Зонтик с дерев спицами гл. 2 Потерянные

Глава 2. ПОТЕРЯННЫЕ

Наташа проснулась с улыбкой на губах. Лежала, нежась под простыней, и смотрела в потолок. Она любила выходные, долгое утреннее лежание в постели, дребезжание трамвая под окнами дома Красного комсостава, негромкие разговоры родителей в соседней комнате, неспешный завтрак за общим столом и целый день вместе с мамой и папой.
Тих был утренний Минск, тих и спокоен. Солнечный луч плясал на занавесках, пробиваясь узкой полоской на пол, на кровать, на её выступающую из-под простыни ступню. Она думала о нём, влюблённом мальчике из рабочей семьи, мальчике из её класса. С какой готовностью Андрей бросался выполнять её просьбы, какой нежностью звучал его голос и светились глаза… Он был её рыцарь, её защитник, её преданный паж…
Девочка уже поднималась с постели, когда услышала звонок телефона. Звонок в выходной день не был чем-то необычным, папе в любое время могли позвонить со службы. По дороге в ванную комнату она слышала, как он прошёл в прихожую, взял трубку и произнёс: «Алло…»
Наташа умылась и почистила зубы, потом подошла к зеркалу, чтобы рассмотреть вскочивший возле носа прыщик. Бежала вода, девочка стояла, рассматривая себя в зеркало, и вдруг подумала, что не хочет на дачу. Поражённая этой мыслью, она несколько секунд стояла, не отрывая взгляда от своего отражения. Потом улыбнулась: «Подумаю об этом завтра…», - и вышла из ванной комнаты.
В прихожей папа в военной форме разговаривал о чём-то с одетой в домашний халат мамой. Халат был польский, с яркими синими цветами и разноцветными бабочками. Увидев Наташу, оба запнулись и замолчали, словно опасаясь сказать лишнее.
Мама посмотрела на дочь, перевела взгляд на мужа. Тот вздохнул, словно не решаясь разрушить солнечную беззаботность воскресного утра, и негромко промолвил, обращаясь к Наташе: «Война…» Девочка с недоумением посмотрела на папу, не понимая, о чём идёт речь. «Надолго?» - зачем-то спросила она и посмотрела на маму. Роза Эдуардовна молчала.
- Выезд на дачу откладывается, - благодушно продолжал папа. – Постараюсь узнать, что и как… Мне пора…
- Надолго? – повторила мама Наташин вопрос.
- Не знаю, - ответил он, беря с вешалки фуражку. – Только никому не говорите, не распространяйте панику: может, провокация…
Он шутливо нахлобучил на лоб фуражку и вышел, прикрыв за собой входную дверь.

Город жил привычной жизнью: ходили трамваи, в магазины завозили продукты. Радуясь выходному дню, дети высыпали гулять, хозяйки отправились за покупками. Всё шло своим чередом, в полдень готовилось торжественное открытие Комсомольского озера, вечером - спектакль Московского театра в Доме офицеров.
Наташа завела патефон, поставила пластинку «Рио-Рита». Впереди был долгий радостный день, с друзьями, прогулками по парку, мороженным, газировкой и другими маленькими чудесами выходного дня...
- Мама, - подошла Наташа к Розе Эдуардовне, - раз мы никуда не едем, сходим на открытие Комсомольского озера? Говорят, пионеры праздничный концерт подготовили…
(Помимо концерта девочка думала о том, что Андрей скорее всего тоже придёт. Может удастся увидеться…)
- Посмотрим, - уклончиво ответила мама. – Папа просил не выходить на улицу без него…
- Ну, мама… - взмолилась Наташа. – Такая погода!..
Роза Эдуардовна оторвалась от своих мыслей и, протянув руку, погладила дочь по голове.
- Не бойся не успеть, бойся сделать неправильный выбор… Лучше посмотри, что из одежды ты возьмёшь с собой на дачу…
Вздохнув, Наташа пошла в свою комнату: хочешь или не хочешь, а на дачу ехать придётся. Она как раз примеряла голубую блузку с васильковыми пуговицами, когда по радио анонсировали правительственное сообщение. Девочка вышла из комнаты, чтобы лучше слышать, мама уже была в прихожей возле проводной радиоточки.
Выступал народный комиссар иностранных дел Вячеслав Молотов. Растерянным, каким-то запинающимся голосом он подтвердил сообщение о начале войны. Надо было что-то делать, но что? Ждали выступления Сталина, а его всё не было.
- Не провокация… - упавшим голосом проговорила мама.
- Ничего, - успокоила её Наташа. – Это же ненадолго, дальше приграничных районов немцев всё равно не пустят.
- Наверно… - кивнула мама. - Скорее бы…
Она не закончила фразу, отвернувшись к окну, словно пытаясь скрыть набежавшие слёзы.
…И вновь потянулся длинный воскресный день. В четыре вечера мама позвонила в театр, чтобы узнать, состоится ли вечерняя репетиция. Режиссёра долго искали по всему театру, а когда нашли, он передал, что репетиция отменяется и до особых распоряжений труппа отправлена в отпуск за свой счёт.
Всё это время Роза Эдуардовна не выпускала Наташу из дома, поручая то одно, то другое, и тут же забывая о своих поручениях. Наташа слушала патефон, рассматривала альбомы с репродукциями, пробовала загорать, высунув ноги на улицу, просилась выйти, посмотреть обстановку (и потихоньку надеясь увидеть Андрея), но мама была непреклонна. Ждали папу, надеясь, что он знает, что делать.

