Патетическая соната Миколы Кулиша

К 130- летию великой русской актрисы Фаины Георгиевны Раневской, которая сыграла в спектакле камерного театра роль Зинки, ставшей её первой большой ролью.

Патетическая соната

Драма

Николай Кулиш долго вынашивал замысел написать роман о несчастной любви поэта к барышне Марине. За фон должны были править грандиозные события первой мировой войны и революции. Но реализовать замысел писателю удалось в форме пьесы.

Из воспоминаний моего романтического ныне покойного друга и поэта Илька Юги на Октябрьской годовщине в клубе ЛКСМ о своём незавидном, как сказал он, однако поучающем революционном маршруте.





— Представьте себе, друзья, — так начал он, — Во-первых, улицу старого провинциального города; во-вторых, двухэтажный особняк с табличкой: «Дом генерал-майора Пероцкого»; в-третьих, революционную весну; в-четвёртых, Пасхальную ночь.

Начало действия: я пишу. Мансарда. Квадратное окошко завешано звёздным небом. Светит керосиновая лампочка. В углу медным удавом сверкает геликон.






Рядом за деревянным простенком живёт безработная модистка Зинка. Она расчёсывает косу. У её дверей — гости.

Первый гость (читает надпись мелом на дверях). «По случаю Пасхи визитёров не принимаю». (Пауза. С досадой). Хе-хе! Оригинально!

Второй гость (ревниво, баса). Что же вы стали?

Первый гость. А куда мне теперь идти?

Второй гость. На Пасху у каждой хозяйки дверь гостям открыта.

Первый гость. Так я пойду к вашей. Ладно?



Зинка смеётся. Гости, ощерившись, расходятся. Я пишу. Подо мной в генеральской квартире звонят куранты, словно из глубины веков: мерно, грустно, элегически. А ещё ниже, на первом этаже живёт она. Так и вижу: открытое окно, парусом надлась тюль. Под ней словно плывёт освещенный угол комнаты: пианино, бюст Шевченко и цветы. Она изучает «Патетическую сонату» Бетховена. Играет в повторяющее вступление, то полное звёздного пафоса, глубокое и могучее gravе. (Тогда я ещё не знал ни названия, ни автора).


Ко мне в дверь стучит Зинка:

— Можно? (входит). Скажите, сосед, отгадайте, когда к девушке ходит вдоволь мужчин, а ей вдруг хочется бежать от них лишь к одному, что это значит?

Я. Не знаю.

Зинка. А когда все собираются разговляться, а ей хочется поститься, то вы тоже не знаете, что это значит?

Я. Тоже не знаю.

Зинка. Неужели не знаете? И не угадаете? Да ну-ка! Это такая понятная вещь. Это значит, что пришла… Думаете, любовь? Пасхальная ночь! Вот и всё. А Вам что подумалось?

Я мотаю головой.

Пришла Пасхальная ночь, а за ней в гости мадам печаль сосётся. Слушайте, сосед. Я голубое платьице, видите ли, надела девичье, косу скромно заплела, поститься начала, а Вы прям такой несчастный и одинокий, что и сегодня не разговеетесь. Может, вдвоём сходим, а?

Я (снова мотаю головой). Видите ли…

Зинка. Ха-ха! В церковь, например. А Вы что подумали?… (Подмигнула). Не бойтесь! Не надо от меня шарахаться.

Я. Я не боюсь. Видите ли, у меня нет времени. Я пишу письмо.

Зинка. Ах, пишете, Ну, простите, пишите. Я бы сама написала письмо или что-то в этом роде. Написала бы: лет двадцати трёх жизни, по рождению числа в календаре красного, с чернотою на сердце…

Ох, люди мне говорили, что когда придёт свобода, она будет как мать: не грусти, говорят, девочка, выкарабкаешься из ямы… Тогда мир будет как цветок, и тоже яркий, как солнце. Вот и свобода. Вот и пишу: милая моя, дорогая! Хоть и говорят, что я такая же, как и все, лишь за копейку, но я ещё не всё продала, осталось кое-что для милого, с которым мечтала хоть денёк провести, на мою Пасху. Свечу засветила, платьице надела голубое, девичье, а он что-то не идёт… Пишите! Спокойной ночи.

Денег одолжите — рублей семь? За квартиру, видите ли, требуют. Я отдам. Получу за свою (подмигнула) за квартирку — и отдам. Нет? Ну, пишите, пишите.



С первого этажа каменные ступени ведут в тёмный угол подвала. Двое сортируют литературу. В стороне женщина гладит белье. С потолка изредка, но методически упорно и звонко капает вода в ведро.

Пожилой (откладывая листовки). На завод Вадона. Потом — по портовым мастерским: брошюры «Когда кончится война» — раз, два, три, четыре, пять (капля: «Дзинь! — обернулся, посмотрел на потолок, на ведро и снова), семь, восемь, девять, десять (капля: «Дзинь! — нахмурился). Так у вас всегда капает с потолка?

Женщина. Третий год. Ещё когда брали на войну Аврама, мужа моего, начало. С тех пор жду и считаю. Рубашку стираю за семьдесят капель, глажу за десять. А за целый день, знаете, сколько их приходится? Четыреста тридцать два по сто. Сколько это, по-Вашему?

Пожилой. Сорок три тысячи двести.

Женщина. Я жду и считаю. Голова — как решето. Вся жизнь как решето: всё продолбали эти капли. Помню, я начал экранировать, когда вернулся от проводов. (считая капли). Одна, две. Провожая, спрашивала: ты же котляр, Аврам, на заводе стал глухой, не чувствуешь, а тебя берут. А он мне… Три. «Поэтому нас и берут, что глухи мы и слепы еще». Да и ушёл. Туман стоял, ворот было не видно. Я за ним: Аврам! Он не обернулся… Четыре… Когда тебя теперь ждать? Не обернулся. Но возле завода встал. Добежала. Именно тогда… Пять… Шло на шестую, и заревели гудки. Никогда не плакал, а то смотрю — слушает и плачет… Шесть. А скажите, какое самое большое число в мире?

Пожилой. Квадриллион, кажется.

Женщина. Квадриллион. Если бы мне кто сказал, что, когда падёт квадриллионная капля, тогда выйдет войне конец, тогда вернётся мой Аврам, я бы перечитала. Я бы каждую капельку вычислила, не пропустила! (В порыве, страстно, со слезами). Как ожерелье, я собирала и нанизывала по каплям на память. Вот так. (Встав, как на молитву, считает капли). Семь. Восемь. Девять.

Парубок. Сестра, ты снова…

Женщина. Восемь. Девять. Десять…

Парубок. Ну… (К пожилому). Что делать?

Лето (строго). Что? Несите литературу! Организовывать! Агитировать! Нам нужно зажечь весь мир своими лозунгами: мы требуем сделать из тайных договоров плач — раз, из войны немедленный мир для народов — два, из двенадцати часов работы восемь — три, у нас четыре руки — четыре, а пять пакетов — пять, что делать с пятым — шесть.

Парубок. У меня есть товарищ один. Вызвать?

Пожилой. Кто?

Парубок. Студент.

Пожилой. (гримаса). Хм…

Парубок. Но не настоящий из крестьян. Из университета на дому. Экстерн. Прибился в огород из деревни учиться. Отец где-то за пастуха. Парень немного мечтательный, но проверенный…

Пожилой. Семь! Зови!



И приходит ко мне мой первый друг, мой собрат Лука:

— Илько, привет! что ты делаешь

Я (патетически). Я пишу ей письмо!

Лука. Это сто тридцать первое?

Я. Не смейся, Лука!

Лука. Скоро порвёшь?

Я. Не смейся! Знаешь, какое настроение у меня? (Слышу снизу серьезные аккорды). Высокое, звёздное, как небо! Во-первых, (жест на геликоне), видишь эту штуку? Геликон зовётся. Когда взять forte, можно потушить лампу. Но я научусь играть так, что звёзды на небе буду гасить.

Лука (иронично). Зачем?

Я. Чтобы… Чтобы иметь работу.

Лука. Я вижу, у тебя будет работа, а как насчёт заработка?

Я. И заработок тоже. Это же геликон из оркестра, играющий летом на бульварах, осенью на свадьбах, зимой на похоронах — из оркестра гуманизма. Есть геликонисты, добивающиеся от этого удава такой, что он не просто играет, а звонит, как серебряный звон. Так: бом, бом…

Подо мной словно звонят куранты.

И я научусь! Обязательно! Третье, и это главное, я пишу к ней письмо. (Снизу я слышу, как вслед за gravе наплывает первая волна светло-ярого allegro molto e con brio). Слушай! (Читаю и фантазирую), «Возможно, что и этого порву, но пишу и буду писать, потому что верю в Петрарку и в вечную любовь. В вечную любовь. Между прочим, от золотых фигур в истории чёрные тени, от монашеской же Петраркиной золота и ясная — свечи вечной любви. Я верю и пишу. Вы сегодня играете что-то новое, я не знаю, что именно, но эта музыка, наверное, о молодом человеке, скачущем на коне по степям в поисках земли вечной любви. Там, в голубых окнах, девочка одинока: её левая бровь немного изгибается, когда она улыбается, глаза голубые. Скажите, ветры, или вы, звезды, выйдет ли девушка ему навстречу, откроет ли двери, прекрасные воротца в страну вечной любви!» (сквозь слёзы и улыбку). Ну-ка, угадай. Лука…

Лука. На то у девушек и воротца, чтобы их открывать.

Я. Да нет! Пошлю вот я это письмо или нет?

Лука. Как сто тридцать предыдущих.

Я (тогда торжественно, категорично). Сегодня. Сам унесу!

Лука. Сегодня нужно нести литературу, и ты должен помочь. Пойдем!

Я. Завтра отнесём.

Лука. Ты хочешь дело социальной революции отложить на завтра!

Я. Ни подобия! Но знай, Лука: над миром полощется в крови флаг борьбы. Зачем? Чтобы завтра замаял над нами знамя свободного труда. Но только тогда, когда над миром держит знамя вечной любви…

Лука. К черту твою вечную любовь! Сегодня нам на цеховом собрании петроградский товарищ сказал: «Должно, — говорит, — предположить поезд революции полным гоном к социализму». А ты его хочешь остановить на станции… (Передразнил). Вечная любовь!

Я (с досады и обиды, вслед ему). Только тогда, когда Петраркой станет тот, кто сегодня бьёт женщину, наступит всемирная социальная весна. А ты её к черту! Целую проблему!



Я почти следую за Лукой. Несу письмо. Да. В другой ситуации я бы его порвал, как порвал сто тридцать предыдущих. Но теперь я вынужден его уединить. И я несу. По лестнице, вниз, где живет она. Но как его передать? Иду дальше вниз. Вижу, как из подвальчика выходит пожилой рабочий, обвешанный свёртками литературы. На нём Лука.

Настя сует ему кусок кулича, пасхальные яйца. Шечет:

— Нате. В путь.

Лука. Ну вот… (К пожилому, жест на пасхальные яйца). Братья, товарищ Гамар? Религию?

Пожилой (сердито). Бери! Всё равно съедим!

Чтобы не встретиться с Лукой, я поворачиваюсь вверх. У дверей Пероцкого слышу — звонят куранты. Затем звонок электрический.

Голос Пероцкого (в экономку). Телеграмма Андре с фронта: «Получил отпуск. Первого приеду номером шестым». Через полчаса он будет. Ванна и постель, Аннет. А мне, пожалуйста, нынешние расходы. Не обижайтесь, Аннет. Я вам верил и буду верить, но когда идет революция, нужно каждую минуту писать счета. Спасибо, Аннет. (читает). «За три замка до двери одиннадцать рублей семьдесят три копейки». А за разбитую русскую корону, Аннет! Запишите. В карб революционерам. И за забастовку на моей мельнице — рабочим. «За бром». Кому? Нам или им? Не смейте покупать! Где пахнет бром, там скоро будут вонять трупы. Не смейте!.. Прибыли!.. От Ступай-Ступаненко за квартиру десять рублей пятьдесят копеек. И все? А за мезонин? За подвал? Выселить! Я не боюсь их революции. Одного только боюсь, чтобы не разжигали фундамент, на котором стояла Россия, — единства и неделимости ее. А не разваливают Ступай-Ступаненко — Россия выстоит и перестоит какую угодно революцию. Россия! Земля русская! Русь! Где это так здорово играют? Аннет, дорогая моя! Достаньте из гардероба мою униформу. Я пойду в церковь, Аннет! Помните Пасхальное утро 1933 года, Аннет, берёзку за окном и звезду? Тогда Россия пахла, Аннет, а ныне!.. Смирно! Это я на свои мысли, Аннет!.. Какой хаос! Уменьшите расходы, Аннет!.. Церемониальным маршем! Мои мысли! Повзводно!

Тихо. Наверное, пошел, потому что слышу второй голос. Сын Пероцкого — Жоржик:

— Аннет, дорогая! Ну?

Аннет. Жорж! Папа приказал снизить расходы.

Жорж. Я отдам! Слово будущего офицера, отдам!

Аннет. Жорже, поймите, денег нет.

Жорж. Честное слово, отдам! Знайте: через месяц-два нас, старший класс кадетов, направятся в прапорщики. Ух, пойду я на войну! На большевиков! Ударю, ударю сапогами, брякну, звякну острогами, посмотрю в зеркало, а там (зафантазировал) молоденький офицерик, в погончиках блестящих, черные усики…

Аннет. Мой мальчик-мечтатель!

Жорж. Мальчик?… (Умышленно грубо и всё же стаки наивно). Молоденький офицер, пять кондонов в кармане; ахм, красавицу!

Аннет (видимо, глаза большие, побледнела). Жорж!

Жорж. Еntre nous soit dit! Вы, Аннет, как Богоматерь, будете страдать, провожая вашего мальчика на войну. Расстегнёте мне китель, наденете дукатика золотого и заплачете, как когда-то покойная мамочка.

Аннет, очевидно, тронута и расстегивающаяся ридикюля.

