На железной дороге

Под насыпью, во рву некошенном,
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на косы брошенном,
Красивая и молодая.
А.А. Блок

Издатель этой правдивой истории получил данные интереснейшие записки совершенно случайным образом. До этого они побывали в руках многих и многих людей, бережно хранивших их. Теперь настал мой черед. Но, в свою очередь, прочитав упомянутые выше мемуары, мне захотелось не только сохранить их, но и поделиться с другими, чтобы вы, мои дорогие читатели, узнали историю ещё одной жизни самого на первый взгляд заурядного человека из его собственных уст.
 
Здесь представлена одна из глав вышеупомянутых мемуаров, далеко не первая и не последняя, но одна из наиболее значимых на взгляд издателя.
 
Автор заинтересовавших меня записок умер больше века назад. Его родственников разыскать мне не удалось — скорее всего корни семейства Зареченских теряются где-то в эпоху русских революций. Так или иначе, но за неимением человека, способного предоставить законные права на имеющиеся у меня записки, их издатель, недолго думая, решил опубликовать данные мемуары.
 
Надеюсь, мои любезные читатели, записки А. К. Зареченского заинтересуют вас так же, как они смогли заинтересовать меня.

От издателя



В моей жизни было многое. И многое наложило на нее свой отпечаток. Но вроде не было ничего особенного, жил как все. Да, служил. Да, был на войне. Да, загорелась и погасла первая и неудачная любовь. Да, терпел жгучие обиды и разочарования в молодости... А у кого этого не было?
 
Но случилось в моей жизни одно событие, произошедшее в юности и закончившееся трагически, которое до сих пор, по прошествии многих лет я не могу вспоминать без слез.

Вот и теперь, когда настал черед описывать его, я стою в своем кабинете, отвернувшись к окну, и слезы непроизвольно текут у меня из глаз. Почему?.. Почему именно это событие вызывает у меня такие эмоции? Может, потому что я всегда считал себя виновным в ее смерти...
 
Ведь я пережил не мало... Ссылка, война на Кавказе, смерть лучшего друга, трагическая гибель родителей и маленькой дочки.... Да, мало ли что ещё... Но как только я вспоминаю ее пшеничные волосы, голубые проницательные глаза, прямой аристократический нос, ту нежную улыбку, яркий румянец на щеках и прелестный стан, то в горле сразу встаёт ком. Потому как сразу представляю себе ее такой, какой видел в последний раз... Такие же прекрасные, слегка волнистые пшеничные волосы, заплетённые в косы, поверх которых наброшен цветастый платок, те же широко распахнутые глаза, аристократический нос... Только губы исказились в мучительной улыбке, и лицо невероятно бледно, а прелестное тело... Онемев, стоял какое-то время на месте, а затем, дико крикнув, бросился вниз с насыпи, сам не помня себя, долго куда-то бежал.  Очнулся в поле, в голове стучало. Сколько прошло времени, сколько я пролежал ничком, уткнувшись лицом в колючую горячую траву, я не смог бы сказать… Сев, обхватил голову руками, которая готова была расколоться от событий и мыслей, проносившихся в ней. Все произошедшее запечатлелось в моей памяти с такой ясностью и четкостью, что я понял – это навсегда. Я никогда не смогу распрощаться с этим кошмаром, никогда не смогу больше с наслаждением вдохнуть этот некогда любимый запах полевых трав. Теперь он вызывает во мне только подкатывающую к горлу, душащую тошноту. Еще мое истерзанное сознание мучила одна навязчивая мысль, казалось, ее все время повторял какой-то голос: «Ты должен, просто обязан, пойти в деревню и рассказать все ее родственникам. Посмотреть им в глаза…» Это было мучительно, разрывало сердце…

Не могу вспоминать эту историю. Просто не могу. Не хватает сил. Но все же если я решил подробно описать всю свою жизнь (пока не знаю зачем, но чувствую, что именно сейчас, когда мне под шестьдесят, это совершенно необходимо), то нельзя упускать ни одной подробности, ни одной малейшей детали, чтобы человек, который потом возьмёт в руки мои мемуары, составил бы обо мне, как о личности, какое-то свое представление, и оно было бы основано на всех моих деяниях, мыслях и переживаниях, даже если когда-то я поступал очень скверно. Но ведь каждый человек имеет право на ошибку, имеет право раздражаться, злиться и иногда поступать в своих интересах, несмотря на то, какую боль он может причинить окружающим. Но поверьте, так поступают все, так поступает каждый из нас. Вы скажите: "Не вам судить, господин Зареченский. На это есть Бог." Но я ведь и не сужу, вернее, не осуждаю. Наоборот, считаю, что нельзя никогда и ни в чем обвинять человека, даже человека, поступившего отвратительно, для начала, не разобравшись в мотивах его поступка. Может быть, у него просто не было другого выхода? Может, он просто не мог поступить иначе? А, может, и поступок не так отвратителен, как кажется с первого взгляда? Или человек вообще его не совершал… А, может, все было настолько серьезно и сложно, что он просто не смог разобраться во всем произошедшем и поступил импульсивно, сваляв большого дурака?..  Действительно, таких людей можно только пожалеть, но никак уж не осуждать.

Но все это совершенно неважно. Я собирался преподнести вам очередную жизненную историю, но вместо этого занялся никому не нужными размышлениями. А все, потому что я просто боюсь снова пережить те события, снова окунаться в них. Должен предупредить, мой дорогой читатель, возможно, всё это происшествие покажется вам описано недостаточно эмоционально, и, может быть, другие жизненные истории из моих мемуаров впечатлят вас гораздо больше, но уверяю — столь сильные чувства я не переживал больше никогда жизни. 