Папа вернулся поздно ночью. Наташа лежала, ворочаясь в постели, и вздохнула с облегчением, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Подхватилась и вышла к родителям.
Папа успел снять фуражку и китель и стоял спиной к зеркалу в прихожей в военной рубашке и брюках. К его плечу прижималась одетая в домашний халат мама.
- Наташа, - с наигранной беззаботностью проговорил папа. – Ну, что не спишь?..
- Не знаю, - тихо призналась девочка. – Тревожно как-то…
- Вот ещё… - храбрился папа, потирая небритый подбородок. – Повоюем немного, перейдём в контрнаступление и погоним немцев аж до Берлина, до самого Атлантического океана!.. Ты же знаешь, Красная армия всех сильней!..
Наташа знала. Не знала только о том, что прямо в эти минуты немецкая авиация бомбила выдвинутые к границе аэродромы и танковые соединения Красной армии, что окружённые, лишенные воды, продовольствия и огневой поддержки бойцы Красной армии начали массово сдаваться в плен.
- А теперь спать! - распорядилась мама.
- Да, доча, - кивнул папа, - ложись в постель. Завтра что-нибудь придумаем…

Наташа проснулась от грома. Гром нарастал, переливался и вдруг затих. Еще немного подремав, девочка наконец поднялась с постели и вышла в гостиную. Папа уже ушёл, притихшая, растерянная мама сидела у окна, глядя куда-то невидящим взглядом.
- Доброе утро, - поздоровалась девочка. – Какой странный гром.
- Это не гром… - не оборачиваясь, отозвалась Роза Эдуардовна.
- А что?..
- Война… - отвечала мама.
- Война, - механически повторила Наташа. - Товарищ Сталин выступил?
- Нет ещё, - пожала плечами головой Роза Эдуардовна. – Знаешь, - повернулась она к Наташе, - ты сейчас завтракай и собирай чемодан. Поедем на дачу, папа обещал прислать машину…
- На дачу? – удивилась девочка. - Мы победили?..
Мама покачала головой и ничего не ответила. Наташа постояла, осмысливая услышанное, и пошла завтракать.
После завтрака девочка завела патефон и немного послушала музыку. Потом стала собирать свой новый, кожаный, жёлтого цвета чемодан. Брала только летнее: платья, майки, спортивное трико, кеды, босоножки, куртку на случай похолодания. В общем, собралась быстро. Мамин чемодан тоже был готов, ещё она приготовила сумочку с документами и деньгами. Оделись по-походному, сели ждать машину. Под звуки патефона Наташа глядела в окно на стрижей в небе, залитые солнцем деревья, и война казалась ей чем-то пустым, ненужным, бессмысленным…

Ждали долго, почти до вечера. Мама ходила по квартире, разбирая и перекладывая вещи, бралась что-то делать и тут же бросала, слушала радио, звонила папе, на работу, подругам – кого-то не было на месте, оставшиеся ничего не знали. Старики, пережившие прошлую войну, бросились запасаться мукой, сахаром, солью, спичками, керосином…
Страх неизвестности сковывал всякую способность рассуждать. Хотелось хоть какой-то определённости, каких-то уверенных распоряжений правительства. После обеда Наташа снова попросилась на улицу, повидаться с подружками, с Андреем, но Роза Эдуардовна встала у неё на пути:
- Пожалуйста, не ходи!.. – ломая руки, проговорила она. – Сейчас приедет машина, и мы поедем… Мы не можем, не должны пропустить машину…
Машина приехала только в четыре вечера. Усталый водитель позвонил в дверь и сказал, что пора.
- Где вы были?.. - сорвалась мама. – С самого утра ждём!..
- У меня колесо спустило, - оправдывался водитель. – Полгорода объехал, пока нашёл замену…
(Не мог же он признаться, что, узнав про то, что чиновники стали эвакуировать семьи, собрал родных и потихоньку вывез их из города. Пока доехал, пока вернулся, полдня прошло…)
- Ладно, - махнула рукой Роза Эдуардовна, - поехали быстрее, пока не поздно…
Он взял чемоданы и стал первым спускаться по лестнице, зацепив ногой брошенную кем-то в суматохе пустую жестянку на лестничной площадке. Жестянка покатилась вниз, звеня и подпрыгивая. Прихватив сумочку с документами и накрепко закрыв входную дверь, мама с дочкой вышли следом.
Торопясь побыстрее покинуть город, водитель направил автомобиль в сторону Новинок. Роза Эдуардовна молчала. На улицах никого не было, только в пиджаке на голое тело и помятых брюках, разговаривая сам с собой и жестикулируя, спешил куда-то городской сумасшедший.
Наташа смотрела в окно и думала о том, как пусто на залитых солнцем улицах. (Она не знала, не могла знать, что с самого утра 23 июня по приказу правительства проходные минских заводов и фабрик были закрыты до особого распоряжения и оставались закрытыми до вечера следующего дня (24 июня), в то время как семьи чиновников и командного состава ещё утром 23 были вывезены в Городище на дачи ЦК, а оттуда отправлены поездом в Москву.)