За окном будет вечер, как монах грустный, и звезда, как лампадник. Папа позовет. Сняв с носа очки, скажет он: «Ну, Жорж, будь слуга царю искренний…» — И не говорит больше слова.

Аннет, очевидно, вынимает ассигнацию.

До вокзала рысаком. Вы со мной. Папа сзади. В салон-вагон войду я, там женщина незнакомая, молодая, прекрасная, ну как вы, Аннет. (целует). Локти у нее круглые, белые, грудь, как у вас, Аннет! Будет ночь, будет дорога и разговоры, и приключения. (Ярко целует, как женщину).

Аннет (очевидно, ужас и удовольствие). Жорж!.. Я папу позову!

Жорж (отдышавшись). Тяжело вздохнет паровоз в ту сторону, где война. Свиснет: на войну — войну-ну!.. Император — Россия — ура! Я уехал на войну!

Вихрем пробегает мимо меня. К Зинке. Стучит.

Зинка. Кто?

Жорж. Это я! Можно к тебе?

Зинка (выглянув). К тебе?

Жорж. К Вам.

Зинка. Что?

Жорж. Я пришёл… Разве ты… Разве Вы не знаете?

Зинка. Маму ищешь или, может, заблудился?

Жорж. Я пришел… Папа меня прислал! Гроши забрать! Те, что за квартиру нам. Папа сказал — выселит тебя, если не заплатишь сегодня.

Зинка (сдалась). Ну что ж… Заходи, хозяин.

Сливное на цыпочках подхожу к заветной двери. Стою. Первая волна светло-ярого аllegro molto e con brio спадает. Она играет дальше — светлое размышление бунтарского духа, вечное пение любви.

Вдруг перестает:

— А-а, мой отец: пощипаны украинские усы, седенькая челка!

Отец (торжественно читает). «Учителя рисования и чистописания, украинца запорожской крови Ивана Степановича Ступай-Ступаненко ле-то-пись».

Она (с юмором). Ой!

Отец. «Март седьмого, года на Украине 1917-го. Месяц назад ночью не спалось — думалось: ночь такая большая, как Россия, а Россия как ночь — не видно и не слышно нашей Украины. А сейчас читаю воззвание нашего Центрального совета: народ украинский, народ крестьян, рабочих, трудящегося люда… месяц прошел, а какая отмена! Благословляю революцию!»

Она. И я! (в тон). Благословляю!

Отец. «Марта двадцать седьмого. Читал, как в воскресенье в Киеве произошло большое украинское вече. Сотни, тысячи, десятки тысяч украинцев поклялись образом Шевченко не складывать рук, пока не отстроена будет свободна наша Украина. Клянусь и я!

Она. И я! Не только Шевченко, тобой, твоими усами, твоим седеньким, папа, чубом.

Отец. «Тридцатого. Приснился пресветлой памяти гетман всей Украины Иван Степанович Мазепа».

Она. И мне! Словно ехал на автомобиле, да? А за ним запорожцев — сила и все на велосипедах.

Отец. «Тридцать первого. Большевики пишут, что государственных границ вообще не нужно. Они за Интернационал. Это значит и Украина без границ? Да как им не стыдно!

Она. Ой, как им не стыдно!

Отец. Р. S. Надо разъяснить им, в чем дело и что такое Украина. (дописывает). Обязательно! (читает). «Первого. Завтра Пасха. Думаю, нужен ли теперь Украине Бог? Думаю, если и нужен, то только свой, украинский. Иначе изменит или обманет. Маринка играет целый вечер какую-нибудь прекрасную вещь. Наверное, украинский, потому что мне чувствует себя: седые рыцари-запорожцы мчатся лошадьми вечной степью за счастьем-судьбой для своей Украины». Особенно, где ты, Маринка, играешь скоро, да так (напевает): цоки-цоки-цок-цок! Тру-ту-туи (целует её). Вот заиграй!

Она играет. Снова поднимается вверх с бунтарных глубин до звездных пространств волна светло-яркого пафоса. За ней, кажется, плывет под натянутым парусом занавес освещенный угол комнаты: бюст Шевченко, цветы, она над клавиром, отец с летописью и я за дверью. Мы плывем над жизнью на корабле «Арго» в вечно прекрасные страны, каждый по своему золотому руну.

Отец. Соната?

Марина. Патетическая.

Отец. Как автора по фамилии?

Марина. Бетховен.

Отец. Неужели не украинец?

Марина. Немец.

Отец. Значит, мать была украинкой.

Марина. Папа, ты комик. Он скоро сто лет назад, как умер, и в Украине никогда не жил.

Отец. Хм… Слышал где-то нашу музыку! Украл! Соната украинская. Вот русские — целого Глинку у нас украли и говорят, что их Глинка! Да какой он Глинка, когда он Глинка! Фамилия украинская! Украинец! Ну да теперь не дадим! Не дадим, Маринка, не дадим! Ни полглинки, ни угольки! Вот пойду я сейчас по улицам, под церкви пойду, где только есть люди, агитировать и проповедовать за свободную нашу Украину. Ибо каждый теперь украинец должен, ложась, в головы класть узел мыслей об Украине, покрываться должен мыслями об Украине и вставать вместе с солнцем с заботами об Украине. Отстроим — тогда за Интернационал, Вот как, а не так, как вы пишете, товарищи большевики! Разве может быть Интернационал без Украины, без бандуры?!

Марина. Папа, ты комик. (целует его).

Отец. Иду!

Я всовываю письмо между дверью и дверью и мчусь к себе вверх. Выгляжу.

Ступай-Ступаненко (открыв дверь). О! Письмо! Это тебе, Маринка.

Марина. Без марки и штампа?

Ступай. Видимо, тот, что с неба падает украинкам, — золотой. (уходит).

Марина (одна). Не золотой, а голый. (читает, некоторые слова повторяет вслух). «…Эта музыка, вероятно, о юноше, мчащемся конем по степям, ищет страны вечного возлюбленная…» (С тёплым, юмором). Есть! Еще один комик… Ну!.. (читает). «Там, в голубых окнах, девушка, одинокая…» Хм! (Улыбается, левую бровь действительно немного ломает). «Скажите, ветры, или вы, звезды, выйдет ли девушка ему навстречу?…» (Глаза мечтательны, голубые. Пауза). Скажите, monsenieur, ветры, шепните, madame звезды, как ответить этому еще милому комику — нашему отшельнику?… (Садится. Нотный столик. Карандаш. Левая рука на клавишах. Правая по мыслям — пишет). «Девушка одинокая. Да. И ждёт. Кого! Не знаю, но уже давно ждет! Во снах, в мечтах, где-то в голубых окнах, кого-то из-за Днепра, или от трех могил, от Жёлтых Вод, или из Сечи ждала и ждет. Кого? (Касаясь клавиш). Может быть, Вас, поэт милый. Наверное, вас, если вы на коне. Да, только вас, если вы на коне и при оружии». Нет!.. Этого не напишу, потому что это уже от программы. Да будет от души. (перебирает клавиши). «Ждет вас, поэт милый. Одинокая девушка. В стране, где на дверях два ржавых замка висят, московский и польский, ждет и мечтает, что тому отдаст и душу, и тело, кто замки те сбивает…» Нет, пусть будет от души!

Марина играет. Мне кажется, еще одна минута, еще одно прикосновение руки — и волна светло-яркого пафоса достигнет неба, зазвенит о звезде, и тогда небо — звездный рояль, луна — серебряный рог заиграют вечную над землей патетическую симфонию. Мне невозможно ясно в глазах, я вижу далекие звездные просторы, я будто слышу музыку зрение, одного не вижу — как ко мне идет с письмом Марина. На лестнице обгоняет ее военный. Офицер. Осматривается. Совпадение восторженное к ней:

— Моn Dieu! Это вы, Марин? Здравствуйте! Узнаете вашего бывшего гимназического chevalier d’amour Андре? Три года не виделись! Больше! Помните, я написал вам секрет на танцоре, сам принес, сам познакомился! А как мы танцевали вальс-менуэт? А вы теперь еще лучше стали.

Марина. Вы с фронта?

Андре. Сплошь и рядом. Ужасно рад. Представьте тьму, ямы, окопы, все в глине, в грязи, даже небо — и так день за днем, луны, и сам ты будто из глины, без женщины, то есть без души, одна только темная похоть к ней, тяжелая, как чернеет живое серебро. И вот контрасты: я еду на поезде, огни и украинские звезды…

Марина. Вы сами же россиянин?

Андре. Но люблю, потому что они мои… Еду поездом, огни и звезды, вокзал, и вот я извозчиком на резиновых шинах. Черт! А тут еще колокола. И вдруг Вы, Магин, и ретерие иенарее. Я не могу больше… (расростёрши руки), Ну, Христос воскрес!

Марина (отступила).Воистину…

Андре. Ну что ж… Я поцелую Вашу тень! (целует). За этот момент, за эту встречу я рад сейчас вернут назад, на фронт и драться там за вас без отпуска целый возраст. За вас!

Марина. И за украинские звёзды?

Андре. За весь мир!

Марина. Спасибо. Но Вы перед этим загляните в свои, обмойте глину, отдохните… Это вам такой приказ.

Андре. Марине!

Марина. И посетите завтра!

Корнет, целуя её взглядом, бежит домой. Марина идёт ко мне. Задерживает продвижение. Шаг вперед, шаг назад.

Поэт, может быть, завоюет твою душу, целый мир, но ни одного километра территории, моя Жанно д'Арк… (Возвращается).

Слышу в третий раз «Патетическую». И вдруг сопровождение к allegro — стоголосая медь Пасхальных колоколов. Смотрю в окошко. Колокольни, как белые тополя. Из ближайшей плывущее пение хорное: «Христос воскрес». Кометами поднимаются ракеты, красные, голубые, зеленые. Танцует мир. Патетический концерт. И только низко над горизонтом висит бледный, пощерблённый серп луны — распятый мифический Христос.

Вернулся Ступай, тронутый, приподнятый, и челка поднялась вверх.

— Играй, Маринка, «Патетическую», — Украина воскресает! Только что сагитировал, привёк в нашу «Просвіту» аж три новых члена: учителя слободской народной школы, соседского плотника и ночного сторожа. Играй! Да! Вот так! Гех, суки ты мамы святая Русь, тыква тебе теперь в твой толстый государственный зад! Слушай, как звонит и игра Украины! Встают с могил седоусые запорожцы, садятся на коней. Цоки-цоки!.. Слышишь, мчатся? Сивоусые рыцари…

Марина (играет). Покойниками не повоюешь. Эй, если бы повстанцы! Молодые, папа!

Ступай. Мчатся по судьбе золота вечными степями Украины. Гульк — звезда. Встали над веками, сверкнули копьями. Эй!

Марина. Пушек нам и пулемётов вместо грёз, папа.

Ступай. Что?

Марина. Ничего. Ты, папа, поэт, говорю.

Ступай. Я — украинец. Постой, Мариненька, я сейчас буду с ними христосоваться. (звонит в телефон), пожалуйста, двадцать три ноля семь… Директор гимназии? С вами хочет похристосоваться украинец Иван Степанович Ступай-Ступаненко. Украина воскресла! А Вы отвечайте: «Воистину воскрес!» Ха-ха! Играй, Маринка, «Патетическую»! (звонит). Пожалуйста, семнадцать два нуля. От инфантерии генерал-майор Пероцкий.

Пероцкий возле телефона, в униформе:

— С кем имею честь?

Ступай. С Вами предпочитает похристосоваться на своей земле украинец Иван Степанович Ступай-Ступаненко. Украина воскресла, Ваше-детство!

Пероцкий (передождем, пока ему уравновешилось сердце). Отвечаю. Смирно! Равнение на единую-неделимую, хозяина украинцы!

Ступай. По-украински не так. Стройно, ваш-детство! Церемониальным маршем, на одного генерала дистанция, из Украины шагом прочь!.. Маринка, играй «Патетическую»!

Зинка, Жорж.

Зинка (читает). «Даю этот вид бывшей нашей горничной Зинаиде Масюковой на уверенность того, что я по поручению моего папы, генерала Пероцкого, получил от неё семь рублей воротника и по поручению же папиного заплатил эти деньги за первый мой визит к ней и семь дополнительно за папу, что не заплатил ей за первый визит свой еще года 1931, тоже на Пасху. Воспитанник енского кадетского корпуса Жорж Пероцкий». Да. Теперь ты, Жорж, ходи домой.

Жорж (на коленях). Ну, порви… Прошу Вас, порвите. Ну, хоть не показывайте. Не покажете? Нет?

Зинка (выводит его, закрывает дверь. Одна). Ой, Боже, как тяжело. (Берёт гитару, играет и молится). «Ой, Боженька, Боже» Почему не поможешь? Или, может, бесплатно помочь не хочешь? Или, может, и ты, Боже, уже хочешь того же?» Да приходи!

В подвальчике, как статуя, Настя. Окаменела — в дверь лезет безногий солдат с георгиевским крестом:

— Узнаёшь ли, Настя, мужа?… Здравствуй! Вишь, укоротили меня немножко, сделали ниже всех. Ну ничего! Пойду к своим на завод, может быть, поднимут. Кажется, сказал «пойду» — полезу! Второй же месяц, как лезу. К тебе. Чего же стала, Настя! Принимай у объятия героя, половину мужа твоего! (долез до середины подвальчика и заплакал).

День. Солнечно, сверкает геликон. Я бессонный и неутомимый шагаю по комнатке. Подо мной всё те же часы периодически бьют. Марина играет ту же «Патетическую сонату», но сегодня уже не звёздное grave, я слышу и не светло-яркое allegro molto brio, а солнечно-цветочное adagio cantabile. Ну, и мне, конечно же, видится: безграничная степь, над ней плывёт на корабле «Арго» она, конечно, левую бровь немножко ломает, глаза голубые, на веслах цветы и роса. И вот вторично приходит ко мне мой неромантический друг Лука:

— Доехал?

Я вроде бы не понимаю. Молчу.

(язвительно). К её воротам? Ой, молчу! Ну, письмо, конечно, ты порвал?

