Книги у дяди Вани

Походы на вещевой рынок с отцом я любил с раннего детства. Не из-за самих покупок. Хоть и, признаюсь, приятно было пощеголять перед друзьями в новой одежде. Любил я их за те редкие минуты близости с папой, что они дарили. Перед входом на рынок он неизменно протягивал мне руку, чтобы я не потерялся в бурном людском потоке. Вряд ли он замечал тот трепет, который я ощущал каждый раз в миг, когда его твёрдая, с огрубевшей от труда кожей, кисть поглощала в себе мою крохотную ладошку.

Однажды летом, в один из таких походов, когда отец уверенными шагами продирался сквозь толпу в нужном направлении, таща за руку меня, вечно озирающегося по сторонам, он повёл меня на окраину рынка, где мне ещё не доводилось бывать. На подходе к нужному месту до моих ушей донёсся сладостный поток музыки, гармоничное сочетание барабанов, гитары и саксофона, что именуется джазом. Чарующий поток этот исходил из отполированного до блеска радио «Москва 1980», висящего при помощи кожаного ремешка на гвозде, вбитом в одну из стоек. А вокруг расстилалось целое море из книг. Они были повсюду: на полках, на земле, в картонных коробках. Эти книжные горы были словно дюны в пустыне, которым не видно конца.

На одной из таких дюн по-царски восседал белый с чёрными пятнами (или чёрный с белыми пятнами, это ведь с какой стороны посмотреть) кот. Чуть позже я узнал, что кота, как и главного бедуина этих книжных дюн, зовут Ваней. Отсюда и название, что было прибито на одной из палаток: «Книги у дяди Вани». Хозяин, невысокий мужчина, на вид ему было чуть больше сорока лет, шутил, указывая на кота: «Я что? Я так, прислуга. Вот кто у нас главный хозяин!» И его лицо расплывалось в дружелюбной улыбке, от которой у гостей магазинчика на душе мигом становилось теплее. Да-а, уж что-что, а расположить к себе людей дядя Ваня умеет! Пошутит, улыбнётся, заведёт разговор о книгах, в котором обе стороны теряют счёт времени, и вот ты уже не замечаешь, как ноги сами тебя несут к дяде Ване в гости. В тот раз отец купил мне школьные учебники. Дядя Ваня улыбнулся, потрепал мои волосы, вручил барбариску и добавил: «Учись хорошо, сынок!»

И я учился: сквозь боль, слёзы, отцовские крики, подзатыльники, да вырванные листы. Отец приходил с работы уставший, но со всей внимательностью и строгостью проверял мои домашние задания. В пылу гнева он не раз повторял, что сделает из меня человека, даже если я сам этого не хочу. А я тем временем всё чаще сбегал из объятий отцовского холода к теплу и дружелюбию дяди Вани. На первых порах он пытался убедить меня в том, что отец всё делает мне во благо, от сильной отцовской любви, пусть и избрал для этого не правильный метод. Но поняв, что не за этим я к нему сбегаю от отца, он пытался отвлечь меня разговорами о книгах. В его голове хранился миллион увлекательных историй из биографий различных авторов, сюжеты множества книг, и рассказывал он их с таким увлечением, что всё вокруг переставало существовать. Мне кажется, что ни один литературовед не обладает такой же безразмерной любовью к литературе, которая умещается в крохотном, как и у любого человека, дяди Ванином сердце.

В один из первых моих побегов от отца, спрятав книжку под курткой, я спросил у дяди Вани: «А вы не боитесь, что у вас их украдут?» И указал на одну из книжных дюн, на которой гордо восседал усатый тёзка владельца. Дядя Ваня обвёл меня строгим взглядом, а потом, посмеявшись над какой-то шуткой, прозвучавшей лишь в его голове, со свойственным ему дружелюбием продекламировал: «Люди читающие не воруют, а ворам книги ни к чему!» Затем, заметив, как я покраснел, добавил: «Ты же вернёшь её обратно?» В ответ я смог лишь испуганно кивнуть, да удалиться на дрожащих от стыда ногах. С тех пор не сосчитать сколько раз я одалживал у дяди Вани книги, не имея в кармане ни гроша, чтобы за них заплатить. А когда возвращал их, то обязательно делился с ним своими впечатлениями о прочитанном. Он это любил. Так и накапливалась та информация об авторах и их книгах, которую он бережно хранил в своей голове.