Машина остановилась у закрытого красного шлагбаума перед въездом на дачи. Водитель несколько раз просигналил, привлекая внимание охраны, и заглушил двигатель. Наташа покрутила рукоятку, опуская стекло на двери, посмотрела на шлагбаум, на выкрашенный темно-зелёной краской высокий дощатый забор, закрывающий дачи от посторонних глаз. Стояла тишина, словно и не было никакой войны. Казалось, вот-вот раскроются двери, и папа с друзьями выйдут навстречу.
Она вдруг услышала хлюпающий звук за спиной и обернулась. Подавленная, какая-то поникшая мама всхлипывала, закрыв лицо руками.
- Ну что ты, мама, - проговорила девочка, бросаясь её обнять. – Всё хорошо, мы приехали…
- Я знаю, - плакала Роза Эдуардовна. – Это нервы…
Они сидели, обнявшись, пока не пришёл охранник в форме НКВД. Однако вместо того, чтобы открыть шлагбаум, он поговорил о чём-то с водителем и отошёл от машины.
- Приехали, - проговорил водитель, повернувшись к ним. – Говорит, что вам можно зайти, а машину не пропустит. Дальше пешком…
Он открыл дверь и вышел из машины. Девочка и мама вышли следом.  Водитель открыл багажник и поставил перед ними чемоданы: жёлтый Наташи и светло-коричневый Розы Эдуардовны.
- До свидания, - безучастно проговорил он, возвращаясь за руль. – Счастливой дороги!..
- И вам, - откликнулась девочка.
Водитель стал разворачивать машину, а они с мамой взяли чемоданы и пошли на проходную. Потребовав у мамы паспорт, хмурый охранник аккуратно записал в книгу регистрации их имена и время прибытия, и, когда Наташа и Роза Эдуардовна проходили через вертушку, промолвил:
- Опоздали, дамочки. Три часа как все уехали…
- Куда уехали?.. – остановилась мама.
- На станцию, - отвечал военный. – Оттуда поездом на восток. Сказали, кто опоздает, ждите следующий эшелон.
- Тогда что?.. – растерялась Роза Эдуардовна. – Куда нам идти?..
- Занимайте любой дом, - охранник махнул рукой в направлении главной аллеи, по обеим сторонам которой виднелись аккуратные коттеджи. – Всё равно никого нет…

Пусто было на дачах ЦК. С чемоданами в руках девочка и мама шли среди брошенных в спешке домов и не знали, куда направиться. Всё здесь было чужое, всё было не для них. И никого рядом, кто бы мог помочь.
Опускался вечер, надо было что-то решать, где-то остановиться.
- Может, здесь? – показала Наташа на дом, на крыльце которого лежал потерянный плюшевый мишка.
Мама безучастно кивнула. После слов охранника о том, что они опоздали, Роза Эдуардовна выглядела совершенно потерянной.
Наташа подошла к дому и открыла незапертую дверь:
- Подождём до утра. Завтра будет следующий эшелон…