Я (патетически). Отнёс Лука! Ей-бо, отнёс!..

Лука (пораженный). Ну и что? Как?

Я. Отгадай: какая это дорога, по которой мир идёт тысячелетие и не знает усталости?

Лука (поняв безнадёжность моего любовного положения, решительно). Дорога революции!

Я. Дорогая любовь, Лука! Отгадай: без какой дороги мир давно бы уже евнухом стариком бродил по пустыне жизни?

Лука. Без дороги революции, как ты сейчас евнухом здесь ходишь. Слушай, Илька! Сегодня манифестация в одиннадцать. Организаторы все те, кто революцию оборота на оперетку или литургию, а классовую борьбу на парады и целование, сказал нам петроградский товарищ. И я говорю. К ним присоединятся, наверное, и ваши украинцы, — в рушничках уже, посватались! Большевики организуют контрдемонстрацию. Понимаешь? Наши заводские ребята все большевики. Мне поручили раздавать литературу на нашей улице и агитировать против войны, за восьмичасовой рабочий день, за подписку «Правды». Пойдём, а? На улицу!.. Поможешь раздавать литературу. А то и так. Просто. Чтобы нашего брата было больше.

Я. Я пойду… но я немного погодя.

Лука. Почему?

Я… Я… я сейчас иду к ней. Не веришь? Я уже давно бы ушел, да стерегли меня, не пускали. Луко, две дикие звери: застенчивость и волковатость. А сегодня, всю ночь выходя, я наконец их устал, проклятых, и усыпился. Спят. И я уйду! Теперь! Я уже и первые слова наготовил о нашем свидании: «Вы не удивите, что я непрошеный, — скажу, — непрошенно зашли ко мне вы в сердце!» Нет, не так. Скажу просто: «Здравствуйте!» И не так: «Дома?» — «Дома…» Нет: «Я не спросив, вошел, это привилегия старцев и влюбленных».

Лука. Нет, ты уж лучше так: «Дома?» — «Дома». Тогда ты: «Простите, но у меня не все дома, и я пришел, чтобы вы увидели идиота с иконкой вечной любви, с девичьим передником вместо красного флага. Да если бы идиота! — Негодяй! Предателя!» Вот!.. И знай, Илька, в последний раз к тебе пришел я, в последний раз и говорю просто; стихи мы с тобой писали, арифметики научили меня, географии, книги читали, дружили, но если ты сразу не выйдешь на улицу, то есть на дорогу революции, то я тебе не товарищ и ты мне не товарищ. Раз! Два! Три! (Ушёл).

Я (вслед ему). Ведь сам ты чувствуешь. Луко, что легче, наверное, совершить три революции сразу, чем, скажем, открыться девушке впервые, что любишь… А, Лука? Так смотри, я ухожу!

И я действительно ухожу. По лестнице вниз. Снова одно течение несёт меня к двери, второе — относит и гонит вниз.



Неуслышанный разговор.

Марина (переиграв). Будет!

Андре. Маринон! Еще и еще!

Марина. Неужели вам нравится?

Андре (ревниво). «Неужели и вам»! А еще кому?

Марина. Угадайте.

Андре. Ну конечно, кому же. Ему!

Марина. Угадали. Сегодня даже ночью разбудил:

У Андре глаза «вылезли на лоб».

«Сыиграй, дочка, „Патетическую“, а что что-то не спится».

Андре. И я бы вас разбудил, если бы было позволено.

Марина. Ему все какие-то запорожские рыцари из этой музыки бредутся в голову, вечные степи, Украина, а скажите, что вам?

Андре. Мне?… Угадайте!

Марина. Россия?

Андре. Честь отдаю, но нет.

Марина. Революция?

Андре. Поздравляю, но нет.

Марина. Ну не Украина ведь?

Андре. Украинские звёзды, колокола и лестницы. Я ухожу. Вдруг встреча. Я целую чью-то тень. Тень красоты! Шедевр! Мне хочется взять её на руки и нести, нести…

Марина. Вы сказали — приветствуете революцию? За что?

Андре. Нам нужнее теперь будёновка, а не шапка Мономаха.

Марина. А угадайте, что мне кажется от музыки?

Андре. Пап?

Марина. Что-то странное и непонятное. Привидение, сон, реальность, все вместе. Будто темная и дикая страна и такая же угнетенная, что забыла даже о своем вчера и не знает, что будет с ней завтра. Сон. Два ржавых замка висят, печати с орлами — белым, двуглавым. Заперто прошлое, замкнуто будущее. В этой стране девушка одинока. Мечтает и ждет. И знаете кого?

Андре. Кого?

Марина. Рыцаря, любящего украинские звёзды.

Андре. Да?

Марина. Изо дня в день, ночь в ночь, чтобы замки те сбил и дверь открыл…

Андре. Девушке?

Марина. Девушке и стране. (Сорвала несколько аккордов с фортепиано. Поднесла их в ладонях, словно цветы). Мои любви это — сон, может, мечта — девушка встречает рыцаря. Так (притворяется любовью девушка, встреча). «Любимый мой, давно желанный, милый!.. — И поведёт, как гетман, в свою горницу. Скажет:

— Ой, звоните, софийские колокола, чтобы люди не слышали, как я милую целую…»

Андре. Маrіnе! Скажите! Это только мечта, есть ли к этому практический путь, реальная программа?

Марина. Это только мечта, музыкальное привидение причудливой девушки. Впрочем, вместо треугольной шляпы может быть гетманская булава? Тогда это приложение. В Украине. Вы заранее формируете отряды свободного казачества, я организацию. Это практический путь. Что-то странное и непонятное — правда?

Андре. Пусть девушка ждёт рыцаря!

Марина. Да?

Андре. Рыцарь будет! Он уже на пороге.

Открыв тихо дверь, я:

— Простите!.. Я не спросив, вошёл, — это привилегия старцев и влюбленных…

Я вижу корнетову спину. Он на коленях, целует подол её платья. «Рыцарь пришёл. Он просит посвящения. Маrіпоп! Милая!» — слышу я и, незаметный, ухожу.



Я возвращаюсь к себе на чердак. Мне невероятно тяжело. Я не узнаю вещей. Все изменилось, померкло, посерело. Даже солнце на небе уже не солнце, а какой-то оранжевый пластырь на ране. Везде воспаление и боли.

Шепчу:

— Ну что ж… Ещё мальчиком когда-то гнался ты за мечтами верхом на палочке и с разгона, помнишь, босой ногой на разбитое острое стекло — к кости, к сердцу? помнишь? Ну вот! теперь с разгона с мечтательной лошади… Какая свалка кругом! Неужели весь мир только мусорник, а мечты — испари его!.. Да, Лука, все дороги в мире — это только орбиты: какой бы ни пошел, все равно вернешься туда, откуда вышел, — в яму. Разница лишь в том, что когда рождаешься — выпадаешь из ямы; умираешь, то попадаешь в яму. Вот и всё. Зачем же идти! Куда идти? Кружить по орбите?… (Подхожу к окошку). Броситься вниз, что ли?… (Смотрю).



III



Представьте себе, друзья, улицу старого губернского города, солнечный угол дома, облако над златоглавым собором, далёкую «Марсельезу». Сидит чистильщик (чистой). Поёт:



В субботу и в воскресенье,

Сказать бы то и дело,

По улице гуляли

В штиблетах господа-с.

А как пришла свобода,

Уже улица не та-с:

Нет, нет работушки

С субботы и до субботушки,

к-к-с.

Подходит второй.

Садится:

— Браво! Бис! Вы поёте, прямо как (горящая) в лучшей опере.

Первый. А ты билет купил, что сел на это место? Марш!

Второй. Вы не подумайте, что здесь вам действительно опера, а вы билет.

Первый. Это моё место.

Второй. Теперь свобода слова, совести и места.

Первый. Пишут: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», — а ты что!

Второй. Как пришел соединяться, ну!

Первый (запел и забарабанил щетками).

Ой, чист, чист, чист

Штиблеты, как солнце…

Второй (ещё громче).

А я и солнце почистю вам,

Не то что штиблеты…

Первый. Так ты действительно конкуренцию пришёл делать? Марш, говорю!

Второй. Ша! Вот где конкурент… (Показывает на Аврама).

Подползает Аврам с ящиком и щётками.

Второй. Остроумная есть военная поговорка: где два дерутся, третий не лезь. Правду ли я говорю, гражданин солдат?

Аврам. Я уже после боя — вот и лезу.

Второй. Вы лезете туда, где всей работы не больше, чем самому себе почистить ботинки.

Аврам. Эй, если бы у меня была такая работа, то я бы сюда никогда не прилез!



Я вижу, как люднеет улица, становится громче, приближается «Марсельеза». За ней словно плывет вверху облачко собора. На балкон выходят старый Пероцкий. Ниже на крыльце Марина и Андре.

Марина. Посмотрите, какой день! Такой девушка закажет у Бога день, когда получится встречать рыцаря (остановив движение Андре к себе). Тс-с-с!.. Смотрите, отец вон — вышел агитировать. Давайте послушаем! Нацепил желто-голубой цветок — вот комик!

Первый (навстречу Ступаю).

Ой, чист, чист, чист,

Вакса, как свобода!

Второй

Солнце, видите ли, блестит, как

Это моя работа!..

Ступай (выставив ногу первому). Пожалуйста!.. Да! Постойте! Вы кто?

Первый. Как кто? Чистая.

Собирается толпа.

Ступай. Да нет! Какой нации?

Первый. Российского государства, конечно-с!

Пероцкий (с балкона). Браво!

Ступай (сняв ногу, ко второму). Вы какой?

Второй. А вам какой нужно?

Ступай (к Авраму). А вы?… (Узнав). А-а! Сосед снизу! Оврам-котляр! Свой! Украинец! Пожалуйста!.. (Выставляет ботинки).

Марина (на крыльце к Андре). Ну, не комик?

Андре. Это пример нам!.. Хвалю!

Второй (до первого). Вы видели такого малахольного?

Первый. Что он хочет?

Второй. Он хочет, чтобы ему уже нация черевики чистила.

Ступай. Мы, Ступай-Ступаненко, хотим, чтобы нация наша чужих сапог не чистила! Пора! Свободными стать пора! Должны сесть на коне и мчаться по нашим казацким степям вместе с орлами и ветрами!.. (Ему даже послышался тот топот в сопровождении патетического allegro molto e con brio). Цоки-цоки, цок-цок!

Марина. Браво, папа! Браво!

Андре. Браво!

Аврам. Вы, может, и сядете, да нас куда посадите?

Ступай. Кого вас?

Аврам. Ну, меня вот… безногого пролетария украинского? (Показал на чистил). Их вот…

Зинька (вышла из толпы пьяненькая). А меня?… Опять, наверное, за подседельную, за перышко, а?… (К толпе). Говорили, когда придет свобода, она — как мама: не печалься, мол, девка, — выскочишь из ямы. Будет мир тогда, как цвет, еще и милый, как солнышко. Вот я и зову: дорогой мой, милый!..

Голос из толпы. Кто?

Зинка. Да кто отзовется!..

Смех.

Хотя, говорят, я такая, что и за пятака, но не все еще продала, оставила кое-что для миломго, что придёт как думалось, ко мне хоть на денёк — на мою Пасху.

Смех и голос. Обозвется миллион!

Зинка. Вас миллион, а его нет. Свечу засветила, платьице надела голубое, девичье, а он что-то не идёт. Пойду, подумала, к соседу, он тоже безталан. Пришла к соседу, а он письмо пишет. Так пойду я на улицу, крикну, кричу: милый, дорогой! Дорогой мой, милый!

Пероцкий (с балкона). Вот вам, господа, свобода слова! И вообще свобода! Суть свободы! Символ! (Идёт с балкона).

Лука. Да! Это суть буржуазной свободы! Символ! Человек кричит… (К толпе). Товарищи!

Андре (перебивает). Граждане!

Ступай (придя в себя и себе). Братья украинцы!

Я вижу, как в толпе бушует три течения. Каждый хочет стать ближе к своему оратору.

Андре устраивают овацию. Поэтому он начинает первый:

— Кто не видел, кто не знает нашу страну вчера? Страна наша…

Ступай. Украина!

Лука. Трудящийся люд, пролетариат!..

Андре. Вся Россия — это неподвижный был, удручающий монумент: трон, к его лестнице — ступень рабства и на ступенях мы, рабы, рабом был ворот золотой, сенатор, камергер в палатах…

Лука. Ложь, товарищи! Рабами мы жили и жием — рабочие, солдаты и русские, и другие!

Ступай. Нищих нет рабов в мире, как мы, братцы украинцы!

Андре. Рабом, конечно, был мужик и украинцы. Граждане! Страну рабства и неволи…

Ступай. Украину!

Андре. Край бессознательности и прозы…

Лука. Крестов и виселиц…

Андре. Не мог я видеть сам сквозь слезы (патетично.) А сейчас?

Патетическая пауза и где-то обычный, деловой голос чистителей:

— Почистить надо, гражданин!

Андре. А ныне, видим мы, далеко нам пахнет свободная дорога. Горит звезда свободы. Сеют горизонты. Да! Нам нужно сесть на коней! И помчаться на запад и на восток. Чтобы несла нашу страну уже не тройка, а миллион медных коней, чтобы, как молнии, блестели золотые булавы, чтобы прахом распадались перед нами всякие Дарданеллы, и не только расступались все народы и государства, но чтобы упали нам в ноге даже ветры и поклонились горизонты.!

Аплодисменты. Возгласы «слава» и говор.

Барышня (восторженная к матросу). Матросик! Теперь вы пробьете Дарданеллы, да?

Матрос (выбитый глаз, рябой, голос, как испорченный клапан гармонии). Ваши, барышня, хоть и сейчас, а турецкие — пусть они вон (на Андре) пробивают.

Дама (затрясла воинственное пером). Мы на нашем собрании, мы, слабые женщины, отвергли предложение большевиков о прекращении войны. Мы сказали: мы воюем не с войском германского народа, а с войском Вильгельмовым. Вперед! На фронт!

Матрос (дает дорогу. Ручкой). Пожалуйста!

