрашивал:
 — Чай, кофе или персики, сэр?
 — Чай (предположим), — отвечал гость.
 — Китайский, цейлонский или индийский, сэр?
 — Индийский, пожалуйста.
 — Лимон, молоко или сливки, сэр?
 — Молоко.
 — Джерсийское, херфордское или шортхорнское, сэр?
 И вот так — целую минуту, чтобы угодить.

***

 Пока робкие язычки пламени разгорались в печи, хозяйка быстро налила в небольшой чугунный котелок воды и подвесила на специальный крюк над пламенем.

 "Монсеньору будет чем умыться до и после еды, и перед сном", — будто извиняясь, покраснела женщина.

 Через десять минут огонь весело полыхал, дровишки дружно пощёлкивали, в комнатке стало намного теплее.

 Вернулся хозяин, который действительно привёз и дрова, и еды, и даже вина в бутылке объёмом в 1 пинту (930 г). Из-за пазухи он достал сухое бельё и неловко, почти виновато улыбнулся гостю.

 Хозяйка же ловко и быстро накрыла стол скромными угощениями, налила вина в чистую посуду и пригласила гостя помыть руки.
 Тот подчинился.

 Когда он сел за стол, обратил внимание на то, что накрыли только для него. Сами же, сказав: "Чем богаты, тому и рады!" и пожелав "Bon App;tit!", хотели выйти.
 Отошедший от столбняка Ротшильд, остановив их голосом, встал и подошёл к входной двери. Открыв её, кликнул кучера, укрывшегося в его дорожном кэбе, больше похожем на дилижанс. Отдал тому несколько коротких указаний на английском.
 Через минуту кэбмен втаскивал в дом большой дорожный сундук со всякой снедью и вкусностями, с винами и сухофруктами, с серебряными с позолотой столовыми приборами. Слуга помог всем этим накрыть стол. Теперь уже сам Ротшильд  настойчиво и сердечно уговаривал хозяев разделить с ним трапезу.

 Видно было, что простым крестьянам это было необычно и видеть, и слышать. Но всё же Альфред их убедил.

 Ели в тишине. Всем досталось немного.
 Ротшильд никогда не думал, что простая молодая отварная картошка, посыпанная свежим укропом с прованскими травами, гусиная печень в густом грибном соусе, кусочек мягкого сыра Камамбера и простой огурец без соли могут быть такими вкусными. Особенно со вчерашним багетом, гроздью винограда и простым, непритязательным аперитивом со вкусом аниса. Его, Альфреда, порция была рассчитана на одного мужчину 35-40 лет, каковым он и являлся. Но он съел бы и больше - до того было вкусно! А хозяева ели мало. Не потому, что было мало еды: её, наоборот, было много.

 Они стеснялись. Они не привыкли к такому изыску.

 Как бы то ни было, разговор завязался. Говорили о погоде, об урожае, о детях и о будущем.

 Разомлевшего от тепла, вина, еды и монотонного стука дождя по крыше гостя уложили спать и пожелали спокойной ночи.

 Ранним утром он уехал в своём экипаже так тихо, что его никто не слышал. Не хотелось тревожить хозяев.

 Правда, Альфред оставил свой сундук со всем содержимым и очень, очень приличную сумму в шкатулке, которую он держал на всякий случай, на дорожные расходы. Там же лежал листок бумаги с одной-единственной строчкой - листок, который через сотню лет будет выставлен на торги (Сотбис или Кристис, не помню!) за баснословную сумму.

 Оставленных денег паре хватило до конца жизни. Ещё и осталось. И эти простые люди до конца жизни хранили тёплые воспоминания о том благородном и благодарном путнике, который своим появлением в хижине круто поменял их беспросветную жизнь. Шкатулка до сих пор передаётся в их семействе по наследству.

 Но дороже всего им была записка.

 Простыми чернилами, беглым, но красивым почерком, в ней было написано: "ЧЕМ БОГАТЫ, ТОМУ И РАДЫ."
 
 Говорят, строка ушла в народ.
 А что? Мне нравится...