Наташе приснился Андрей. Их знакомство, прогулки после школы, его робкие взгляды и милые слова. Как давно это было, как нереально…
Они проснулись от тишины. Наташа отодвинула край занавески и выглянула наружу. Ярко синело небо, шумели сосны, повсюду росли цветы и пели птицы, начинался долгий летний день.
После утренних процедур и чая с найденными в буфете остатками печенья Наташа подкрутила громкость на радиоточке, потом взяла в руки «Кондуит и Швамбранию» , намереваясь посидеть с книгой в саду, но мама остановила её:
- Надо в магазин сходить, купить что-нибудь поесть...
Магазин располагался сразу за озером, прямо на территории дачного посёлка. Возле озера – небольшой пляж с кабинками для переодевания и вкопанными в землю разноцветными деревянными зонтами от солнца. И если раньше летом на пляже с утра до вечера лежали отдыхающие, сейчас здесь никого не было.
Магазин работал. Роза Эдуардовна взяла прямоугольный кирпич белого хлеба, ветчину, две пачки черного чая, связку сушек. Наташа положила ещё пакет овсяного печенья. Рассчитались и пошли обратно. По дороге домой мама предложила зайти к охране, поинтересоваться, нет ли каких новостей.
Зашли. Охранник знал столько же, сколько они. Повторил слова о следующем эшелоне и посоветовал звонить в Минск, если хотят что-то узнать.
В доме был телефон. Он стоял в просторной гостиной на старинном столике красного дерева с царапиной на крышке. Странно было видеть такой столик в коттедже деревенского типа, он был словно взят откуда-то из дореволюционного прошлого, из другой жизни.
Несколько раз мама звонила в город, пытаясь отыскать папу. Домашний телефон не отвечал, а в штабе военного округа сообщили, что связаться с офицерами нет возможности. Потом в трубке послышалась сирена, взрывы, стрельба зенитных пулемётов и связь оборвалась…
Они не знали, не могли знать о том, что с самого утра 24 июня Минск начали бомбить, город охватили пожары, железнодорожный вокзал перестал работать, общественный транспорт остановился и магазины закрылись. Они не знали, что обстановка в Минске ухудшалась с каждым часом, и после того, как проходные заводов, наконец, были открыты и рабочих выпустили домой, жители города бросились в эвакуацию.  И только ночью, после захода солнца, Наташа и мама увидели раскинувшееся на полнеба багровое зарево пожаров, охвативших Минск.

Утром решили отправиться на станцию. Зарево над Минском напугало маму, ждать больше не было смысла. С чемоданами в руках они подошли к проходной. Там никого не было. Всё выглядело так, будто военных эвакуировали, а про них снова забыли. Наташа с мамой прошли вертушку и вышли на дорогу, по которой бесконечной чередой тянулись беженцы.
Кого здесь только не было! Взъерошенная женщина лет тридцати катила новую детскую коляску, загруженную небольшими аккуратными свертками, и вела за руку заплаканную девочку лет пяти в чистеньком платьице. Тепло одетый старик отрешенно волочил большой и, по-видимому, очень тяжелый чемодан. Мастеровой в вытертом кожаном фартуке упрямо толкал перед собой тачку с как попало набросанными вещами. Женщина с обезумевшим лицом неожиданно остановилась посередине дороги и начала выкрикивать проклятия в адрес правительства. Мужчина в вылинявшей гимнастерке с отпоротыми петлицами терпеливо уговаривал её, потом взял за руку и потянул вперед. Дети испуганно жались возле матери. Интеллигентно одетая женщина вела под руку изможденную старуху. Две босые девочки-подростки катили на велосипеде большую брезентовую сумку. Шагала некрасивая крестьянская девушка с широким рябым лицом и котомкой за плечами…
Всё ещё на что-то надеясь, мама предложила идти на железнодорожную станцию и дожидаться поезда. Так и поступили. С трудом пробравшись сквозь горы рельсов и шпал , в спешке вываленных вдоль насыпи, Наташа с мамой разместились среди других на открытой платформе. Прошло несколько часов, прежде чем состав отправился.

…Красная Армия отступала. Казалось, задачей отступающих войск было не сопротивление врагу, а уничтожение всего, что оставалось. Используя тактику “выжженной земли” - когда диверсанты поджигали и взрывали оставляемые сооружения, - войска Красной Армии разрушали мосты, электростанции, заводы, телеграфные столбы. Взорвана была и дамба на Комсомольском озере в Минске, торжественно открытая три дня назад. Хлынувшая вода залила располагавшиеся ниже по течению татарские огороды, деревянные дома Немигской улицы и Троицкого предместья.
Жарко палило солнце. Поезд двигался медленно, то и дело останавливался и подолгу стоял на путях, пропуская встречные эшелоны с солдатами и военной техникой. Те, кому выпало сидеть на открытых платформах, пытались как-то спрятаться от солнца, но ничего нельзя было придумать.
На остановках беженцы пытались раздобыть воды и еды. Вначале Наташа и Роза Эдуардовна по очереди ходили только за водой, потом мама решила, что надо экономить то, что взято с собой, и покупать еду по мере необходимости. Вдоль дороги стояли деревенские бабки с корзинами, в которых можно было найти и хлеб, и молоко, и соленые огурцы, и даже горячую картошку в горшочках. Всё можно было купить, были бы деньги. Но денег у них было не много.