Все это может произойти по той же самой причине — мне страшно и неприятно вспоминать эту историю именно такой, какой она была на самом деле. А также существует одна интересная закономерность, которую я установил самолично на протяжении моей долгой и яркой жизни. Она звучит приблизительно так. То, что человеку в какой-то момент доставило сильнейшие и глубочайшие эмоции, положительные ли они были или отрицательные — неважно, он никогда не сможет описать так ярко и красочно, как описывает любое самое простое и будничное событие своей жизни. Не буду вдаваться в подробности, отчего это происходит. Ведь с моей стороны я могу только предположить, но, к сожалению, ни коим образом не смогу доказать свое мнение. Не то образование получил в свое время, чтобы
красиво и в то же время доказательно мыслить.

Но что же пора приступать к самой истории.

Это случилось лет сорок назад, когда я был наивным, бойким, влюбчивый и любознательным юношей. А то время я уже претерпел одно из самых горьких разочарований молодости — неудачу в первой любви. Да, пожалуй, это было самая обычная, пошлая история — ей просто нужны были деньги, а не моя самая искренняя и чистая любовь... Когда я осознал это, то готов был убить ее, именно поэтому, видя мою злость и обиду, которые могли вывести на кривую дорожку, отец отправил меня к своему брату в имение, находившееся далеко от Петербурга, погостить на несколько месяцев. Он надеялся, что, вернувшись оттуда, моя злоба поутихнет, я перестану ненавидеть всех женщин (а в то время мое душевное состояние достигло именно этой точки) и смогу найти себе подходящую партию из множества богатых петербургских красавиц. Мой бедный добрый отец! Он и не знал тогда, как сильно ошибается! Но ведь в его намерении не было ничего плохого, но все же непроизвольно он подверг мою удручённую душу ещё большим утрате и разочарованию. Но все же в этом не было его вины.

И вот я отправился вместе со свои слугой Степаном, который был при мне с самого детства, к своему дяде. Дорогой моя жгучая ненависть, порождающая агрессию ко всему окружающему — будь то человек, животное или даже бессловесный куст или камень — сменилась тихой грустью, вернее даже сказать, скорбью по ушедшей любви, безразличием и унынием. Меня не интересовало абсолютно ничего. Степан начал было даже бояться, не захворал ли я.
 
Именно тогда произошло это.

Мы ещё не доехали до имения моего дяди, а остановились на пару недель в поместье одного давнего папиного знакомого. Степан был уже не молод и очень утомился от постоянной езды. И хотя слуга не хотел признавать этого, его болезненный вид предательски выдавал моральную и физическую усталость. Ведь именно он следил за перевозкой багажа и всякими мелкими дорожными хлопотами. И Степану эти занятия доставляли немало беспокойств и неудобств. Но ещё больше его донимал радикулит, обострившийся за время долгой поездки.

Но не один Степан устал от езды. Устал и я. Мы ехали на перекладных, иногда почтовыми каретами, а ночью останавливались на постоялых дворах.
 
О, эти ужасные постоялые дворы! Ничего худшего в своей жизни я не видывал! Они смущали меня всегда. И когда служил в полку, и когда ездил на Кавказ, и когда путешествовал по Европе. Не могу сказать, что я неженка. Нет, это определение мне никогда не подходило. Но всё моё естество всякий раз восставало против этих отвратительных мест, когда волей-неволей мне приходилось бывать там. Попробую описать всё это безобразие…

Начнем с помещений. Вам отводится маленькая комнатушка за какой-нибудь перегородкой или где-нибудь на чердаке или мансарде. Обычно там нет ничего, кроме кровати с ужасным матрасом, простыней, одеялом и подушками. Пол покрыт слоем годовой пыли. По углам живут мыши, клопы и тараканы (всегда ненавидел этих насекомых!). И за все это нужно платить деньги, а иногда деньги немалые!

Можно еще долго описывать убожество этих комнатушек, но, думаю, вы, мой дорогой читатель, поняли, что возмущает и поражает меня на постоялых дворах.
 
А теперь представьте себя на моем месте. Вы проделали долгий путь по пыльной дороге, вас не на шутку укачало, вы голодны и единственное, о чем вы только можете желать – это переменить белье и прилечь отдохнуть на мягкую постель (если вы не очень устали, также иногда появляется желание сходить в баню). Но предупрежу вас сразу – баню (даже, если она есть и стоит тут же, рядом с домом), так вот, баню вам никто не затопит. У них много отговорок – то нет дров, то свободных рук, то просто на ваше желание никто не обращает внимания. Так что с баней вам точно придется попрощаться. Но и с чистым бельем, и с мягкой постелью тоже. Когда вы увидите цвет простыни, то вам просто не захочется пачкать свежее белье. И вы уляжетесь, не раздеваясь, на кровать, и тут вас будет поджидать еще одна неприятность. Кровать ваша будет жесткой, жестче, чем земля. И вы, как и я когда-то, решите, что лучше вам передохнуть на свежем воздухе в дорожном гамаке. И, между прочим, перекусить вам тоже не удастся. Или еда окажется абсолютно несъедобной, или ее не окажется вовсе. Ну что, видите, мой любезный читатель, как все ваши лучезарные мечты и прекрасные грезы разбиваются о стену суровой реальности.