Поднимается голос Луки. Немного останавливается:

— Горит звезда свободы и светит пока кому? У окна буржуазии, потому что в наших подвалах и окон нет. Дальше скажу: если буржуазия хочет сесть на коне, значит это что? Что все пути ко всем в мире Дарданелл будут покрыты нашим трупом. На их сияющих горизонтах ждут нас кресты и кладбище. Ветры упадут им в ноге — это значит что? Это значит, что нас они будут качать на виселицах. Товарищи! Выходите на интернациональные дороги, засыпайте между собой ямы, окопы, братайся! А все фронты, скажу я вам, возвращайся на буржуазию! Еще скажу: вместо золотой пусть молнией бьет на нашей Украине булава рабочей диктатуры!

Матрос. А буржуазию, котелку и юнкерню в трюм земли! На дно свободы!

Андре. Наш девиз — свобода, равенство и братство!

Барышня (ей Аврам в это время чистит ботинок). Свобода! Равенство! Братство! (От восхищения затопала ножкой).

Аврам (откинув вдруг коробку). Десять лет я делал на заводе, три воевал. За это, видите ли, дали мне крестик. Теперь дают свободу — свободу лезть с крестиком ко гробу. Свобода? Я без хлеба. Равенство? Я ниже всех, без ног! Братство? Я чистю ваши ноги!.. Дак вам ваш крестик, верните мне мои ноги! (Срывает и бросает георг. креста).

Лука. Наш девиз: вся власть Советам! Мировая революция! Социализм.

На крыше дома Жоржик с флагом. Без фуражки. Восторженный кричит:

— Мой девиз — Россия! Императоры Ура-а-а-а!.. (стреляет вниз).

Я вижу, как пошатнулся Лука.

Я (кричу). Лука!

И изо всех сил бегу вниз. Выбежав, я вижу, как толпа подалась врассыпную. Улица пустеет. Посредине ранен в руку Лука. Зинка перевязывает рану. Аврам. Дальше матрос. Он на кого ссорится:

— Подождите, подождите! Придёт на вас судьба!



IV



Представьте себе, друзья, ту же улицу и город, опоздавший в Октябрь. Вдалеке пушечный бедер. Ветер. Ночь. Я на тайном карауле у тайного повстанческого пункта, притаившегося в Авраме в подвале.



В подвале заперто окошко. Светит плошку. Капает вода. Гамар пишет. Вел в шапке. Возле его посланец тоже в шапке, напряженно ждет. В углу на полку Аврам, у его тенью Настя.



Гамар. Ревштабовые… (Подумав, рвет написанное). Нет, ты лучше перескажи. Дислокация: партизаны на станции, настроение будто большевистское, наше. Белые по эту сторону залегли. Под боком у меня их резерв — пулеметы, пехоты сот три. Злой. Вешают. Молебен производят.



Нас будет так: по три, по пять квартир. Человек из семидесяти рабочих. Наши все готовы. Оружия малого На ружье три патрона, зато настроение стоит стом. Энтузиазм! Однако, думаю, что, не сговорившись с партизанами, начинать восстание опасно. На сговоры я послал Луку. Жду его. Когда же не вернется, договорились, к востоку месяца сами начнем. И все. Точка.

Настя. Кажется, кто идёт…

Аврам (по паузе). Ветер!

Гамар (думая о своеё). Что?

Аврам. Ветер!

Гамар взглянул на часы.

Настя. Семьсот пятая, упала, когда ушел. Шестая. Седьмое, восьмое…

Аврам. Цс-с…

Посланник уходит.

Тем временем наверху.

Марина (пишет). «Штаб. Перецкому. Андре!..» (Рвёт написанное). Нет, ты лучше (отцу) так перескажи.

Ступай. Может, по телефону?

Марина. Комик! Таких вещей в телефоне не говорят. Перескажи, что комитет…

Ступай. Какой это комитет, Маринка?

Марина. Он знает… Сейчас помощь не может оказать. Но он удается, и сделает это немедленно, в сельские отделы. Перескажи: еще день — и помощь будет. Ну, еще что? Что подвалы беспокойные, это он знает. Но перескажи: возможно восстание рабочих — надо беречься с тыла. Перескажи, папа! А главное: беги, мой милый, и узнай все: как на фронте, что в штабе, какое настроение?… Ну, и всё. (целует отца).

Ступай. Снова беги! Я уже не знаю, украинец ли я запорожской крови, или я просто конь. И ничего не знаю. Какой-нибудь комитет. Кош должен быть, рада! — у них комитет… Да разве так воевали когда-то запорожцы!.. (Бежит).



Я подаю сигнал своим — «опасность». Прячусь за примурок. По улице проходит вражеский патруль. Двое курят из рукава — краснеют усики, мелькает кокарда.

Один спотыкается:

— Ч-чёрт!.. (Вполголоса). Зарыли, а ноги от колен торчат.

Второй. Вам жаль, что ли? Большевистские же!

Первый. Не жалко, будут мешать бежать!

Третий (видимо, пьян, остановившись перед закопанным). Безобразно! Оригинально! Мой антипод! Он головой туда, я сюда. Когда у нас день, у него ночь и наоборот. Да здравствует география, и ну-ка мочится на него!..



Иногда мне слышится, что где-то играют. Ах, это, наверное, по напряжению галлюцинирует мое ухо. А если не ухо, то это ветер в проводах. Иначе и быть не может. Ведь кто другой решится играть в такую ночь. Только ветер. Да еще, может, пьяная Зинька на гитаре — целый день гуляла с офицерами и сейчас. А что, если не ветер, не Зинка, а кто-то другой? Например — она. Вот ее уголки, например. Окно увешано ковром. Горит, должно быть, свеча. Глухо, как в каюте. Глухая где-то канонада. Она беспокойна. Прислушивается. Тихо ходит. Ещё тише пробует играть (фрагменты из патетического adagiо). Да. Она играет. Пусть же плывет ее лодка, музыки полон, среди этой тревожной, ветром взбудораженной, ветром распаханной, чёрной ночи!



Мне удивительно: я на страже, а вокруг музыка. Где-то мигнул желтоватой полоской свет.

Марина открывает кромку ковра в окне, мелькнуло светло-голубым. Его потушило ветром и музыкой из «Патетической».

Уходит и играет grave.

За аккордами басал беспокойный топот, тиканье копыт. Кто-то крестит огонь. Темной степью конь бежит. Ах, так ямку, конем в страну вечной любви! За черным горизонтом у голубого окна ждет она. Он выглядит.

Марина снова открывает окно. Смотрит. Идет по лестнице вниз. Навстречу выходит. Протянула мне руки — левую бровь немножко ломает, глаза улыбаются.

Марина смотрит на меня сонно.

Нас повествует музыка с adagiо. Мелодия как серебряный серпантин. При этом я слышу ветер, вижу ночь. «Солнце не любит! так земли своей, как я люблю вас», — хочу сказать я Марине — не могу. Она будто отходит, отплывает. Серпантин рвется и угасший летит по ветру. Она как будто на лодке. Вижу, мачта, играет парус, струнами напряглись шкот и брасс, вместо adagiо снова слышу grave.

Марина встаёт под парус.

«Это „Арго“?» — спрашиваю я.

«Это старая казацкая лодка, запорожская», — говорит она.

«На казачьих лодках парусов не было», — вспоминаю я.

«А разве это парус?»

Я всматриваюсь и вижу флаг — он желто-голубой. Отплываем. Навстречу нам Лука. Он, согнувшись, несет плечи красного флага. Флаг почему-то круглый, как луна. Я вспоминаю, что я бросил стражу, что я предатель. Меня охватывает стыд, беспокойство, тревога.

«Лука!» — кричу я.

«Цс-с-с», — ссорится Лука.

И действительно — это пригнувшись, перебегает с той стороны улицы Лука. Над горизонтом луна. Он густо-красный и от ветра беспокоен. Он действительно похож на флаг.

Я (движение к Луке). Ну?

Лука (задыхается). Луна!.. Скорее!.. Юмор?

Я. Здесь!

На ступенях нас встречает Гамар.

Лука (воспален). Проскочил за кладбищем, где овраг (ко мне). Помнишь — гуляли весной, где ты стихи учил меня писать. Ху-х!.. Кадеты не заметили, а повстанцы чуть не убили — думали, шпион. Наконец-то их атаман. Ху-х!.. Проверил, расспросил, сколько у нас сил и кто. Говорю — рабочие, не хватает оружия, обо всем, обо всем сказал, ху-х!.. Пересказали так: как только сойдет луна, чтобы мы ударили, тогда и они пойдут в атаку, а мы чтобы ударили в тыл, обязательно, ху-х!.. Это не от страха, потому что бежал я что есть силы, потому что луна уже восходит (ко мне), еще и ветер, ой же ветер, ху-х!

Гамар. (возвышенно). Наш мися во. И ветер наш! Подождите немножко — будет наш весь мир. Пусть ставят виселицы, кресты…

Настя (прислушиваясь). Поют «Отче наш»…

Гамар. Пусть молебны, поют «Отче наш», — мир, друзья, будет наш! Из виселиц мы сделаем арки. Кресты вместе с капитализмом пронесем и похороним на старых кладбищах на заре социализма. А сами двинемся вперед!.. (Ко мне). Вам в ревштабе! Скажите, что начинаем (надвигая потуже шапку). Наш будет мир!.. Перескажите привет (К Луке). А тебе во время боя показывать дорогу партизанам. Ну!.. (Заколебался, прощаться ли).

Настя. Может, следовало бы сесть.

Аврам. Мне бы хорошо было встать. Ну что ж!.. Передайте привет от меня всем нашим, заводским. Всему пролетариату! (порывная, сквозь слёзы). Да уважайте, братцы, ноги! Ноги! (Очнувшись). Впрочем (улыбается), чтобы у мужчины обе головы цели были, а о ногах… (Заметил, что у Луки разлезлись ботинки. К Насте). Достань ему мои сапоги, Настя! Пусть хотя бы они пойдут атакой на настоящего врага.

Настя (зашла за печку и сбросила, чтобы никто не видел. Вынесла Луке).

Лука (берёт). В пути перезируюсь.

Мы молча выходим по ступеням. В дверях встречает вас ветер. Над горизонтом луна. Перед тем, как разойтись, мы с Лукой романтично жмем друг другу руки.

Я (патетически). Мир, Лука, будет наш!

Лука. Обязательно! (Когда я ушел, он к себе). Вот только брать сапоги или нет?… Лужи по дороге, да ведь и Настя без сапог… Да еще и с убитого снимут. Ну их (на сапоги. ставит под дверью и бежит).

Настя (по паузе). Ушли. Или до утра вернуться, Аврам?

Аврам молчит. Капля — день!

(по привычке, машинально). Одна. Две. Три…

Возвращается Ступай. У закопанного он останавливается, качает головой и бежит к себе.

Марина (навстречу отцу. Неспокойно). Пересказал?

Ступай. Да.

Марина. Ну, как там? Что?

Ступай. Луна сходит.

Марина. Боже! Он мне о месяце…

Ступай. А ветер, Маринка, ветер! Слышишь?

Марина (иронически). Южный или какой?

Ступай. Северный!

Марина. Жаль! Теперь нам нужен западный. Звезды светят?

Ступай (почувствовав иронию). Прямо с фронта ветер! От партизан! (чуть ли не с восторгом). Говорят, что среди них немало украинцев. (Заметив у Марины искреннюю к этому скорби). Все там сливает украинцы, говорят!..

Марина. А сами они знают, что они украинцы?

Ступай. Гм… (После паузы). Когда между этими совсем мало украинцев. В штабе ни одного украинского слова. Да и народ против. И из пяти повешенных, узнал, — четыре украинца. Зарытый тоже — по матери украинец. Между прочим, уже один сапог снят. А об Украине ни слова. Пусть уж лучше красный! А, Маринка?

Марина. Хоть иго и красным станет, а игом не перестанет.

Ступай вздохнул.

Ты кроме месяца еще кого видел?

Ступай. Видел.

Марина. А кроме ветра что-нибудь еще слышал?

Ступай. Слышал.

Марина. Ну?

Ступай (После паузы). Похоже, что не устоят. Берутся уже убегать.

Марина. Да? (Взволнованная. Звонит). Штаб? Попросите, пожалуйста, корнета Пероцкого!

Вдруг гаснет электричество.

Пероцкий (возле телефона).

Аннет держит свечу.

Штаб? Корнета Пероцкого!.. Андрюша, ты? Чего погасло электричество? Кроме этого, Жоржик скрылся из дома. Наверное, на фронт. Попросил Аннет нацепить дукатика, что с Божией Матерью, понимаешь? И карабина взял. Бога ради, найди и нагони домой! Бога ради!.. Как на фронте? Я не волнуюсь, но… мне приснился сон: как Россия — голое поле, снег, посреди ночи и Христос в войлоках. Приходит Ступай и садится на печь. Ты понимаешь, до чего наглость дошла! (волнуется). Безобразие! Ты слышишь, Андрюша? Андрей! Андре!

Пушечный выстрел, Аннет роняет свечу.

Пероцкий в темноте. Штаб! Штаб!.. Телефон оторван.

Аннет открывает окно. Бьет красный месяц. Красный отсвет в свече.

Пероцкий (громко). Закройте окно!

Настя (это до выстрела). Десятые. Одиннадцатая. Двенадцатая.

Выстрел.

Аврам (громко). Последняя!.. Открывай дверь!

Настя. Кому?

Аврам (возбуждено). Кому? Социальной революции!

Ступай (хочет обнажить окна). Выйду навстречу им!

Марина. Тебя убьют.

Ступай. У меня есть оружие.

Марина. Какую?

Ступай. Украинское слово.

Марина. Каждое слово убеждает тогда, когда за ним звенит оружие!

Ступай. Выйду навстречу и скажу, напомню святые и социальные слова: обнимите, братья мои, малейшего брата!

Марина. Кому? Большевикам? Бандитам? Видовые, что ревет от крови и крушит наши лучшие идеи? (Закрывает окно).