Ближе к вечеру над эшелоном показались немецкие самолеты. Они безнаказанно пролетали на восток, совершенно не опасаясь сопротивления со стороны Красной Армии. Наташа смотрела по сторонам, пытаясь разглядеть самолёты, но в небе ничего не было видно. “Где наши самолеты? – удивлялись беженцы. – Почему бездействует противовоздушная оборона?”  Вдруг впереди раздался грохот, словно прогремел далёкий гром. Чуть погодя пронеслось сообщение, что бомбежками повреждены пути, и поезд дальше не пойдет. Сойдя с платформы, беженцы снова отправились в путь.
Идти пришлось долго. Долго, жарко и тяжело. Трещали кузнечики, повсюду поднимались сероватые клубы тонкой пыли. От усталости, бессмысленности происходящего Роза Эдуардовна пала духом и едва плелась, без конца повторяя одни и те же слова: «Куда мы идём?.. Зачем?..» Некоторое время Наташа уговаривала маму, потом смирилась и молча шла вместе со всеми. И долго шли они неведомо куда, погоняемые самой смертью…

Колхозная деревня выглядела жалкой и убогой: покосившиеся домики, подпертые для крепости длинными нетесаными жердями, чахлые яблони с обломанными ветвями, выжженные солнцем поля с редкими стеблями картофельной ботвы.
Несколько человек, включая Наташу и Розу Эдуардовну, решили заночевать в пустом сарае на окраине. Зашли внутрь. Изнутри сарай выглядел ещё хуже, чем снаружи. Сквозь дырявую крышу просвечивала луна, тут и там в кучах гнилой соломы пищали мыши. Поставив к стене чемоданы, Наташа и мама перекусили остатками хлеба и ветчины, запили водой, легли спать. Из продуктов у них остались только несколько сушек и полпакета печенья, сложенные в Наташин жёлтый чемодан.
Мама сняла туфли, освобождая уставшие, натёртые ноги, и заснула почти сразу, девочка ещё долго лежала, перебирая в памяти события последних дней: постоянное чувство тревоги, покинутые дачи ЦК, бесконечную дорогу с чемоданами в руках под палящим солнцем... Она и не заметила, как уснула.

Когда Наташа проснулась, мама уже не спала. Она сидела с растрёпанными волосами, растерянно озираясь по сторонам, и что-то бормотала под нос.
- Что, мама? – поинтересовалась Наташа.
- Не понимаю… - отвечала та. – У нас же было два чемодана?.. Не нахожу жёлтый…
И действительно, мамин светло-коричневый чемодан, к которому она ночью прижималась спиной, остался на месте, а жёлтый Наташин исчез. Исчез вместе с Наташиной одеждой. Вместе с сушками и печеньем.
Видно вечером кто-то из беженцев заметил, что они сложили в чемодан остатки продуктов, а когда все уснули, стащил чемодан и бежал. Где теперь его искать?
- Ничего, - обняла маму Наташа, - будет легче нести.
Она дождалась, пока мама успокоится, потом помогла ей расчесать волосы и привести себя в порядок. Умывшись и попив воды, отправились дальше по дороге с толстыми, ещё с царских времён, берёзами.
Легче не стало. Снова и снова брели они на восток в потоке беженцев, неся мамин чемодан по очереди. Наверное, чемодан давно можно было бы выбросить, но мама цеплялась за него, как за последнюю соломинку, связывающую с прежней жизнью. Выброси чемодан – и они станут такими же несчастными беженками без корней, как и остальные.

Недалеко от Борисова на развилке дорог небольшой группой стояли деревенские. Наташа попросила маму посидеть на обочине дороги с чемоданом, сама подошла к стоящим, чтобы купить еды. В стороне от других она увидела странную бабку. Несмотря на жаркую погоду, та была в теплом ватнике, перепоясанном веревочкой, и в видавших виды ботинках.
- Что, детка, есть хочешь? – спросила её крестьянка.
Наташа остановилась и шмыгнула носом:
- Да. А что?
- Ничего, - ответила бабка и протянула большую краюху ситного хлеба. – Держи…
Наташа покраснела и схватила хлеб:
- Спасибо… Я заплачу…
- Абы што… - махнула бабка рукой. – Даст Бог, выживешь…
Она уже хотела уйти, но крестьянка остановила:
- Куда бежите?
- В эвакуацию, - призналась Наташа. – От немцев…
- Зачем? – удивилась та. – Они такие же люди… Никому плохого не сделают, может, только евреям…
«Я – еврейка», - хотела признаться девочка, но промолчала. Иногда лучше промолчать.
- Спасибо, - повторила она и пошла обратно к маме.
Часть хлеба Роза Эдуардовна отломала и спрятала за пазуху, остаток разломили пополам и, отщипывая по кусочку, стали медленно пережевывать вкусно пахнущий деревенский хлеб, стараясь не проронить ни крошки.
Они почти закончили, когда услышали рёв моторов на боковой дороге, а потом увидели немецкие танки с крестами. На танках сидели одетые в незнакомую зеленую форму солдаты со штурмовыми винтовками. Лязгая гусеницами, танки выехали на перекрёсток и остановились.
Оглянувшись по сторонам, от группы деревенских отделился пожилой мужчина с хлебом-солью, одетый в пиджак поверх майки, не глаженные брюки и запыленные лаковые туфли. Он подошёл к головному танку и протянул угощение. Люк на башне откинулся, из танка высунулся человек в шлеме, который что-то сказал солдатам на танке. Один из солдат спрыгнул и подошёл к мужчине. Забрал угощение и что-то спросил. Деревенский ответил и махнул рукой в сторону Минска, после чего вернулся к своим.
Прекратив жевать, Наташа и мама посмотрели друг на друга. Идти дальше не было смысла, лучше было возвращаться обратно.