Но не только это возмущает меня. Задумывались ли вы когда-нибудь, что постоялые дворы – это рассадник бандитизма и разврата? Я об этом и подумать сначала не мог, пока не увидел все своими глазами. На постоялых дворах вас грабят среди бела дня и даже без зазрения совести. Это относится и к хозяевам, которые готовы содрать с вас небывалые суммы, и к другим постояльцам, которые тащат у вас все, что под руку попадется – будь то батистовый носовой платок или дорогая шкатулка с инкрустацией.
 
В общем, если вы хотя бы раз останавливались на постоялом дворе, то вы в большей или меньшей степени разделяете мои замечания по поводу этих заведений.

Но для непросвещённых в этом вопросе читателей также замечу, что не все постоялые дворы настолько ужасны, как я описал выше. Напротив, встречаются вполне добропорядочные заведения с радушными хозяевами, которые берут с вас достаточно приемлемую плату за мягкие постели, горячую еду и натопленные бани. Но, к моему великому сожалению, такие прелестные домики и такие добрые люди встречаются крайне редко.

Но вернемся к моей печальной истории.

Я разучился нормально спать — ночами меня мучила бессонница, а днём жутко подташнивало. Как сейчас помню, от беспрерывной монотонной качки я ужасно злился на всех. В результате мы решились на достаточно затяжную остановку в имении генерала в отставке, Михаила Александровича К, стариннейшего папиного приятеля по службе.
 
Генерал принял нас как старых знакомых, хотя последний раз он виделся с моим отцом много лет назад, когда я был совсем маленьким и моя мать еще была жива. Он много подшучивал надо мной, но шутки его были безобидные и скорее веселили меня, нежели раздражали. Михаил Александрович искренне, словно ребенок, радовался за своего приятеля, моего отца, что у него вырос такой достойный наследник, как я. Что и говорить, в те времена я действительно производил впечатление приятного достойного молодого человека. Высокий, стройный, с широкими плечами, со слегка вьющимися темными волосами, легким пушком усов, необычно-синего цвета глазами я производил сильное впечатления как на женщин, так и на мужчин. Последние иногда начинали завидовать моей красоте, доставшейся мне от покойной матери. В то время девушки влюблялись в меня с первого взгляда. А я крайне редко отвечал им взаимностью. Никогда не любил, чтобы вокруг меня вились поклонницы и воздыхательницы.
 
Помимо всего прочего я был довольно хорошо образован: знал пять языков, хорошо разбирался в точных науках и не на шутку увлекался зарубежной литературой.
 
Мой любезный читатель, все это я пишу не из-за желания похвастаться перед будущими поколениями, которые, может быть, возьмут в руки эти столь заурядные мемуары. Мне просто необходимо составить мой полный портрет, как портрет главного героя произведения, то есть меня. Так поступает каждый романист, начиная писать свой очередной роман.

В общем, Михаилу Александровичу я сразу пришелся по душе, и мы около недели прожили спокойной мирной жизнью, которая бывает только в маленьких уездных поместьях. Генерал показал мне коллекцию своего оружия, прекраснейшую библиотеку, расположенную во флигеле, конюшню, псарню. Можно сказать, что в его доме я обрёл рай на земле. Только для полного райского счастья мне не хватало любви, настоящей, чистой любви, которую я не смог найти в Петербурге. Но скоро мне, к сожалению, предоставился случай обрести успех и на этом поприще.

Рядом с имением Михаила Александровича находилась небольшая деревенька, которую отделяла от дома проложенная совсем недавно железная дорога. Рельсы были новые, блестящие и до слепоты в глазах сияли на солнце. Насыпи ещё не полностью покрылись травой, и сквозь нее были видны камни вперемежку со вскопанной землей.
 
Как раз напротив деревеньки рельсы делали крутой поворот и скрывались за небольшим перелеском так, что, когда там появлялся поезд, его нельзя было увидеть, только в ушах стоял протяжный грохочущий вой. Правда, поезда ходили редко, и можно было смело прогуливаться по железнодорожным путям. Я так и поступал. Знаете, есть какая-то особая прелесть идти между двумя параллельными блестящими линиями и видеть, как они тянутся к горизонту и скрываются где-то вдалеке, за лесом...

Впрочем, крестьяне из деревни боялись этого нового стального творения человека и старались как можно реже приближаться к железной дороге. Но если уж на их пути лежала эта «чертовщина», то они быстро перебегали ее и никогда не прогуливались по шпалам так, как это делал я.

На свою беду, я научил делать это и ее. О, она ничего не боялась! Она была настолько бесстрашна, что иногда я сам боялся этого странного бесстрашия, граничащего с безрассудством, дерзостью.

Но давайте все по порядку.
 
В одно прекрасное солнечное утро я проснулся пораньше и от нечего делать пошел к реке прогуляться и выкупаться. Над водой стоял лёгких туман, сквозь который просвечивалось ещё розовое рассветное небо. Река была гладка, спокойна, словом, безмятежна. Деревья четкими контурами отражались в ней. О, то была невообразимая красота! Я и представить тогда не мог, что в мире существует такое великолепие! Залюбовавшись сим дивным пейзажем, я стоял как вкопанный, наверное, с четверть часа. Но придя в себя, решил искупаться, и быстро скинув верхнюю одежду, приблизился к воде. Тут-то только я заметил, что я не один на этом дивном, сказочном берегу в это прохладное чудесное утро. За невысокими кустами, на совсем небольшом пляже кто-то был — раздавался лёгкий шелест ткани и шуршание песка. Я притаился за зарослями так, чтобы тому, кто был по ту сторону кустов, не было меня видно.

И я увидел создание божественной красоты!..