По улице убегают белые, кучки и поодиночке. Кто-то снова спотыкается о ноги закопанного. Ругается. И все же улица пугает пустотой. Ни огонька в окнах, ни голоса. Где-то далеко стрельба. Луна. Ветер.

От тени к тени, огибаясь, перебегают три партизана, один — матрос, другой — в лохматой шапке, с красным бантом, третий в полушубке. Увидев ноги закопанного, подходят и рассматривают.

Матрос (слепой на глаз, голос, как из испорченного клапана гармонии). По ногам видно, что жертвой пал он в борьбе роковой. (после паузы). Ну раз убил уже — закопай, хочешь откровенно — не закапывай. Но ведь человек не окурок, чтобы его втыкать так в землю! Не могу смотреть на такую цивилизацию! Мировая досада скребет! (смотрит на дом). А если так, то предлагаю сделать из этого дома гроб! Кто «за» — следуй за мной!

Идут, держа наготове ружья.

Из подвальчика лезет Аврам. Повстанцы отступили. Одноглазый матрос спрашивает Аврама, в голосе хмурый юмор:

— Так не твои ноги, братец?

Аврам. Мои ушли в землю. Империализма загнала.

Одноглазый. Ну, а этих, видно, что буржуазия?

Аврам. Да.

Одноглазый. Выходит, что между ними разницы нет.

Аврам (подлезает к ногам, осматривается сапога). На один только номерок… (Никнет головой и так застывает).

Одноглазый (по паузе затряс ружьем). Пощады не давать. И всю буржуазию в трюме земли!

Идут втроём по лестнице.

Подходят к двери Ступаев. Одноглазый пробует — не заперты. Открывает настежь:

— Собирайся насмерть.

Марина (спокойно). А папа собрался встречать вас.

Одноглазый (осматривается). Какой такой… папа?

Ступай. Украинец.

Одноглазый. Это по рожденью. А в душе кто?

Ступай. Украинец…

Марина (спокойно). Душой учитель.

Одноглазый (мрачный получается. К лохматой шапке). Интеллигенция. Дверь была не заперта. Крикни по цепи, чтоб не занимали!

Шапка (во весь голос, чтобы услышали на лестнице и на улице). Перескажи там по цепи — интеллигенции покоя не занимай!



Идут по лестнице выше. Одноглазый читает на дверях Пероцких медную табличку. Читает тихо, по слогам. Вдруг к Шапке и Полушубке:

— Стой! Замри!.. (Шёпотом). Генерал-майор Пероцкий. Генеральный враг, братишки, а! (припадает ухом к двери). По дыханию слышно — двое. (тихо стучит).

Анет (одними губами). Не ходите, Мат!

Пероцкий (тихо). А может, это Жоржик? Может, Андре?… (Слышно прислушивается. Закрывает часики на руке у Аннет). Кто?

Одноглазый. Доля!

Шапка (не выдержал, во весь голос). Доля-кокетка! Открывай!

Одноглазый цикает на него.

Аннет. Теперь! Вот ключа найду… (Губами к Пероцкому). Бежим!

Пероцкий. Куда?

Аннет. В Россию.

Пероцкий. В Россию из России… Значит, России нет! (Идёт за Аннет в затыльную дверь).

Немного погодя партизаны выбивают дверь.

Одноглазый. Неужели, братишки, от Судьи сбежал? (обыскивает квартиру).

Квартира Ступаев.

Ступай. Нет, я, пожалуй, буду за социализм.

Марина (не понимая). То есть?

Ступай. По крайней мере, по-украински обратился: «Собирайся на смерть», а не «Готовься к смерти». Матрос! А генерал Пероцкий скорее сам себе смерть причинит, чем произнесёт слово украинское. Нет, лучший сообщник тот, кто язык наш понимает и по-украински говорит.

Марина. Лучший подельник тот, у кого оружие по-украински говорит.

Ступай. Одним словом, я за социализм!

Марина. Милый ты мой комик!

Ступай. За социализм, за ветры, пусть и северные, лишь бы они выдули, лишь бы вывеяли из наших казацких степей…

Марина. Ну, кого, к примеру?

Ступай. Пероцких, например! Сам буду дуть, ветровые помогать, вот так. (дует ртом).



Пероцкий на пороге:

— Простите, но меня ищут повстанцы. Я убегаю. Можно?

Ступай (сердито). Бегите! Давно пора!

Пероцкий. К вам.

Ступай. Ко мне?

Где-то ударилась дверь. Звякнуло ружьем.

Голос Одноглазого. Неужели же сбежал? Генеральный ваш враг? Ищи! На небо лезь, под землю — ищи!

Голос Шапчин. Поставь на всех дверях до самого моря сторожа!

Пероцкий. От смерти, от судьбы можно?

Ступай (поколебавшись). Пожалуйста.

Марина (Пероцкому). Где Андре?

Пероцкий. Не знаю! Все пропало!

Марина собирается уходить. Напивается простеньким платком. Смотрит в зеркало.



У входа в дом Пероцкого становится сторожа. Разлагают костер. Двое поднимают Андре. Он без шапки.

Конвой. Здесь товарищ Доля?

Сторожа. Здесь. А что?

Конвой. Даже пардона привели.

Сторожа. Прибейте к стене!

Конвой. Говорит, что убежал от белых и секрет.

Сторожа (осмотрев Андре). Смотри, гражданин, потому что Судьбы не обманешь!

Андре ведут.

Стучат в дверь Ступаев. Выходит Марина.

Конвой. Здесь где-то Доля… Командующий!

Марина. Он там, наверху. В квартире генерала. Да вот я вас докажу! (и ведёт). Командующий ищет генерала. Генерал скрылся. А вы не знаете, товарищи, товарища Юги?

Конвой. Нет! Такого ничего не слышали.

Марина. Как же! Он тоже при большевиках. Жаль! Ну да я его разыщу и пришлю к вам.

Я подхожу к страже:

— Может, подскажете, где командир переднего партизанского отряда…

Сторожа молча и подозрительно осматривает меня.

Где можно найти Долю?

Сторожа. Очень любопытный. Ты кто?

Я. Я посланник от ревштаба, от Гамара. (Показываю пакетика).

Мне указывают вверх.

Упоминаю стражу. Иду по лестнице. Вдруг слышу:

— Простите!

Осматриваюсь — она. Около. Даже отступаю — так близко. Слышу, как в крови взрывается музыка (из «Патетической»), качают зарева-аккорды. Стихло. Голубеют глаза.

Она. Где бы с цветами навстречу, а я, видите ли, с просьбой. Можно?

Я вслушиваюсь в её голос. Молчу.

Положить на ваш триумфальный путь? Моя просьба?

Я уже глупо молчу.

Вас не остановить. Обойдёте да пойдёте, растоптав — тоже пройдёте.

Я. А как мне поднять?

Она. Отнесите поэту, написавшему мне письмо. Он ещё жив?

Я. Жив?

Она. Скажите, и мчится конем по степям? Дороги у ветров спрашивает? О девушке не забыл?

Я. Не забыл и не забуду. Но он нёсся на палочке. Жил мечтами. Жил в прошлом. Теперь он хочет жить днем грядущим. Пересаживается на коня.

Она. На какого?

Я. На какого?… На огнеупорного. В революции их много.

Она. Перескажите, что его ждала и ждёт у украинского колодца одинокая украинская девушка. Он свернет к ней хоть на час с дороги? Приедет?

Я. Да!

Она. Передайте, что девушка одинока ждет, но не одна. С ней смотрится старая родная мамочка. Выглядит сынов своих из солдат на вороных, на казацких конях.

Я. Эти кони уже в музее.

Она (вспыхнула). Эти наши кони у кого-нибудь на припоне! Прикованы! За чужим замком! Ржут! Дороги просят!.. Неужели не слышите? Неужели, скажите, вам чужда самая родная и святая идея национального освобождения?

Я. Я «за», но…

Она. Без «но»! Неужели для вас истлела святая корогва Богдана, Дорошенко, Мазепы, Калныша и Гонты?

Пауза.

Мимо нас проходят двое. Один хвастается:

— Я за Интернационал, Микеша! И чтоб ты знал, за все языки! Ибо все языки хочу знать и уже немного знаю.

Микеша. Ну-ка?

Первый. Что? Гранд-отель это тебе что? Ориенбанк, скажи? Аргарный? А национализация?… Прескурант, это тебе что? Костюм? Бомонд? А реквизицея? Пролетарьят, это ты знаешь — класс, ну а нацея?

Микеша. Это будет нация.

Первый. Ну, нация — это, правда, нация. А панацея тогда что? Прогресс? Или, скажем, антракт?

Микеша. Разве что?

Первый. Что?… Крути революцию без антракта, вот что!

Она. Скажите, Вы тоже за этот Интернационал?

Я. Да. Я за эту идею. А Вы?

Она. Я?… Не против. Но я знаю, что только идеи победят, кто с ними выйдет на эшафот и смерти в глаза скажет. А ваши эти?

Я (тихо). Выйдут!

Она. Подонки и потолоч эта? Удар, поражение — и они пойдут врассыпную, идею бросят на дорогу вместе с грязной своей солдатской кепкой и сами же растопчут!.. Вот другое дело убивать безоружных, делать эшафот в каждом доме, — на это у них нет антракта.

Я. Однако живых в землю не закапывают, отжитых и мёртвых.

Она. Однако простите, я не об этом собиралась вам сказать. Ах, не об этом! Нет, нет!.. Не о политике, о совсем другом. О чём-то большем, человеческом, тёплом и простом. Мы все на свет из датских окна выглядели и мечтали, что он будет нам такой ясный и тёплый, как Божий день, так прост и понятен, как наш детский букварь. Над трупиком замёрзшей птички плакали, а теперь? Через человеческие трупы переступая, кто холоднее, трупы или мы не знаем, не чувствуем Любви… Где ты, любовь, кудр делась в мире? Пасхальная гостья или просто мечта?… (После паузы) Скажите, поэт до сих пор верит в Петрарку и в вечную любовь?

Я. Да. Как в свою мечту. А Вы?

Она. Я?… Я за девушку скажу. Она в поэта верила и верит, и перескажите, что хранит ему свою любовь.

Я (конечно, музыка, аккорды к небесам, и звезды, и голубые звезды). Боже! Это такая просьба! Это радость! За всю жизнь!

Она. Ах, это не просьба! Она не радостна! Она так тяжела — для меня, для вас!.. Нам нужно освободить Пероцкого Андре!

Темно. Тихо. Отшатываюсь. Молчу.

Я это знаю. Трудно. Но поймите, что на ваш путь упадет этот труп. И по моему к вам. Ни я, ни вы этого, конечно, не хотели, чтобы он пришел и встал между нами. Но так вышло. Здесь правила программы. Теперь Доля. И я не могу, я не могу, чтобы он еще лег между нами трупом. Он должен отойти от нас живым. Неужели вы можете?

Я. Что?

Она. Переступить через труп ко мне?

Я (хрипло). Я попробую…

Она. Что?

Я. Спасти этот труп.

Я иду к Пероцким. Дверь настежь. Свежо текут из коридора и улицы струи ветра, рвут и крутят пламенем трех свечей (одна на подоконнике). Вижу спины, шапки, красные ленты, ружья и дым. Судят Андре. Он без фуражки. Лицо спокойно-бледное и вместе кричит немым смертным криком.

Одноглазый. Как зовут?

Андре. Андрей.

Одноглазый. По фамилии?

Андре. Энен.

Одноглазый. Офицерский чин?

Андре. Прапорщик запаса.

Одноглазый. Спрашивай дальше, ребята, потому что слышу, что лжёт. Не могу!

Шапка. Зачем пошел в кадеты?

Андре. Мобилизовали.

Шапка. И я не могу!

Кожушок. Шинеля своя, дали ли?

Андре (взвешивая ответ). Дали.

Кожушок. А сапоги?

Андре. И сапоги.

Кожушок. Разве такие дают казенные? Не могу и я — так лжет.

Микешин друг. Пардон! Где же девал погоны?

Андре. Без погон ходил.

Микешин друг. Глупо такая конспирацея. Если бы ты был в погонах, то, может, и поверили бы, что ты прапорщик. А без них какая тебе вера? А может, ты и капитан в душе или высший ранг контрреволюционный, А что, ребята, должны с ним делать, так говори на совесть!.,

Одноглазый. Я скажу! (К Андре), Так говоришь — Андрей? Прапорщик запаса? Силой мобилизовали? Говоришь, что сбежал? Да! А почему ты не пришел, как писались приказы от мамочки нашей революции, а к матери так прибежал? Почему, например, Ваня Маха не пошёл на приказ контрреволюции, а когда поймали, то бедняжка сказал:

«Мерьте меня высшей меркой и кладите в гроб, а я не пойду!» И его уложили! Не могу дальше говорить. В сердце шторм и слезы. Кто хочет ещё сказать, говори!

Шапка. я скажуу!

Одноглазый. Говори!

Шапка. Предлагаю поставить его под ту же мерку, под которую они Ваню Маху поставили, под самую высокую!

Микеша (к Андре). Покажи руки! (посмотрев). Без музыки. Присоединяюсь.

Кожушок (ощупав сукно на шинели). Присоединяюсь.

Микешин друг. А я за то, чтоб демобилизовать. (выждав эффекта). Шинель снять, сапоги сбросить, ему же припечатать красную печать без антракта. (Наводит ружье).

Повстанцы расступаются.

Одноглазый. Еще не тронь! Это Судьба играет с этим человеком, то есть голосую: кто за смерть ему? (считает). Кто за жизнь? Ни одного!

Андре. Погодите! Товарищи! Я пошел к ним, чтобы причинять вред.

Весь суд. Го-го-го! Ну просто Макс Линдер.

Андре. Меня послали к ним.

Доля. От кого?

Андре колеблется.

Шапка. От Бога?

Андре. От одной тайной группы революционеров.

Доля. От какой? Кто может удостоверить?

Андре снова заколебался.