Возвращение затянулось на несколько дней. Всё те же дороги, те же люди, бредущие в пыли под палящим солнцем, те же поиски еды и ночёвки в брошенных сараях… На обочинах дороги стали встречаться павшие лошади, убитые люди. Было страшно, беженцы избегали смотреть на трупы, оставляя их где-то на периферии взгляда…
Однажды Наташа и Роза Эдуардовна увидели раздавленного ежа. Его серая мордочка была оскалена в мученической гримасе, тельце распластано по асфальту, иглы поломаны. Нетерпеливо жужжа, по мёртвому ежу ползали мухи, нехотя взлетая при появлении человека. Мама и дочь постояли немного и пошли дальше.
Чем ближе Наташа и мама подходили к Минску, тем чаще встречались им немецкие солдаты. На танках, у которых вместо пушек были установлены пулемёты, на мотоциклах, даже на велосипедах. Первое время Роза Эдуардовна и Наташа опасались солдат, но те совершенно не обращали на беженок внимания. В конце концов и мама с дочкой привыкли.
Советские деньги уже не действовали, и магазины не работали. Двери складов и магазинов были взломаны и люди брали с собой всё, что могли унести: кто муку, кто соль, кто горох… Тоже самое творилось и на станциях, люди взламывали вагоны с продовольствием и разбирали всё подчистую, пока новая власти не поставила часовых. Только тогда грабежи прекратились.
Есть было нечего. В пыльной придорожной траве искали Роза Эдуардовна и Наташа искали ягоды, пытались выпрашивать еду у местных, но им почти не подавали. В конце концов мама догадалась достать из чемодана и выменять на хлеб свою красную кофточку с перламутровыми пуговицами. Хлеба хватило до самого Минска.

Немецкие части вошли в город 28 июня с трёх сторон. Сопротивления не было: военные и милиция оставили Минск ещё утром 25 июня. Мирные жители прятались по квартирам, стараясь не видеть, не слышать, не знать…
Город пострадал от бомбёжек. Были разбомблены аэродром, железнодорожный вокзал, территории воинских частей. Тут и там виднелись разбитые дома, в основном частный сектор. Правительственные здания и многоэтажные дома почти не пострадали, только кое-где были выбиты окна и виднелись следы пожаров. Среди руин бродили люди в поисках сохранившейся мебели, чужих пожитков, прочего пропыленного хлама. Ветер носил по улицам старые письма, обрывки газет, разрозненные бумаги из брошенных в спешке архивов…
Горел и дом Красного комсостава. 24 июня, когда немецкие самолёты подвергли город массированной бомбардировке, в воздушном бою был сбит один из немецких штурмовиков. Самолёт упал на углу дома Красного комсостава и взорвался, в результате чего загорелся один из подъездов и подвал, в котором прятались мирные жители. Воронку от взрыва, следы разрушений и пожара в соседнем подъезде и увидели вернувшиеся Наташа и Роза Эдуардовна.

Уставшие от долгой дороги, мама и дочь зашли в подъезд и поднялись по давно не убиравшейся лестнице на свой этаж. Роза Эдуардовна уже достала ключи от замка, как вдруг увидела, что замок выломан и вместо него в дверь врезан другой замок. Она недоуменно повернулась к Наташа, думая, что произошла ошибка и они зашли не в свой подъезд. Та непонимающе посмотрела в ответ и пожала плечами.
Сначала робко, потом настойчивей Роза Эдуардовна постучала в дверь собственной квартиры. Непродолжительное время спустя за дверью послышался шум и дверь открылась. За дверью стоял молодой парень в форме немецкого офицера. Воротник его гимнастёрки был расстёгнут, светлые волосы на голове взлохмачены, на шее – полотенце.
- Was wollen Sie?  – недоумённо поинтересовался парень.
Роза Эдуардовна растерялась. От неожиданности все немецкие слова вылетели у неё из головы.
- Friedrich, was ist das? – раздался ещё один голос за дверью.
- Ich wei; nicht, ein paar Bettler.
Мама стояла, безмолвно открывая рот. Она, наконец, поняла, что произошло: пока их не было, в пустующую квартиру въехали немецкие офицеры.
- Wir sind keine Bettler, - неожиданно для самой себя проговорила Наташа. - Wir sind wieder zu Hause.
Парень с полотенцем на шее помолчал, обдумывая услышанное, потом ответил, обращаясь к Наташе:
- Diese Wohnung wurde uns vom Kommando zugeteilt. Sie m;ssen eine andere Unterkunft finden.
Девочка не до конца поняла, что произнёс немецкий офицер, но общий смысл был ясен: им придётся искать другое жильё.
- Nur eine Minute, - продолжал он, достал портмоне из кармана гимнастёрки и вынул оттуда несколько купюр. - Dies dient dazu, Sie f;r die Unannehmlichkeiten zu entsch;digen.
Наташа сомневалась, стоит ли брать деньги из рук немецкого офицера, но потом подумала про то, что им нечего есть. Взяла. Хотела поблагодарить, но парень молча захлопнул перед ними дверь.