Это была совсем юная девушка. Она совершенно не подозревала, что за ней кто-то наблюдает. Поэтому, не стыдясь, девушка с небывалой грацией сняла холщовую рубашку, оставшись совсем нагой. Пышные пшеничные волосы легко легли ей на плечи, красиво оттеняя белоснежную кожу. Могу поклясться, ни одна красавица Петербурга и Москвы никогда не имела столь нежной, чистой и красивой кожи, как эта простая крестьянка!

Я сидел в неудобной позе и смотрел, как заворожённый, на это чудо, явившееся мне волей проведения. Но прошу вас, не подумайте, что я был настолько испорчен в двадцать лет! Голос разума, всегда спасавший меня в затруднительных ситуациях, не молчал и сейчас. Но я не слушал его, вернее, просто не хотел услышать увещеваний моей совести. Поэтому я продолжал, как зачарованный, смотреть на прекрасное создание, все больше и больше, проявляя крайнее беспокойство. Щеки мои алели, голова плыла, как в тумане... И сколько продолжалась вся эта глупая ситуация, я не могу сказать. Может, четверть часа, а, может, и несколько часов. Но для меня тогда прошла целая вечность.

Женщины осудят меня. Мужчины, наверное, поймут. Но все это я пишу неспроста, очень не хочется в глазах потомков выглядеть каким-то идеальным человеком, ведь я им, в сущности, никогда и не был.
 
Тем временем она медленно вошла в воду. Волны беззвучно расступались, образуя вокруг ее ног круги, лавандово-розового от рассветного солнца цвета. Собрав остаток своего целомудрия, я пытался отвести взгляд и незаметно уйти... Но я не смог сделать этого.
Итак, я продолжал смотреть. Сначала она плавала недалеко от берега по прозрачной и спокойной утренней воде. Затем приблизилась к тому месту, где росли прекрасные белые лилии. Сорвав несколько цветов, она поплыла обратно. Выходя на берег, одной рукой выжимая волосы, другой – держа совранные лилии, девушка пыталась разглядеть что-то на песке.  В это мгновение ее нагота смутила меня ещё более, чем прежде. Кровь с силой ударила в голову. В глазах поплыло ещё сильнее. И нужно было ей в это самое мгновение взглянуть прямо на меня...

Когда наши взгляды встретились, не знаю, кто испугался больше — она или я. Помню только, что мечтал лишь об одном — провалиться сквозь землю и оказаться за столом в своем кабинете. Такого стыда я ещё в жизни не испытывал! Не знаю, что она делала дальше, только я встал и моментально исчез. Вернее, постарался моментально исчезнуть. Поверьте мне, это было далеко до молниеносного исчезновения – нужно было собрать одежду, и я был неловок…

В общем в тот день я так и не искупался.

После полудня стыдливое воспоминание раннего утра как-то само собой позабылось, и я в прекрасном настроении духа пошел бродить по блестящим рельсам бесконечной железной дороги. Задумавшись, я долго бродил вдоль никогда непересекающихся параллельных прямых, а когда пришел в себя, понял, что оказался в деревне.  Сейчас абсолютно не могу вспомнить (а тогда это не имело никакого значения – все равно бы все произошло так, как захотела бы всемогущая рука проведения), зачем я отправился в эту проклятую деревеньку. Не помню, как, какими дорожками добрел до главной улицы, но очутился я именно там, около колодца.
   
И здесь, залившись краской, так и застыл, разинув рот. Со стороны, наверное, это выглядело неимоверно забавно. Но мне было совсем не весело, а скорее даже наоборот — жутко страшно. Снова вернулось то неприятное чувство утренней стыдливости и так же, как давеча захотелось провалиться сквозь землю.
 
Около колодца стояла моя прекрасная незнакомка, за которой я подглядывал утром. Это был слишком сильный удар для такого впечатлительного молодого человека, как я. К тому же не надо забывать, мой любезный читатель, что в то время мои нервы были крайне раздражены и в моем мозгу ещё не улеглись неприятные воспоминания от моей первой горькой влюбленности, произошедшей в Петербурге.
 
Сейчас, стоя около колодца с ведром воды в руках, она была не менее прекрасна, чем мое утреннее видение. На ней был простенький деревенский сарафан какого-то красноватого оттенка, та самая холщовая рубашка, которую она с таким оправданным бесстыдством снимала у меня на глазах. Пшеничные волосы были заплетены в две тугие косы и покрыты цветным платком. А проницательные голубые глаза смотрели прямо на меня. Казалось, они пробуравили бы две маленькие дырки у меня на лице, если бы она не отвела свой взгляд. Но отведя его, девушка снова взглянула на меня весело и задорно. «Наверное, она узнала меня», — пронеслось у меня в голове, и я покраснел ещё больше.
 
Не знаю, как долго продолжалась бы эта «немая сцена», если бы девушка первой не нарушила молчание (я был просто не в состоянии произнести ни слова). Она ещё раз взглянула на меня и, опустив глаза, сказала:

— Это я вас так испугала с утра? Простите. Я никогда не видела, чтобы кто-то купался в том месте, где вы были с утра. Несмотря на привлекательный пляж в том месте в реке сплошные ямы и коряги... — она вдруг осеклась и, посмотрев мне прямо в глаза, с запинкой добавила. — Прошу вас, не отвечайте мне ничего... Я все равно не смогу вас услышать... Я глуха...
 
Голос у нее был чистый и певучий, хотя немного низкий для столь юного и прелестного создания. И я невольно заслушался им. В то мгновение я понял, что для меня не имеет никакого значения, что она будет говорить, пусть она только говорит своим красивым и нежным голосом. И я бы бесконечно мог слушать ее. Тут совсем некстати непрошенные мысли полезли ко мне в голову, и я вспомнил, как прекрасна она была в нашу первую встречу, как прекрасна ее чистая кожа; распущенные волосы, которые волнами ниспадали по спине, ее изящная ручка, рвущая кувшинки... Она была подобна Венере на картине Боттичелли или Кабанеля.
 