Я (выступаю вперед). Я могу засвидетельствовать… Я свидетельствую, что он был мобилизован и послан от нас в штаб к кадетам. Он должен был нам сообщать, какие у них планы, сколько оружия и т. д.

Судьба. От кого от вас было послано?

Я. От местного тайного ревштаба.

Судьба. А ты кто?

Я подаю ему пакетик.

(читает). «Товарищ Судьба… Посылаю к вам для связи товарища Югу. Рабочие отряды, выбив врага с позиций, гонят его и сейчас вышли на линию… Гамар». (К своим). Пустите!

Я и Андре выходим в коридор. У дверей Марины я обращаюсь к нему.

— Пожалуйста, зайдите сюда!

Андре входит. Его встречает Марина:

— Отпустили?

Андре. Это спасение — чудо! Нет! Страшусь прошлого, рублю саблей прежнюю и начинаю новую жизнь. Новая жизнь!

Марина. Тс-с-с… (Иронично). Не так громко начинайте.

Немая встреча Андре с отцом.

Я иду по лестнице вниз. Мне становится холодно. У костра останавливаюсь. Сторожа греется. Протягиваю руки и я.

Один. Верите, удивительно. Такова революция и бой, а блохи без внимания.

Второй. Ночь — вот и грызут.

Третий. Петухи поют.

Первый (мнительно). Это в огороде?

Третий. Слышите?

Я прислушиваюсь. Действительно, где-то за стеной слышно утреннее legato охриплого петуха. Зловещее legato, тройное. Мне упоминается евангельский миф об апостоле Петре, когда он изменил и трижды отказался от Христа. Я содрогаюсь и ухожу.

Бежит без шапки Жоржик. С разгона наскочил на сторожа.

Сторожа. Стой!

Жорж замирает. Он как статуя ужаса.

Ты куда?

Жоржик. Т-туда.

Сторожа. Ты кто?

Жоржик. Я?… Жоржик я!

Сторожа. Ты здесь живёшь?

Жоржик. Нет! Ей-богу, нет!.. Здесь моя сестра живёт!

Сторожа. А сестра кто?

Жоржик. Она?… Зинка! Живёт там на чердаке.

Сторожа. Кто она?

Жоржик. Она проститутка!

Он идёт по лестнице. Один из стражи следует за ним к самой Зинкиной двери.

Жоржик (стучит) Зина!

Зинка. Кто? (Открывает дверь).

Жоржик. Это я! Жоржик! (входит).

Зинька. Опять папа прислал? Прочь!

Жоржик. Нет, я сам! На минуточку! Я только на минуточку! Ху-х! Вот был напоролся, Зинько! На полк сторожа! С трудом отврался. Но я их не испугался, ей-богу. Не веришь? Я сегодня убил одного. И ты знаешь, Зинько, как это вышло? Совершенно не так, как я думал, однако я не испугался, ей-богу! Он выбежал из-за угла и прямо на меня, у меня выстрелил карабин. Я смотрю — луна подскочила, а она упала. У вас нет шоколада? Хоть немного. Между прочим, с конфеты Регоде вывеска сорвана. Ветро. А потом ветер стих, — это как из карабина выстрелило. Что вы на меня так смотрите?

Зинка. Что ты прибежал? Прятаться?

Жоржик. Я? Нет! Пхе! Стану я прятаться! Ты только, Зинка, не говори, что я здесь. Впрочем, я сказал, что ты моя сестра.

Зинка. У вас таких сестер не бывает.

Жоржик. Да это же я не всерьез сказал, а так. Хотя, знаете, у меня сестры еще никогда не было. Ху, вот снова луна выскочила, как там. Кстати, крови я не видел. Как-то удивительно все это получилось и неприятно. Будь это живая мамочка. Я помолюсь Богу. Можно?

Зинка. Помолись.

Жоржик. Боже и ты, мамочка! Сделайте теперь так, чтобы Зинька на меня не высказалась. (Порывисто возвращается}. Ты не скажешь?

Стук в дверь.

Дорогая, не надо! Я прошу! Умоляю! (Садится на колени перед Зинкой). Я уж не буду воевать! Ей-богу! Страшно и очень плохо.

Зинка. Ас крыши будешь стрелять?

Жоржик. Ну, это совсем другое дело.

Зинка идёт открывать. Жоржик, уцепился за платье.

Вы — Богородица! Вы теперь мне как мама! Не надо!

(поражена словом «мамочка»). Ну еще скажи это слово!

Жоржик. Мамочка.

Зинка. «Мамочка!» Дитятко мой! Не плачь. Хочешь, я сиськи дам? Нет!.. Не выйдет из меня мамочка! (Злобно) Цыц! (Открывает дверь}.

Судьба (молча осмотрел всю комнату, даже в окошко посмотрел). Сейчас вижу, где я.

Зинка. А где?

Судьба. Говорят, веешься с буржуазным классом?

Зинка. А что мне твой пролетарский даст? Будет спускать штаны, как и тот.

Судьба. Не в штанах здесь дело.

Зинка. Зачем же пришел?

Судьба. Видела ноги? Выдала? Нашего брата уткнули в землю, как окурок какой-то! И вот на — поймал генерала, а он сбежал. Генеральный враг скрылся. (Садится и досадует).

Зинка (дает Жоржику плитку шоколада). Ты просил шоколада?

Судьба. Главное же — от Судьбы сбежал.

Зинка. На, бери сына!

Одноглазый (движение, осмотрелся). Молод ещё. Где отец твой?

Жоржик. Не знаю.

Одноглазый. А отец знает, где ты?

Жоржик. Не знает.

Одноглазый. Тоже скажу вам — опрос еще и поведение! А мне забота: придумай теперь дисциплинарное наказание… (Задумывается).

Отдельно каждый. Ступай и Пероцкий ходят по комнатке. С двери второй комнаты упала тень. Марина сидит. Тень Андре беспокойно ходит. Ходят сливы на цыпочках.

Ступай и старый Пероцкий медленно сближаются. Шёпот:

— Вот что наделала ваша австрийская идея какой-нибудь автономной Украины.

— Это следствие вашей единственной!

— Самостоятельной!..

— Нераздельной!

Сошлись. Вот-вот сцеплятся. Но где-то лязг оружия (то Судьба ведет Жоржика), и они с пальцами на губах: «Цс-с-с» — расходятся. Снова сходятся и снова расходятся.

Тогда Пероцкий бессильно подходит к окну, обнажает ковер и вдруг, словно раненный холодной вспышкой лунных сабель, глухо кричит:

— Жоржика куда-то повёл… Судьба!.. Боже мой! Андре!.. Ну?… Тогда я побегу!.. (Бежит по лестнице вниз, машинально командует). На месте!.. Стой!..

Андре подходит к окну и вдруг заслоняет ладонью глаза. Уходит. Подходит Марина. Смотрит. К Андре:

— Рубайте саблей прежнее. На этот раз вас зарубят, как прежнее. Вас и нас. Ошибка была, что вы на Украине совершали «русское движение», её нужно исправить!

Андре. Что там? За окном?

Марина. Большевистская революция. Надо поправить! Немедленно поезжайте на окрестные хутора. Там люди есть оружие. Я сейчас напишу письмо…

Андре. Что с ними?

Марина. С ними? (Взглянув в окно, становится как вкопанный. Стоит как статуя, что в страшном напряжении ждет смертельного удара).

Остыл

Андре. Ждут на залп.

(Наконец-то Марина вздрогнула). Ружьё к ноге! Повёл дальше… (Пишет). «Маршрут: Черноярские хутора — братьям Закрутенко, Бугаевка — Дмитрию Копице. По поручению комитета золотой булавы посылаю корнета Пероцкого…»

Андре. Давайте бросим эту булаву, Марин! Бросим все действительно на хутор где-то вдвоём, в зелёный уют…

Марина (пишет). «…корнета Пероцкого. Помогите немедленно собрать повстанческие отряды, оружие и конно…»

Андре. Не все ли это моя любовная ошибка?

Марина (дописывает). «Член комитета Чайка». (К Андре). Лозунг: «Люлька зажжена». Всё. Идите!



V



Ещё представьте, друзья мои: полная улица цвета акаций. Не просмотришь. На крыльце у Пероцких флаг ревком паруском красным повис. Солнце. Штиль. Настя вышивает золотом флаг.

Рядом поёт Зинка:

На берегу сидит девица,

Она шелками шьёт платок.

К ним сбегает Лука:

— Ну, как ваш флаг?

Настя. Посмотри! (разворачивает).

Лука. Да он уже готов?

Настя. Ещё немного. Через час кончу.

Лука (любуется, читает). «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Серп и молот, как излитые. «УэСэСэР» — Украинская Социалистическая Советская Республика. (восторженно). А? Завоевали! Получилось! Вышиваем… (Пошел в танец).

Гоп чуки-чуки-чуки,

Посмотрите, буржуйчики!

Посмотри, весь мир, и имей в виду, что всего тебя выстроим такими республиками. Жаль, нет Илька теперь, чтобы тоже посмотрел, как под «Пролетариями всех стран, соединяйтесь!» выходит «УеСеРеР»! А то он тоже путался между какой-то любовью и мечтой. (Зинке). Ну, как вам живется, товарищ Зина?

Зинка. Дали бы вы мне какую-нибудь работу.

Лука. Дадим! Теперь работа будет. Так и не было при первом этапе революции, когда шли бои и разрушения! А вот за второго будет! Например, теперь: когда строится новая жизнь, я думаю, что и о любви можно будет подумать.». Ибо любовь — это не развлечение и не мечта, как это у Ильки, а тоже функция, вот! (Показал рукой, аж мышцы выпятились). Функция!.. (вдруг рука разгибается). Постойте! Сейчас заседание ревкома, и мне нужно доложить о новом распределении функций в моих подсекциях… Так сказать, что флаг через час будет?… Я забегу, и тогда уже что?… Через час я буду. (Бежит).

Зинка. Подождите на минуточку!.. Вы сказали, что у Ильки любовь — как мечта. Какая это мечта?

Лука. Только и того, что играет на пианино, а он сделал из нее мечту.

Зинка. Так это играющая? Вы ее видели вблизи когда?

Лука. Нет! Я еще забегу! (Бежит).

Зинка. Надо будет посмотреть на эту мечту.

На берегу сидит девица…

Марина припала к окну. Ступай втихаря от неё гадает на Евангелии.

Марина (взволнованно). На минутку, папа! Сюда! К окну! По ту сторону прошел мужчина, кажется, с трубкой. Ты постой и посмотри, не вернется ли он? А я побегу к окну в столовую. Там лучше видно… (Убежала).

Ступай (постояв немного у окна, отошёл). Выдумала играть в Ната Пинкертона… Ну, а я погожу ещё раз, теперь уже в последний раз. На Евангелие. Нет! Когда уже в последний раз, то на «Кобзаре». Что будет, то будет. В последний раз, Иван! (Достав «Кобзаря», вынимает все ленты-закладки, голубые все и желтые. Кладет книгу на стол. Тогда торжественный и суровый, кладет на книгу три пальца. Спрашивает). Будет или не будет Украина?

Марина (выскочила из двери). Ты смотришь, отец?

Ступай. Смотрю! (по паузе, сам себе). Первый столбик, тридцать третья строчка. (Разворачивает книгу, отыскивает место). «Не вернутся запорожцы, не встанут гетманы, не покроют Украину красные жупаны…» (Горько качая головой). Цоки-цоки, цок-цок. Неужели ошибся? Неужели действительно трюхи-трюхи — бегут старики из казачьей степи, за горизонт на безвозврат заходят? Склонили копья, как кресты? Нет! Еще раз — и теперь в последний раз! Второй столбик, седьмая строчка.

Марина. Смотри, папа! Кажется, он?

Ступай. А не мешай мне, Маринка! (разворачивает и вычитывает). «Сгинешь, сгинешь, Украина, не станет и знака на земле…» (Мистический ужас). Так в третий раз — и теперь уже в последний раз. Будет или не будет?

Марина (с порога второй комнаты. Возбуждённо). Будет!

Ступай (сердится). Не шути!

Марина. Будет, мой седенький гадальщик!

Ступай. А ты что — в Пифию обернулась, что ли?

Марина. Если хочешь, то да. Старые авторы пересказывают, что сначала Пифия — это была прекрасная молодая девушка. Она предвещала в церкви на камне Омфалос, что значит центр земли. На воротах была надпись: «Познай себя». И я сейчас буду прорицать. Омфалос! Украинцу, познай самого себя! Будет! (Её действительно охватывает какой-то необычный подъём. К отцу). Подойди к окну и стань! Только так стань, чтобы с улицы было незаметно.

Ступай. Зачем это все?

Марина (притворяясь Пифией). Первое, что ты увидишь, скажет тебе — будет или не будет… По ту сторону, смотри, стоит у тумбы мужчина.

Ступай (с юмором). Ну и выбрала!

Марина. Смотри!.. (Играет что есть силы несколько аккордов из «Патетической»).

Ступай. Зажег трубку и ушёл. Шляпа на затылок надвинула — какое пренебрежение! И это такой герой романа?

Марина. Это от героя! Наш лозунг; «Люлька зажжена!» Трубку контрвосстания. Сегодня! (Бурно играет несколько фрагментов из «Патетической». ) Цоки-цоки, цок-цок. Слышишь, папа? Мои усы, слышите? Синий чуб?.. Омфалос!» (Аж закружилась). вихрем к небу!) под флагом вот!.. (Вынесла спрятанный флаг. Развернула в руках).

Ступай (восторженный от флага). Когда ты вышила?

Стук в дверь.

Марина (складывает флаг. спокойно). Можно!

Зинка с флагом:

— Простите! Нет ли у вас иногда такой заполочи? Не хватило немного — на последнюю букву. (разворачивает флаг). Если есть, то помогите, ссудите или дайте! (осматривает Марину).

Ступай. Гм… Написано по-украински. (читает). «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Серп и молоток. «УССР». Что такое «УССР»?

Зинка. Украинская Социалистическая Советская Республика. Это, говорят, наш новый государственный герб…

Ступай. Гм… Кому знамя?

Зинка. Ревкому. Через час надо закончить.