Вышли во двор и остановились перед клумбой с буйно разросшимися розовыми и малиновыми мальвами. Куда идти, неведомо. «Как трудно… - растерянно думала Наташа, глядя на клумбу с цветами. – Если бы папа был здесь…» Она не знала, чем бы мог помочь папа, но он бы непременно что-нибудь придумал…
- Ивкина!.. Наташа!.. – послышался позади знакомый мальчишеский голос.
Девочка подняла голову и обернулась: у второго подъезда стоял рыжеволосый Яша Гершвин, их с Андреем одноклассник. Он приветливо улыбался и махал рукой, привлекая к себе внимание. Наташа кивнула и неуверенно помахала в ответ ладонью со следами дорожной пыли.
- Где вы были?.. – продолжал, подходя ближе, Яша. – Вернулись?..
Он запнулся и покраснел, сообразив, что сказал лишнее. Никто по своей воле не стал бы возвращаться.
- Нам негде жить, - просто ответила девочка. – Квартиру заняли немцы…
Всё это время Роза Эдуардовна стояла, не отводя взгляд от клумбы с мальвами, словно пытаясь разгадать в лепестках своё будущее.
- А у нас гетто, - беззаботно продолжал Яша, - сказали всем евреям переселиться за реку, туда, к обувной фабрике. Меняемся домами…
- В смысле?.. – удивилась девочка.
- Ну, нам надо переселяться туда, на Республиканскую улицу и Юбилейную площадь… А гоям  наоборот: выселиться оттуда. Вот и меняемся…
- …
- Мы с Менжинскими поменялись, - продолжал Яша, - в их квартиру на Романовской Слободе... У нас, когда дамбу взорвали, подвал затопило, только-только вода сошла, а тут меняться… Ой, - вспомнил он, - вы же можете рядом с нами поселиться, пока пустые квартиры…
- А Андрей?.. – вырвалось у девочки.
- Менжинский?.. Теперь в нашем доме, в Троицком предместье… Вон дом у реки… - мальчик небрежно махнул рукой в сторону низенького дома за зелёным забором.
«Так близко…» - неожиданно для самой себя подумала Наташа, но спросила другое:
- Ты не знаешь, что с моим папой? Может, что-то слышал?..
- Не знаю, - помотал головой мальчик. – Про военных вообще ничего не известно…
- Жаль…
- Да, - кивнул он и, помолчав, добавил: - Ну что, идём?..
Девочка посмотрела на маму. Уставшая, потрясённая случившимся, с давно немытыми волосами, та стояла, погружённая в свои мысли, с трудом осознавая, что происходит вокруг. Наташа вдруг подумала, что мама похожа на того виденного ежа с поломанными иглами: тот же замученный вид, та же гримаса на лице. Только что не раздавлена…
- Идём, - приняла решение девочка за себя и за маму.

Они прошли беленый известью забор 2-й городской больницы и дошли до моста, когда Яша, опомнившись, предложить понести чемодан. Девочка передала ему ношу и вздохнула с облегчением: всё-таки они сильно устали. Держась с мамой за руки, они шли за Яшей по мосту. Трамваи не ходили, пути ещё не восстановили после бомбёжек.
- Завтра станете на биржу труда, - рассказывал Яша. – Всем работающим дают паёк. Иждивенцам тоже дают, но меньше…
Наташа кивала, почти не слушая. Через перила моста посмотрела на реку: теперь, когда дамба была взорвана и наводнение спало, вода в реке текла узким потоком, обнажая серое илистое дно. Тут и там, проваливаясь в тину, по дну реки ходили мальчишки в подкатанных брюках, собирая тёмно-коричневых вьюнов.
Они поднялись по Бакунинской улице, пересекли площадь Свободы, потом по Революционной улице мимо закрытой на лето школы, вышли на Немигскую и, наконец, пришли к окруженному с трёх сторон садами частного сектора красному кирпичному зданию в Романовском переулке. Когда-то здесь был доходный дом, но после революции дом был отдан семьям работников обувной фабрики.
Следом за Яшей поднялись на второй этаж.
- Мы живём здесь, - показал Яша на обитую дерматином дверь с табличкой справа от лестницы. - А вы занимайте любую свободную квартиру…
Так и поступили. На соседней двери висела записка, что квартира занята. Посмотрели ту, что слева, - не понравилась, поднялись выше. На третьем этаже мама сразу подошла к квартире посередине. Зашли внутрь – светло, просторно, мебель почти новая, кровать, диван, даже занавески на окнах. Решили здесь и остаться.