Пока я размышлял подобным образом, моя прекрасная знакомая продолжала глядеть на меня взглядом полным любви и нежности.

В этот момент я совсем забыл, что она глуха, и просто спросил (хотя нет, это грубая ложь, этот простой вопрос дался мне чрезвычайно тяжело):

— Как ваше имя, сударыня?
 
В тот момент я совершенно забыл, что передо мной стоит не светская барышня, а обычная крепостная.

Увидев, что мои губы зашевелились, девушка рассеянно улыбнулась и, немного помедлив, сказала:

— Вы забыли, но я глуха... Вы хотели узнать, как меня зовут?..
 
Я убедительно кивнул. И она кротко и нежно ответила:

— Татьяна.

Какое замечательное имя! Я был в полнейшем восторге, что мое прелестное создание обладает именно этим именем. Как-то сразу мне вспомнился Александр Сергеевич с его «Евгением Онегиным», и я подумал, что такая девушка, как моя новая знакомая, поступила бы в точности так же, как и «милый идеал» великого поэта. Из-за этого сравнения, так неожиданно возникшего в моей голове, я ещё больше полюбил моего прекрасного ангела, мою Венеру.
 
А между тем Татьяна собралась уходить. Заметив это, я подошёл к девушке, взял ее руки в свои и заглянул ей прямо в глаза. И она без застенчивости посмотрела на меня своими выразительными голубыми глазами. Да, это было нескромно. Очень неприлично на людях. Я чувствовал, как проходящие мимо крестьяне бросают на нас осуждающие взгляды, слышал недоброе перешептывание. И хотя все эти слова и косые взгляды относились именно ко мне, меня в то мгновение это абсолютно не волновало. Тогда, в тот миг я и Татьяна жили в чудесном сказочном мире, мире под названием любовь. От мира реального нас окружала непроницаемая стена, самая крепкая, какую только можно представить. До нас не долетала вся эта суета бренного мира, а существовали только крепко сжатые руки и пылающие взгляды. Мы стояли в молчании, взгляды говорили красноречивее всяких слов. Тем более говорить мы не смогли бы ни коим образом. Глухота Татьяны подарила мне немоту. Она могла только говорить, я – только слушать. Не только любовь, но и общение у нас было одно на двоих. Физический недостаток первого лишал возможности говорить второго.

Не знаю, сколько мы стояли так – взявшись за руки и неотрывно глядя друг другу в глаза — она опомнилась первой. Татьяна легко высвободила свои руки из моих и тихо, совсем близко наклонившись ко мне, прошептала:

— Сегодня в десять около железной дороги.

Я признательно кивнул. А что я мог ещё делать? Мне оставалось только безмолвно внимать ее словам, произносимым по истине дивным голосом.
 
Так начиналась наша чудесная и счастливая любовь. Так начиналась одна из печальных страниц в моей жизни. Очевидно, так суждено всем живым существам на свете — платить слезами за лучшие мгновения.
 
Мы были неимоверно счастливы. Дни для нас были слишком коротки, часы пролетали стремительно, а минуты проносились просто молниеносно…

Встречались мы и днями, и ночами. Любую свободную минуту старались заполнить друг другом. Мне-то особо и заняться у Михаила Александровича было нечем. А вот Татьяна совсем другое дело — весь день в работе. Оно и понятно — крепостная всё-таки. И пашет, и сеет, и моет, и готовит… В те счастливые две недели я впервые начал задумываться о тяжёлой судьбе простого человека, крепостного крестьянина. Да, не сведи меня судьба с Татьяной, никогда бы в будущем не обходился бы я так мягко и нежно со своими крестьянами. Вот ведь как оказывается – ничего просто так не даётся нам всемогущей рукой провидения.
 
Но вернусь к моей печальной истории. Счастье наше было неописуемо и несказанно, величаво и прекрасно... Но, к сожалению, любовь наша не имела никаких перспектив. Она просто не имела будущего. У нас было две счастливых недели, четырнадцать безумно коротких дней и ночей и все... А дальше... дальше зияла пропасть...

Мы не сразу осознали это, не сразу поняли всю трагедию сложившейся ситуации, а когда поняли — было слишком поздно... Наша любовь перешла все границы и пределы, дозволяемые светским обществом, и возврата обратно уже не было.

Я очень переживал за Татьяну, но помочь ей ничем не мог. Да, мой любезный читатель, это была обычная история, которые, к несчастью, случаются так часто. Я дворянин, она крестьянка. Что тут ещё можно сказать? Я даже вольную ей дать не мог, так как барином у нее был Михаил Александрович, который, в свою очередь, чрезмерно сильно чтил свою барскую власть. И я даже не мог жить с ней, как это делал граф Шереметьев, потому что проживал я в Петербурге, а вести ее туда в высший свет было глупо, бессмысленно и невозможно. Во всяком случае, мне так казалось в то время.

Итак, между нами стояли тысячи никак и никогда непреодолимых преград, что совершенно не мешало нам любить друг друга преданно и нежно, как пишут в любовных романах.

Мы всегда встречались около железной дороги. Для нас она стала и рубежом, и чертой невозврата, и границей между нашими противоположными мирами, и местом встречи, и местом ужасной трагедии, разрушающей сердца.
 