Ступай (снова читает). Гм… Безо всякой ошибки. (Ещё раз прочел, посмотрел на Марину).

Марина. Нет.

Зинка (осматривает Марину). Я думала, у вас глаза синие, даже они голубые! Вам, наверное, жёлтый к лицу?

Марина. А у вас, я думала, карие, что они чего-то красные!

Зинка. Третью ночь не сплю, вот и покраснели. Третья ночь, как вышиваю. А может, это от флага, от красного, как и у вас от голубого. (Получается).

Ступай (после паузы). А может быть?

Марина. Что?

Ступай. Такая вышивка у нас?

Марина. Ты комик, папа. Поехал бы ты на хутор, чем здесь путаться. (Идёт во вторую комнату).

На лестнице я (иду в ревком). Мимо меня проходит 3-я. Из двери выходит Марина. На мгновение мы останавливаемся, скидываемся глазами и расходимся.

Зинка. Мечта? Я думала какая? А она в панталонах и в юбке, как и всякая. Добрый день, сосед!

Я (не понимая Зинкино изречение). Добрый день!

Ступай один:

— И это знамя (на Маринин), и то же знамя Я уже думаю, не предложить ли такое: на желто-голубом: «Да здравствует советская», пусть уже будет и социалистическая, лишь бы только украинская республика. Или так: на красном две стёжечки вшить: желтую и голубую… (Думает).

Представьте и ревком в квартире Пероцких. В зале словно бивуак: люди в шинелях, с ружьями и без, какой-то красногвардеец спит. Здесь же очередь просителей. На лестнице постоянное движение разнообразных людей. Принимает очередной член ревкома Гамар. Он возле телефона.

Возле него я и Лука записываем директивы.

Позади него на лестнице рабочий проводит телефон. За простенком возле коммутатора на табурете Аврам.

Гамар (в телефон). Теперь! Иду! (К Луке). Что-то странно. Меня немедленно вызывает Слободской ревком. Чего не говорит. Какое-то срочное дело. По телефону, говорит, нельзя. Ты веди прием за меня, а я уеду… (На ходу, собираясь). Волревкому директивную телеграмму: «Первое — это как можно больше посеять пшеницу». (широким движением). Степь!

Лука. Семена?

Голос Аврама. Коммутатор ревкома…

Гамар. По хуторам в ямах. (ковырнул рукой и выбежал).

Голос из дверей. Скажите, пожалуйста, где здесь большевистское движение помещается?

Аврам (кому-то в телефон). Здесь. Вы в каком деле?

Голоса (думая, что это к ним, т.к. еж подносят тон). Да в какой же!.. Ходим по земле, а сами без земли.

Голос Аврама. Соединяю!

Лука (голосом вплоть до двери). Выходите вперед, кто там без земли. (Ко мне) Напиши: «Второе — организовать бедноту. Кулакам сказать, что их дома и дворы на ямах долго не устоят. Третье…» (К рабочему) Попашь! Не там-то и не так. Криво ведёшь провод! (Ко мне). «Третье: по ту сторону Днепра есть залежи торфа…» Кто там храпит?

Голоса. Товарищ, слышишь? Революцию проспишь.

Лука (уже на столе). Товарищи! Ревком — это что? Ревком — это не спальня и даже не станция, где можно кузнять. Ревком — это паровоз, помни! И когда мы…

Новые голоса из дверей. Товарищ Лука! Вытряхнули оружие: семь ружей и три нагана. Куда их?

Лука. В военкомат!

Голос. Ковры, белье откопали…

Лука. В соцзап!

Голос. Десять штук корсетов.

Лука. Закопайте! (Ко мне). Тебе нужно школы осмотреть. Цель — ремонт… (На рабочего). Да не так, попашь! Вот дай-ка я! (Вылезает на стремянку, привычно и аккуратно заканчивает проводку).

Коммутатор. Что?… Какая кавалерия? Так вы спите и по вам прыгают блохи…

Лука (слезает. Ко мне). «Второе — это букварей украинских напечатать. С букваря начнем». (Что-то себе записывает). Кто там за землёй? (Записывает. Ко мне). Да еще об учителях… (к дверям). Подходите. (Записывает и одновременно смотрит на часы).

Аврам (совершенно иным голосом). В нашивках?… Минутку!..

Лука (ко мне). «Надо собрать сведения, сколько учителей, знающих украинский язык…» (В очередь). Кто первый на очереди?

Вдруг тревожный, зажженный голос в дверях:

— Товарищи! На огород налетела какая-нибудь банда! Кавалерия! В нашивках!

И словно в доказательство этому где-то развесистое бьет пушка. Трещит телефон. Пауза и тишина.

Лука. Первой на очереди снова стала кто? Кажется, буржуазия.

Голос Аврама. Соединяю.

Трещит телефон.

Лука (берет трубку). Гамара нет. Вы ведь его вызвали. Как не звали?… (Аж качнулся). Не вдавайтесь в панику! Что?… В монастыре звонят?… Что?… Кавалерия? Остановите! Сейчас высылаю из ревкома отряд! (к двери). Откопанное оружие отнесли или еще?

Голос. Ещё.

Лука. Заноси сюда! (Вылезает на стол. В очередь, ко всем). Товарищи! Как слышите, что? Первой на очереди стала буржуазия. Она силой ворвалась. Она хочет что?… Еще раз преградить нам дорогу к социализму. Кто хочет защищать свое место в очереди за землей, за хлебом, за машинами, по букварю, за культурой — становись в очередь за чем?… За оружием! Кто первый — подходи!

Кто подходит первый. За ним хочу стать я, но меня отжимает какая-то шинель. Я даю ей место, потом второму, третьему. Наконец, после пятого, я хватаюсь за ружье — кое-кто становится неохотно. Некоторые убегают, откровенно или украдкой.

Лука. Становись!

Мы выстраиваемся.

Аврам. Становись, у кого ноги, у кого же нет — лезь!

Лука. Телефон?

Аврам. Не работает.

Лука. Значит, возле него кто-нибудь работает. Товарищи! Имей в виду что? Наш фронт на все четыре стороны. Враг на классовых позициях, то есть где? Везде. Направление наше — социализм, возьми мысли! Революционным шагом…

Мы идём за Лукой, по лестнице, на улицу.

Ступай один:

— Так в третий раз и теперь в последний раз. Слышишь, Тарас? В последний раз. Какая она будет?

Второй пушечный выстрел.

Ступай (в отчаянии). Вот не дадут, не дадут гадать. (раскрывает книгу, читает). «Поховайте та вставайте!» (Бежит без шапки, подняв щитом книгу).

Стал Ступай на перекрестке. Колеблется:

— Ну вот… Хорошо тебе было писать — восстаньте, а как мне восстать? Куда идти, на чью руку стать — ей-богу, не знаю! (думает). Это действительно — ни сюда, Никита, ни туда, Никита. Шли ляхи на три пути, а казаки на три поля. Уйти на красное, хотя нет. «У запорожцев на белых коррогвах только красные кресты», — писал Кулиш. Уйти под жёлто-голубой — опять-таки у запорожцев не было. А предложить красный и тропинки. Разве сейчас послушают!..

Выстрел. Падает сбитый шаром цветок. Ступай поднимает его.

Что вы делаете? Так и на моем хуторе, ей-богу, сбивают все цветы. Пулями клюют землю, пшеницу, выбивают подсолнухи.

Выстрел.

Ещё убьют. Пойду лучше на третье поле, как говорила Марина. К себе на хутор. Спрячусь и пересижу эту революцию, а там будет видно, к кому кричать. (Убегает).

Аврам (ползёт). Вот мне бы теперь ноги…

Пробегает несколько красногвардейцев. Один кричит: «Кто-то в тыл нам бьёт! Беги!»

Дальше смерти не уйдёшь! Стойте!

Набегают контр-повстанцы. Аврам сидит. Возле него останавливается Андре.

Андре (кричит). Уберите! (Показывает на Аврама). Контр-повстанец (Авраму). А ну ты! Вставай!

Аврам. Не дождетёсь, чтобы я встал…

С крыльца Пероцких тихо падает красный флаг. Кто его сбросил — не видно. Вместо этого свисает жёлто-голубой. Кто его цепляет — не видно.



Навстречу Андре выходит Марина с букетом цветов. Услышав колокола:



— Как Пасха. Говорят, что когда вас встретил монастырь, вы провозгласили: «Да здравствует Иванова колокольня, а над ней Северная заря». Это значит Россия?

Андре (серьёзно и жёстко). Да.

Марина. Ну а за Украину почему рыцарь промолчал?

Андре. Обойдём!

Марина (идёт и остро, испытующе смотрит ему в глаза — шутит или нет). Украину?



Из сада Пероцких падает наземь жёлто-голубой флаг. Кто его сбросил — не видно. Вместо этого сатвят трёхцветный. Кто его ставит — не видно.



VI



На улице Пероцких движение. У дома собирается публика. Праздничный говор, приветствие — больше всего женщины. Цветут зонтики. От церквей плывут торжественные колокола.

Дама. Варвара Михайловна! Здравствуйте, милая!

Вторая. Не здравствуйте, а Христос воскрес!

Первая. Теперь я поняла, как он, бедняжка, обрадовался, когда воскрес!

Второй (Зинкин гость). И всё же, равняя большевикам, его мучили люди!

Первая. Ах, не говорите! Я сама была эти три дня словно в гробу.

Вторая. Милая! Я была труп!

Первый (тоже Зинкин гость). Да! Они загнали нас в погреб, они хотели сделать из нас трупы, а из наших домов — гроб, но очень странно, что их думают судить, как людей!

Вторая. Разве еще должны судить?

Зинкин гость. Представьте себе, перед тем как расстрелять, думают еще судить.

Профессор. Снова либерализм! Снова реформы!

Четверо несут на носилках Аврама. Увидев толпу, он командует на носителей:

— Ножку, носители! Меня встречают парадом. Да-два! Левой! Спев песню!.. Не хотите? Ну да я сам… (Поёт припев из известной солдатской песни).

Ой, люли, ой, люли да

Я вам песенку спою.

Смир-но! Отвечай, как пролетариату! Здорово, буржуазия! Спасибо за царскую встречу!

Возгласы. Какой цинизм! Какая наглость!

Аврам. А теперь выносите меня на престол!

Возгласы. Как он смеет!

— Заткните ему рот!

Одна дама хочет ударить его в глаза зонтиком. Не попадает.

Аврам. Ах ты же… Кокетка!

Вторая старается.

Киш, черная воронья! Я ещё не труп. Составьте ваши зонтики. Или думаете ревбурю под ними перестоять?

Несут его в зал. Там ждёт его суд.

Председатель говорит речи к публике.

— Господа! Сегодня мы судим тайного чекиста. Он нас судил по подвалам, в большинстве своем ночью, без свидетелей, мы его выносим на дневной свет и на ваши глаза. Этот суд мы делаем публичным, даже широко народным. Больше — мы, призвав сегодня на суд большевизм, даем ему возможность защищать свои кровавые доктрины публично. Ещё больше — мы даём каждому в этом зале право сказать своё слово за или против преступника. Статую Фемиды, символ общечеловеческого суда, закопанного большевизмом, мы снова откапываем и ставим на этот стол. (Авраму). Подсудимый! Ваше имя?

Аврам. Аврам или Иаков не все равно? Вам не имя расстреливать!

Голова. Ваша профессия в ЧК?

Аврам. Лазил по той земле, по которой вы ездили.

Голова. А в ЧК?

Аврам. Та, которую вы определите.

Голова. Сколько вам лет?

Аврам. От рождения тридцать, до смерти вы лучше знаете, хотя и я не хуже знаю.

Голова. Вы большевик?

Аврам. Половина.

Голова. То есть?

Аврам указывает на себя.

Ноги не имеют значения. Вы большевик. Теперь скажите, почему вы не отступили вместе с большевиками, а остались здесь?

Аврам. Раз ноги не имеют значения, то и вопрос не имеет значения.

Голова. Вы хотите сложить вину на ноги!

Аврам. Зачем, когда виноваты ваши головы.

Голова (благородно разводит руками). Мы?

Аврам. Если бы не заварили войны, где отбиты мне ноги, я бы отступил с большевиками.

Гром. Какая наглость!

— Цинизм!

Голова. А вот нам известно, что вы остались здесь на тайной разведке, за шпиона. Что скажете на это?

Аврам. А какую еще можно найти работу при вашем господстве? Не стану же я вешать или вешаться!

Голова. Но вы не от того, чтобы вешать нас… (Вызывает). Свидетель генерал Пероцкий!

Пероцкий встаёт.

Ваше превосходительство, у Вас есть слово.

Пероцкий. Вот в это окно я увидел, как пришел тот — Одноглазый и ещё двое, один в лохматой шапке. Этот безногий торчал у ног — и показал, где я живу и где, наверное, спрятался Жоржик. Потом я стоял у чужого окна и видел, как Одноглазый вел Жоржика. Мой мальчик, господа, плакал. Ловил у него руку, чтобы поцеловать, а он Жоржика оттолкнул. Я не мог больше быть в инкогнито. Я скомандовал: на месте!.. Мерзавец, стой! Он нацелился на меня. Вы понимаете? Но набежали другие, не дали и повели меня в их штаб.

Голова. Что вы видели в их штабе?

Пероцкий. Кошмар! Ночью ко мне в камеру всадили монаха, и он всю ночь молился. По-украински. Вы понимаете, господа! Он не давал мне спать. Между прочим, этот монах сказал мне, что безногий инквизитор забивает гвозди в погоны и за это берет большие деньги. Он себя на всю жизнь обеспечил.

Голова. Ты забивал гвозди в погоны?

Аврам. Зачем в погоны, когда лучше в такие лбы забивать!

Пероцкий. Он себя обеспечил!

Аврам. Так точно. Я себя обеспечил так, что скоро уже не буду безногим жить. Меня до самой смерти на руках будут нести.

Голова. Вы выказали на Жоржике? Как это вышло?