Отец не противился моему увлечению чтением, ведь оно было частью его плана по лепке человека из скудоумного сына. Он входил ко мне в комнату и спрашивал, поглаживая усы: «Что читаешь?» Услышав от меня имя автора и название книги, он удовлетворённо кивал, добавляя порой «хорошо», и закрывал за собой дверь. Сначала подобные сцены каждый раз разбивали мне сердце, ведь я сгорал от желания поделиться своими открытиями, той страстью, теми чувствами, что вызывало во мне чтение книг. Таким же образом дела обстояли и с подготовкой школьного домашнего задания. Раньше процесс проверки его выполнения сопровождался криками отца, моими слезами, да разлетающимися по комнате вырванными из тетради страницами. Сейчас же отец, всё так же внимательно, проходился своим соколиным взглядом по тетрадям, а затем либо придирался, однако не повышая голоса, к какой-нибудь незначительной мелочи, которую ему удалось-таки разглядеть, либо поглаживал усы и удовлетворенно кивал, после чего дверь в комнату за ним мгновенно захлопывалась. Когда мне было четырнадцать и первый, робкий пушок появился над верхней губой, я был несказанно рад, ведь несмотря на весь холод и отстранённость отца, мне во всём хотелось походить на него. Я копировал его идеальную осанку, манеру говорить краткими, как солдатское «есть», фразами, даже манера насупить брови во время размышлений передалась мне от него.

В один дождливый апрельский день я пришёл к дяде Ване, вручил прочитанную книгу, а затем мокрыми от слёз глазами, полными безмолвной мольбы, уставился на него. Он всё понял и без лишних слов обнял меня. Как же мне хотелось, чтобы он отвлёк меня своими удивительными историями, как и раньше, оставив боль где-то далеко позади. Но это был единственный раз, когда у дяди Вани не нашлось для меня ни одной истории. На выпускном в толпе родителей мне то и дело мерещилось лицо отца. Стоило закрыть глаза, как он тут же являлся передо мной, поглаживая свои усы, и удовлетворенно приговаривая: «Вот! Видишь! Сделал я из тебя человека!»

После того, как я поступил в престижный московский университет, пришлось переехать жить в столицу. Успешно отучившись, я выбрал остаться в златоглавой. Квартиру в родных краях я решил продать, но перед этим приехал, чтобы навести порядок и забрать с собой все памятные вещи. В первый же день ноги сами меня понесли на окраину вещевого рынка, в «Книги у дяди Вани». Из потрепанного за годы верной службы радио «Москва 1980» до меня донёсся блюз старины Элвиса. Книжные дюны за всё то время, что я пропустил, лишь увеличились в размерах, отражая тем самым упадок спроса на бумажные книги. Я попытался найти того чёрно-белого кота, что любил царственно на них восседать, но его нигде не было. Позже я узнал от дяди Вани, что его мохнатый тёзка пару лет назад умер. Сам же дядя Ваня встретил меня всё той же дружелюбной улыбкой. Виски его побелила седина, лицо осунулось, глаза будто бы утратили прежний блеск. Но это был всё тот же дядя Ваня, с целой охапкой новых увлекательных историй, припасённых специально для меня.

Вечерело. Холодный ветер пробирал до костей. Жар нашей с дядей Ваней беседы постепенно затухал.
– Ума не приложу, что делать с книгами! – с нескрываемой болью в голосе произнёс он. – Придумали новый закон о введении кассовых аппаратов для предпринимателей. А на кой чёрт мне этот кассовый аппарат?! Каждую книжечку будь любезен занеси в реестр, наклей на неё марочку. Денюжку, будь они неладны, эти аппараты, у меня украдут, а спрос на бумажные книги сейчас и так маленький, каждую копейку считаю. Вот и думаю, а нужно ли оно мне? Завтра придумают ещё какой-нибудь закон, а за ним ещё один, и как ни тужься, а глыба эта тебя все равно в лепёшку раздавит. С другой стороны у меня не просто магазин, а приют для книжек, и деток своих я бросать не хочу. Кто о них, беспризорных, кроме меня позаботится? Выкинут на свалку, да и дело с концом!

Попрощавшись с дядей Ваней, бредя меж чередующихся алкомаркетов и аптек, я погрузился в горькую думу. Время всё стирает в порошок, но до этого дня я предполагал, что «Книги у дяди Вани» – единственное место, которое ему не по зубам. Мне казалось, что появись я там и через десять, и через двадцать лет, меня всё так же встретит приятная музыка из потрёпанного, но исправно работающего радио, чёрно-белый кот, восседающий на дюне из книг, и дружелюбный, нестареющий с годами хозяин. «Магазин вне времени». Так я в шутку называл «Книги у дяди Вани». Но челюсти времени безжалостно смыкаются, и вскоре оно прожует и выплюнет всё, что было мне так дорого. Без стыда. Без сожаления. Чего ему стыдиться, о чём сожалеть? Словно в пьяном дурмане я шёл, шатаясь, по тротуару, а боль моя растекалась, смешиваясь с окутавшей город ночной мглой. Ничто не вечно под луной. Всему, что имеет начало, рано или поздно приходит конец.