Татьяна открыла мне другой, совсем нереальный мир, о существовании которого я мог только догадываться, но совершенно не знал раньше. Это был мир дивный и прекрасный, мир, в котором нет места словам, а существуют только священное молчание, жесты, и, конечно же, природа. Татьяна научила меня языку жестов, который был довольно легок, но при этом так красив и замысловат, что, оставаясь наедине с собой, я, ещё долго после всей это ужасной истории, вставал перед зеркалом и, глядя в него, вытворял руками все те жесты и движения, которым меня учила Татьяна. Пожалуй, она была лучшим учителем, которого я когда-либо встречал в своей жизни. Девушка не кричала и не ругалась, если у меня не получалась что-то, а мягко и нежно улыбаясь, показывала ещё раз или, беря мои руки в свои, сама делала правильные движения, а потом одаривала мои пальцы тысячами нежных поцелуев. Несмотря на то, что девушка работала с утра до вечера, руки у нее были не грубые, а нежные, и от их прикосновения становилось легко и хорошо на душе.
 
Татьяна также научила меня языку цветов. Прогуливаясь между двух блестящих полос рельсов, она собирала цветы, а я молча глядел на нее и не мог наглядеться. Потом мы шли на холм и подолгу сидели там, глядя как проезжает гудящий поезд, стуча колесами по нашей дороге. Татьяна вытаскивала по одному цветку из букета и рассказывала мне о нем все, что слышала от своих родных, а потом вплетала его в венок или в косы. Так мы могли сидеть часами. Она говорила, а я молчал. А что я ещё мог делать? Только преданно слушать и изредка делать замысловатые знаки руками.
 
Но и я смог стать учителем для Татьяны. Конечно, и сразу после того, как кончилась эта истории, и теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, что мои уроки были страшной роковой ошибкой, что они стоили жизни Татьяне, но тогда я ни о чем таком и помыслить не мог. Я научил ее гулять по железной дороге. Теперь она не боялась «этой чертовщины», как другие крестьяне. Не боялась она и страшного, гудящего, приближающегося на всех парах поезда. Не боялась она его, потому что не слышала. А с виду, как она сама наивно говорила, «не было ничего страшного, просто большая длинная повозка, да еще и без лошадей». Я совсем не думал тогда, к чему может привести эта затея. Видимо, в то время я вообще мало думал… Да, научить глухую девушку гулять по рельсам, восхищаться смелостью, играя на ее самолюбии – это чрезвычайно глупо. Но похоже, я и сегодня не особо преуспел в том, чтобы поумнеть – если я не покончил с собой тогда, то зачем же казнить себя сейчас, когда уже все давно кончено?

А обернулось все это самым трагичным образом.

Это случилось так.

Прошло уже три недели, как мы гостили у Михаила Александровича (две из них я полностью посвятил моей ненаглядной Татьяне), пора было ехать дальше, к моему дяде. Степан хотел отправиться в путь, как можно быстрее (абсолютно не помню, как он объяснял мне свою настойчивую позицию, помню только, что он очень торопился ехать). Я протестовал. После долгих споров мы отсрочили наш отъезд еще на два дня.
 
На кануне нашего отправления к Михаилу Александровичу приехали гости. Их было довольно много, человек десять – пожилые генералы, все в орденах и медалях; их жены, провинциальные дамы средних лет в старомодных платьях и шалях, безумно падкие на сплетни, и две молоденькие девушки, дочки какого-то военного в отставке в нежных, воздушных туалетах. На последних я обязательно бы обратил внимание, будь то в другое время. Но на этот раз мне было не до них. Я спешил к Татьяне. Мы договорились встретиться с ней на железной дороге ровно в полдень. Но Михаилу Александровичу обязательно хотелось, чтобы я присутствовал при гостях. В этот день, первый раз за все время моего приезда, я невероятно злился на него. Михаил Александрович прицепился ко мне с самого утра, часов с десяти. Все ходил, что-то спрашивал про светское общество в столице, про балы, пиры, театры... Я так устал от всех его расспросов, что будь бы я понаглее, я бы высказал ему все это в лицо. Но я сдержался и старался быть учтивым и вежливым.
 
Но когда в одиннадцать начали приезжать гости, и Михаил Александрович не отпускал меня, а, наоборот, ненавязчиво уговаривал сесть обедать вместе со всеми, я начал придумывать различные отговорки. У меня то разболелась голова, то появились неотложные дела, то просто необходимо было написать письмо отцу, то нужно было собрать вещи в предстоящее путешествие. Но Михаил Александрович как будто бы не обращал ни малейшего внимания на мои старания, а продолжал настаивать на своем.
 
Но необходимо объяснить, почему же эта встреча с Татьяной была так важна для меня. Во-первых, это была моя последняя встреча с ней. Нет, конечно, возвращаясь обратно, в Петербург, я мог бы ещё раз увидеться с моей прекрасной наядой и даже мог увезти ее с собой, но все это тогда казалось для меня неосуществимым. В тот момент суровая действительность давила на меня, и я, наверное, впервые в жизни со всей болью и скорбью начал понимать жестокость нашего бытия, разрушение волшебных мечтаний о стену жестокой реальности. Во-вторых, я просто должен был с ней серьезно поговорить насчёт ее будущего. Я давно собирался сделать это, но все не было подходящего случая. И вот, я так считал, случай выдался. Никто из ее родных не знал ничего о нашей связи. Вернее, нет, они наверняка догадывались, но во всяком случае, Татьяна не замечала этого. Уже сейчас с высоты прожитых лет я осознаю, что тогда поступил ужасно. Если говорить прямо, я опозорил и без того несчастное беззащитное создание, которому после расставание со мной был единственный выход — омут. Нет, конечно, не единственный, но ведь именно так из века в век во всем мире поступали и поступают многие девушки, попавшие в подобную ситуацию. Но тогда я даже не догадывался об этом. И, наконец, в-третьих, необходимо было сказать Татьяне, что уезжаю я завтра. Я всегда очень пространно говорил о своем отъезде, когда она спрашивала меня об этом. И всё-таки пора было сказать ей все напрямик. Я просто боялся ее реакции, боялся слишком сильно опечалить ее, поэтому и молчал так долго.