В городе восстанавливалась мирная жизнь: расчищались улицы, вновь заработали фабрики и заводы, открылись магазины. Поначалу гетто не было огорожено, и жители Минска могли свободно перемещаться в гетто и обратно. Пошёл даже слух, что всех евреев, проживающих в гетто, по железной дороге отправят в Израиль – через Болгарию и Турцию. Многие верили. Был даже случай, когда белорус привёл за руку в гетто свою жену-еврейку и двух детей: мальчика шести лет и девочку восьми. «Ну а что, - пояснил он. – Пусть едут в Израиль, может, там будет лучше…»
Отдохнув и приведя себя в порядок, Роза Эдуардовна и Наташа зарегистрировались на бирже на Юбилейной площади и нашили на одежду жёлтые нашивки. Первое время работы не было, и девочка даже сходила к лагерю военнопленных, что располагался на берегу Свислочи в Дроздах, в надежде узнать что-нибудь про судьбу папы. Конечно, надежды на то, что начальник политотдела уцелеет в плену было мало, но вдруг кто-нибудь знает, как он погиб? Сняв пиджак с нашивками, Наташа ходила вдоль рядов колючей проволоки, за которой сидели голодные, измождённые пленные солдаты, и спрашивала, спрашивала, спрашивала... Никто ничего не знал. Так и не получив ответа, девочка пошла домой.

Каждое утро мама ходила отмечаться на биржу на Юбилейной площади. Тех, кто был готов заниматься физическим трудом, записывали в категорию работающих. По утрам работающих разводили на объекты: на хлебозавод, обувную фабрику, мебельные мастерские или просто на расчистку улиц. Инженеры, экономисты и медработники тоже были востребованы, но совсем немногие. Работающим давали 250 грамм эрзац хлеба и миску супа. Иждивенцам полагались хлебные карточки. Но хлеба по карточкам выдавали мало, перебивались, как придётся.
Деньги, взятые у немецкого офицера, растаяли быстро. Наташа с мамой ходили на Нижний рынок обменивать вещи на продукты, но вещей у них тоже было немного. Поэтому девочка вместе с Яшей приноровилась ходить по ближайшим к гетто домам в поисках чего-то ценного. Иногда попадались одежда и обувь, керосиновые лампы и инструменты. Но чаще всего поиски были впустую. Да и обмен становился всё более и более невыгодным, Роза Эдуардовна даже стала подумывать о том, чтобы записаться в категорию работающих.

Вечером одного из таких дней Наташа и Яша возвращались домой, как вдруг увидели Андрея. Он стоял, задумавшись, возле подъезда. Увидев ребят, бросился навстречу.
- Наташа! – обрадованно подбежал к ней мальчик, и, не в силах сдержаться, обнял её.
Он стоял, прижимаясь к девочке, замерев от нежности.
- Наташа, - повторял Андрей, - как же давно мы не виделись!..
 «Я тощая, я страшная, …», - огорчённо подумала она и тут же забыла про это, ощущая, как поднимается внутри неё тёплая волна благодарности. Благодарности Андрею за его любовь…
- Мы вместе, - шептал он. – Я буду беречь тебя… Я всегда буду вместе с тобой, даже когда мы далеко друг от друга…
Девочка молчала, закрыв глаза и словно физически впитывая тепло его слов. Хотелось забыть о гетто, забыть о войне, забыть обо всём на свете, трогать Андрея, ощущать ответные прикосновения, дышать одним воздухом, раствориться в любви мальчика, засыпать и просыпаться с мыслями о нём…

Мама была дома. Вся под впечатлением встречи с Андреем, Наташа подбежала её обнять.
- Девочка моя, - тихонько шепнула исхудавшая мама, обнимая Наташу в ответ, - если есть кто-то, в чьих объятиях ты можешь закрыть глаза, всё остальное неважно…
- Знаешь, - в тон ей отвечала дочь, – я встретила Андрея.
- Это счастье, - шептала мама. - Счастье быть рядом с тем, кто тебя любит…
«Знаю, - думала девочка, вдруг понимая невозможность вернуть то, что было, - теперь знаю…» Прошлая жизнь казалась ей сном, далёким и сказочно прекрасным.