Ещё в тот роковой день, какое-то странное предчувствие мучило меня с самого утра. Я не мог объяснить, что со мной происходит, ведь такое ощущение я испытывал впервые. Но все же чувство чего-то грядущего, ужасного и необратимого продолжало давить на меня.

Когда мне все-таки удалось сбежать от Михаила Александровича и его сплетников (был полдень, и я уже опаздывал на свидание к Татьяне), из открытого окна до меня донёсся резкий и громкий гудок приближающегося поезда. Я не придал этому особого значения, хотя подумал, отчего поезд идёт так рано (в нашей местности поезда ходили два раза в день — часов в шесть утра и ближе к вечеру). Удивившись на столь ранний поезд (но только удивившись, не более), я схватил небольшою шкатулку с инкрустацией, изображающей причудливые цветы, которые она так любила. Именно эту безделушку для меня, а для нее целое состояние я собирался подарить Татьяне на прощание.

Когда я подошёл к месту нашей встречи, была половина первого.

...Видимо она ждала меня, ходила по шпалам, рвала полевые цветы... Улыбалась, глядя на солнце, думала о чем-то хорошем и приятном... Наверное, вспоминала наши встречи, а, может быть, думала о счастливой будущей жизни со мной, которой, к несчастью, никогда не могло быть... Наверное, она была особенно прекрасна в тот день, в день той ужасной трагедии, которая на всю жизнь потрясла мое юное и пылкое сердце...

Я мог предотвратить эту трагедию, но опоздал. Мог спасти ее жизнь, но не сумел. Мною была уготовлена для Татьяны одна судьба, но проведению было угодно распорядиться по-другому…

Еще издалека я заметил — что-то лежит под насыпью. Но не понял, что именно. Я всегда страдал слабым зрением и, может быть, в этот раз мой недостаток спас меня, а, может быть, и, наоборот, усилил неописуемую боль и страшное потрясение, свалившееся на меня мгновенно, без всякого предупреждения, без всякой подготовки…

Это была она… Она лежала под насыпью среди давно некошеной травы и… Но как ужасно было это зрелище! До сих пор мои мысли путаются, а перо бессильно опускается, будучи не в силах высказать и передать увиденное…

Отчетливо помню только одно. Стоило мне только взглянуть на нее, и я понял – это конец, конец всего, что я когда-либо любил, конец моих чувств, моих мыслей, переживаний… Да, эта потеря была куда гораздо сильнее, чем та, которую я упоминал в начале моего повествование. Увы, то было всего лишь разочарование в светском обществе, в блеске и маскараде. Здесь вопрос становился горазда серьезнее – здесь в поле, среди ярких цветов и высоких трав, летним веселым днем, около искрящихся холодным равнодушным блеском, леденящих душу полос, я впервые в жизни потерпел полный крах всех составляющих моей души. Хотите, зовите это душевной, нравственной смертью. Ведь это была именно она. Только в тот миг я понял, как много Татьяна значит для меня, как я люблю ее.
 
Ошарашенный, растерянный, как будто околдованный какой-то неведомой силой, я стоял, как истукан, и просто не мог сдвинуться с места. А она лежала в траве, такая красивая и молодая… На пшеничные локоны был наброшен ее любимый цветастый платок. Глаза остекленело смотрели в небо, и оно отражалось в них, отчего они казались еще более голубыми. Ее алые губы побледнели и искривились в мучительной улыбке боли, отчаяния и крайнего удивления. На лице застыло какое-то странное выражение отрешенности от всего земного. Казалось, передо мной в высокой траве лежит святая, великомученица, а не обычная крестьянская девчонка. Правда, об этом я задумался гораздо позже, вспоминая события того страшного дня. Поверьте, мой дорогой читатель, в то мгновение мне было не до таких возвышенных сравнений.

Лицо ее сохранилось превосходно – в первое мгновение можно было подумать, что девушка вовсе не мертва, а просто находится в неком шоковом состоянии. Но когда я взглянул на ее тело, безмолвный стон ужаса исказил мое лицо. До сих пор помню, как я приоткрыл рот, желая издать какой-то звук, но крик застыл у меня в горле. Он душил меня, разрывал мою грудь, и так и не вырвался наружу. Из глаз непроизвольно хлынули слезы. Так я больше никогда не плакал. Слезы беспрерывно текли у меня по щекам, а я даже не обращал на них внимания. Что-то раздавленное, изуродованное, все в крови, с торчащими в некоторых местах странно белыми костями, с обрывками красной и белой материи – вот то зрелище, которое предстало моим глазам. Онемев от ужаса, я стоял не в силах ни отвести взгляд, ни отвернуться, ни уйти, ни хотя бы закрыть ей глаза. Так я стоял, пока сознание происходящего мало-помалу начало возвращаться ко мне и тогда, издав странный дикий крик боли и отчаяния… Какие муки я претерпел после, я уже описал в самом начале моей истории.

Что было дальше, помню очень смутно. Какие-то люди ходили и плакали навзрыд. Другие соорудили что-то наподобие носилок и бережно переложили на них то, что осталось от моей Татьяны, и покрыли белой простыней, которая в некоторых местах тут же намокла от крови. А я тупо стоял где-то среди всего этого и неотрывно смотрел на эти темные, медленно растущие пятна, так некстати появившиеся на белой простыне.

Помню так же, что кто-то ходил мимо, задевал меня. Как кто-то говорил: «Что стоите тут, барин, шли бы вы домой...» Или что-то вроде следующего: «Шли бы вы домой, барин, уж очень вы бледны. Не дай бог случись с вами что, хлопот потом не оберешься». Но я стоически не двигался с места, незачем мне это было делать. Пожалуй, если бы я даже решил уйти, как мне советовали крестьяне, я просто не смог бы сделать ни единого шага.

Еще помню, подошла ко мне какая-то старушка и так ласково, не так, как все, сказала: «Я знаю барин, все знаю. Влюблен ты в нее был. Со всеми бывает. Знаю, как это бывает. Все знаю…» Она ласково положила мне руку на плечо и говорила что-то еще, но я уже не воспринимал ее слов. Помню, что как раз в это мгновение в глазах у меня потемнело, изображение поплыло, а в ушах зазвенело. Я хотел было поблагодарить мою добрую собеседницу, но не смог сделать этого. Колени мои задрожали и подогнулись и, видимо, я повалился на траву, но сам уже не помнил этого.

Не буду описывать, как очнулся в своей постели, как хлопотал Степан, как говорил что-то Михаил Александрович. Переживать еще раз это мне даже больнее, чем саму смерть Татьяны. Так как помимо всего окружающего меня в тот момент, я вспоминал и переживал заново с той же остротой и болью свое состояние, свои чувства и мысли, и от этого мне становилось куда гораздо хуже, чем от всего того, что я испытал ранее. Это как снежный ком – с каждым разом, когда я пропускаю эти воспоминания через себя, что-то огромное, необъятное растет, заполняет мое сознание, давит, хочет вырваться, но остается внутри – это приносит невыносимые страдания.

Уехали мы на следующий день ранним утром. До сих пор до конца не знаю, догадывались ли Степан и Михаил Александрович о всей той истории, которая произошла со мной, или нет. Но тогда знать это мне было абсолютно неважно в равной степени так же, как и теперь. Единственное, что волновало меня тогда – это то, что я не смогу присутствовать на похоронах Татьяны. С одной стороны, это, бесспорно, было к лучшему, не нужно было мне тогда так тревожить и раздражить все клеточки моей души, и так уже доведенные до предела. Но, с другой, мне так хотелось отдать последний долг моей возлюбленной, позаботиться хотя бы о ее душе, если уж я не смог уберечь ее саму.

Но так или иначе, судьба распорядилась по-своему. Я вновь трясся в экипаже по пыльной дороге, глядя на столь привычные места, успевшие за последние несколько недель стать родными для меня. Прощальным взором я ловил бесконечные цветастые поля, заросшие высокой некошеной травой, темнеющий на горизонте лес, простенькие крестьянские домики, небольшой холм, на котором мы так часто сидели с Татьяной и провожали паровозы и, наконец, две металлические полосы, искрящиеся холодным, равнодушным блеском, уходящие к горизонту, две параллельные, никогда не пересекающиеся прямые, с которыми теперь на веки была связана моя судьба, которые сотворили столь ужасную трагедию, которые навсегда наложили свою жесткую печать на всю мою жизнь.

И где-то там, среди бесконечных летних пшеничных полей, освещенных ярким солнцем, под голубыми небесами виделся мой дивный, никогда не меркнущий в памяти образ, образ простой крепостной крестьянки с распущенными пшеничными волосами, голубыми глазами и чудесной улыбкой, скрашивающей все мои печали и горести. Образ яркий, сильный, страстный, не вытесняемый ничем из моего воображения. Образ той, которой никогда не суждено было услышать мой голос. Ни одна печаль, ни одна смерть, ни одна трагедия, ни одна радость, ни страх войны, ни горечь отчаяния – ничто не смогло вытеснить тот прекрасный и дивный образ, с тех пор занимавший в моем сознание отнюдь не самое последнее место.

Так, ехал я в своем экипаже, глубоко задумавшись, а в его окошко светило яркое летнее солнце. И слезы текли по щекам ручьями из воспаленных от небесного светила глаз. А, может, солнце здесь было совсем ни при чем.

А где-то совсем рядом за деревней на высоком холме в небольшой церквушке громко, но в то же время мелодично ударили колокола. Их погребальный звон был так странен и неуместен в это солнечное утро. Он раздражал мою душу, проникал и взбудораживал даже самые окостеневшие ее уголки, множился в голове бесчисленными отголосками и нестерпимым эхом, так, что через некоторое время мне пришлось зажать уши.

Так уехал я из той деревни, не попрощавшись с моей Татьяной…

Я не смог прийти на ее могилу даже, когда мы возвращались в Петербург. По какой-то из бесчисленных причин Степан избрал другую дорогу. Я очень благодарен ему за это – не знаю, смог ли я вытерпеть эту пытка и не лишиться рассудка.

И только лет через десять я совершенно случайно проезжал по тем же местами. И так же, как много лет назад в церкви зазвонили похоронную панихиду. Абсолютно не имея представления, по ком звонят колокола, я вспомнил Татьяну. Ее нежную улыбку, изящный стан, пшеничные волосы, голубые остекленевшие глаза и мучительно искривленные прекрасные губы… Из глаз моих, как и тогда ручьями потекли теплые слезы любви и горечи…

И до сих пор я беззвучно рыдаю, в который раз перечитывая эти строки...