Где-то из публики выткнулась 3инка:

— Я скажу! Я могу засвидетельствовать — можно? (указав на Аврама). Я буду против него свидетельствовать, ей-богу! Разрешите?

Ещё суд не похвастался, как она уже начала.

Боже! Выказать на Жоржика, на невинного анголика — это преступление, в котором нет меры! Как только (на Аврама) мог он это сделать! Жоржик, милый мальчик, любивший шоколадки. Богу е любил… Помните, он во время манифестации с крыши выстрелил? Так он в голубя стрелял, но случайно попал в мужчину.

В зале похвальный шум.

Анголик в голубке уцелел. Я знаю об этом так, как и о том, как на него высказано…

Голова. Пожалуйста, подойдите поближе к столу.

Зинка. С фронта Жорж прибежал ко мне, миленький мальчик. Он убил одного большевика, так за ним гнались, господа. Он так просил, чтобы я говорила повстанцам, что он мой братик или мое дитя, а? У меня сердце плакало, ей-богу! Он попросил у меня шоколадку, но пришёл одинокий. Он искал их превосходительство и очень сокрушался, что они скрылись. Тогда я дала Жоржику шоколадку и сказала одноглазому: бери сына! Сначала он не поверил, что сын Жоржик…

Голова. Чей сын?

Зинка. Но я прочла вот этот вид. (читает). «Выдано бывшей нашей горничной Зинаиде Масюкович на уверенность того, что я по поручению моего папы генерала Пероцкого…» (Читает этот вид).

Когда кончает, в зале буря. Голова даёт знак стражи, чтобы она забрала Зинку, потом обращается к Авраму:

— Тебе мы дарим, если ты скажешь большевику, оставшемуся в огороде. Скажешь?

Аврам молчит.

Нет?… Отнесите и расстреляйте!

На лестнице Аврам вдруг останавливает конвоиров:

— Стойте! Я скажу… что-нибудь. (Когда конвой останавливается, добавляет). Но перед тем, как сказать, я хочу покурить. За папиросу скажу…

Ему дают папиросу. Он затягивается дымом. Натягивает картузик:

— Несите!

Тем временем в подвальчике Настя. Стоит. Ждёт. Считает капли, ей уже кажется, что это бусины и она их ниже на нить:

— Семьсот… Семьсот первая… Семьсот третья…



VII



Снова у Пероцких. Ночь. Лука звонит по телефону:

— Штаб? Призовите к телефону комгруппы. Товарищ Гамар? Говорит начавангарду Лука. Банда разбита. Город наш. Я в ревкоме. Получил интересные документы: рейд-авантюра Пероцкого, по всей видимости, поддержана какой-то местной тайной организацией. Сколько жертв? Немало. Слушаю… Да… Понимаю…



В это время я возвращаюсь с фронта. Иду в Луку. Движение радости. Возвышение. Поистине патетическая встреча.

Лука. Здравствуй, брат!

Я. Брат, здравствуй!

Лука. Ты где же девался? После боя? Гасил где-то звезды?

Я. Гасил старые. Удостоверяю теперь новые, красные, брат!

Лука. С победой? А знаешь, кто организовал этот рейд, кто в нем вел?.. Пероцкий, брат!

Подпрыгнула свеча, и сдвинулись вещи.

У убитого гайдамака найдено письмо. Интересный документ. Вот он. (читает). «Маршрут: Черноярские хутора — братьям Закрутенко, Бугаевка — Дмитрию Копице и т. д. По поручению комитета золотой булавы посылаю к вам корнета Пероцкого. Помогите оружно и конно», — целая инструкция, брат. Подпись: член комитета Чайка. Теперь понятно, почему столько жертв. Между прочим, соседка твоя, Зинка, замучена. Аврама вывезли за огород и в глинах — расстреляли, где падали и разные хламы. Говорят, когда посадили — над ямой, он…

На меня плывёт что-то беззвучное и темное. Свеча тает. Голос Лучин где-то далеко словно смертный мне, полумертвому, вычитает приговор.

— Лука, погоди! (Хватаюсь я).

Лука. А что?

Я. Свечу нужно поправить…

Лука. Свечу?

Я. Нагорела же, что ли…

Лука. Он будто бы сказал: «Спасибо за похороны! Дал бы на чай, но ничего не имею. Но не ругайтесь, — говорит, — вам за это заплатит пролетарский класс…» А Настя, брат, сестра — сошла с ума… Да ты что? Уже идешь?

Я. Я?… Нет!.. Хотя так. Я ухожу. Я уйду…

Лука. К себе?

Я. Да. Я пойду к себе…



Я на лестнице. Иду бессознательно. Иду машинально. Куда?.. Да! Я должен идти к себе. Да. Я пойду к себе. Я пойду теперь сам к себе, чтобы допросить себя обо всем этом. Должен быть разговор с самим собой. Да! Должен быть еще раз разговор человека с самим собой об измене и смерти. Первая — об измене… Стою. Перебираю Луки информацию, помню подробности измены. Вдруг вижу, что я у дверей Ступая. Они приоткрыты. Слышу храп. Заглядываю.

Охриплый голос:

— Кто?

Я. Скажите, пожалуйста, здесь жили Ступай-Ступаненко?

Голос. Это барышня? Выселен в подвал. А здесь теперь связная команда.



И, наконец, мои друзья, финал. Я под дверью в подвальчике прислушиваюсь. Мой слух теперь так прозрачно-напряжён, что я могу слышать и слышу, как текут в просторах время и звёзды. Я слышу, как за дверью в подвальчике капнула капля.

Но её не слышно. Спит? Стучу. Дверь открывается. Свечечка.

Она:

— Вы?

Я. Я…

Она. Я по стуку почувствовала, что пришел кто-то другой, кто-то не такой, как все.. (жест вверх) Кто-то тихий, свой.

Я. Да. Пришёл именно что кто-то. Кто-то, к сожалению, не такой, как те, не ваш и сам не свой…

Она. Пришёл поэт, милый, искренний. Я так рада. Ведь я ждала Вас! Простите, что не вышла навстречу, не открыла дверь (жест вверх) в мою страну, но, как видите, вина не моя. Мою страну у меня отняли.

Я. Ничего. Мы с Вами скоро дойдём до одного края.

Она. Это, конечно, намёк на ваш поэтический чердак? (согнула левую бровь). Спасибо. Но я и здесь вот (жест вокруг),Вас ожидая, уже вырастила целый сад любви. Смотрите! Вот мраморные ступени. Правда, отличные? Вот (жест на капли и подтёки) фонтан и водяные часы вместе. Здесь, когда пробудешь ночь, то поразит молиться, голубей стрелять, даже меня ние такое, будто вечность выбивает такт…

Я. Здесь, говорят, жил недавно рабочий с женой. Ушёл на войну. Жена ждала. Считала эти капли не одну ночь и не две…

Она (беспокойно). Да, да… Вот (жест на скамеечку) Садовая скамеечка. (блик юмора). Специально для поэтов. Садитесь, милый гость! Вы, вероятно, устали? Нет? Тогда чем мне ещё Вас приветствовать? Я бы заиграла Вам, если бы не разлучили меня с моим пианино. Зачем оно им? Кто из них умеет играть? Скажите, кто будет играть?

Я. Не беспокойтесь а них! Сыграют!

Она. И «Патетической»?

Я. С этого и начнут…

Она. Да? (с грустью). Ой, если бы я заиграла! Сонату о мчащемся на коне степями юноше, что спрашивает дорогу у ветров. Помните? Пасхальная ночь? (Даже руками повела, будто по клавире). Я тогда письмо вам писала. Хотите, покажу? Сохранила! Ждала. Я долго ждала Вас! Давно! (Левая рука будто на клавишах. Правая по мыслям будто пишет). Во снах. В мечтах. Где-то в голубых веках летала и выглядывала.

Я действительно слышу музыку. (Rondo). Что это? Расстрел? Галлюцинация? Гипноз? Надо кончать! Пора!..

— Скажите (спрашиваю), Вы и тогда чайкой летали?

Она (руки упали. Собралась. Как девочка, попавшаяся в беду и не понявшая, что сказать). Нет! Нет!.. Я так летала. Я просто летала…

Я. Мошкой?

Она (инстинктом женским почувствовав, что произвела хирное впечатление, вдруг выпрямилась). Нет!.. Нет!.. (Вызывающе). Да!.. Я чайкой летала!.. (Сдавшись. Проникновенно). Скажите… а вы теперь пришли воспеть ее или унести?

Я. Я пришёл её спросить… Просто! Без аллегорий! Скажите, пошли бы вы сейчас со мной туда, вверх, вместе и вместе, чтобы рассказать, чтобы мы рассказали всё это?

Она. О чём?

Я. О чём? Ну, о таком, например, как был себе в подвале безногий рабочий, а наверху поэт жил и недалеко его девушка одна, как у нее всю жизнь была музыка, у поэта мечта от той музыки, у рабочего же — водяные часы, как часы пробили время восстания подвалом и как девушка обманула поэта, начала играть золотой булавой, как, заиграв она «чики-чики», напустила офицерчиков — поэт помог, как понесли безногого и убили… Я иду сказать, что я предатель, вы скажете, что Вы — Чайка!

Она. Значит, там об этом… Не знают?

Я. Если бы там знали, то, думаю, нам не надо было туда идти — они бы давно к нам пришли и напомнили, что тот только борец за идеи, что только идеи победят, кто с ними выйдет и на эшафот и смерти в глаза. скажет. Вы скажете?

Она (снова сходилась, как девочка, в руках дрожит девичий передник). Я?…

Я. Аврам безногий донёс свои идеи до самой дальней ямы — в глинищах и смерти в глаза бросил, Зинка тоже. Зинка! А Вы, Вы донесёте свои хотя бы до первого регистрационного стола? Вы скажете?

Она (руки бросили передник). Я скажу!.. (Снова дрожит он в руках). Я Вам скажу… Я лучше Вам скажу…

Я. Тогда мне придется за вас сказать. Разрешите?

Она (сдалась). За это уменьшат Вам наказание, да?

Я. Да не об этом я… Не об этом! Еще когда освободил Пероцкого, я по степи ходил. Всю ночь выходил. Был первый у человека разговор в степи с самим собой об измене и смерти, и вывод: самому убиться — это еще не наказание. А карой будет та, что даст мне Лука, общество, класс. Пойду и скажу. Но я не пошёл, потому что ещё носил в душе Ваш отблеск милый, потому что ещё не знал, что в ясной теплоте своих глаз Вы носите чёрный холод заговора.

Она (вызывающе). Я сама об этом скажу! Я иду и скажу… Да, я Чайка!.. Скажу: я та Чайка, которая летала над Жёлтыми Водами, о чумацкой дороге билась (прижимаясь), что летом и бьётся в каждом казацком сердце… Я скажу, что я… (Снова девочкой). Мне нужно переодеться, да?

Я. Лучше идите так.

Она. Да?… Нет, я переоденусь!.. Я сейчас!.. Скажите, во что лучше мне одеться?

Я. В искренность и мужество…

Она (не поняв сразу моего мнения). Да?…

Тогда я сейчас… Подождите! Я сейчас… (Поняла). Ах, Вы вот о чём сказали!..

Я. Пойдём!

Она. Пойдём… (следует за мной). Я, видите ли, вас любила и люблю. Не от программы — от души. (на пороге она становится). Может, нам туда не идти, а лучше так: уйти совсем отсюда, далеко, отречься от всего, только не жизнь. Милый! Уйти, чтобы просто жить, а? В доме! За домом колодец будет и рожь. Я выйду из дома бессонная от желания — девка с вёдрами. Вы у колодца. Поведу Вас в рожь… (Она, словно рожь, разворачивает руками и ведет меня воображаемого). А во ржи васильки голубеют, стелется беленькая берёзка. Видели? Боже! Как пахнет любовь!

Я (иду по лестнице, бормочу). Всё это старые песни перелицован сантимент…

Она (за мной). Я, видите ли, скрыла свою первую любовь, а она теперь и ревёт. Подождите минутку, я его, может, присплю… Цит, моя любовь, а я тебе сопилку украинскую куплю… (Зашаталась, убаюкалась).

А-а, трубочки,

Шёлковые вереницы,

Золотые перила,

Серебряные кольца,

Рисованная люлька.

Усни, моя деточка!

Я беру её за руку.

Куда Вы меня ведёте? На страсти? Да?… Пустите меня! милый! Не могу…

Я (пускаю её руку, больше убеждая себя, чем её). Видите, здесь жила и та… Тоже молилась: милый, дорогой… Действительно, на страстях стояла. Лука говорит, что её…

Она. А кто же скажет моей мамочке, как я в церквушке была, на страстях стояла, как домой свечу несла (словно действительно унося свечу), а Вы, ветер, милый ветер (закрывает от меня ладонью и идёт вниз), пху-пху, хотите погасить свечу моей жизни.

Я (чувствую, что ещё один момент, и я сдамся). Лука! (кричу). Лука! (Увидев на лестнице Луку, я чувствую, как увеличивается во мне сила. Хватаю её за руку и вывожу наверх. к Луке). Вот я и моя мечта — Чайка, Лука!

Она. Нет!..

Я. Да! Помнишь первое восстание? Ветер, луна? Тогда в руки Судьбы попался корнет Пероцкий. Доля не знал, кто он, хотя инстинктом слышал и брался уже к стенке прибить. Но пригодился я. Юмор послал. По дороге, здесь на лестнице, она встретила: «Спасите!..» И я спас. Где же! Моя мечта, что к ней я сливо два года мчался, из мечтаний коня, сделав дорогу у ветров, у звезд спрашивал, хотя до ее двери семь метров от моего было порога, сама навстречу вышла и просила спасти того, кого я имел противником. Как тут было не проявить благородного чутья, романтической, преданной любви, да еще от кого! От меня, что оторвавшись массы, где-то потерявшись на чердаке, между небом и землей, думал высоко (в паутине мечтаний), что его призвание — это быть сводником между небом и землей! Между толпой и идеалом, между нацией и будущим — обычный тип причудливого мечтателя. Результат тебе известен: наскок, руина, кровь и смерть товарищей — мёртвая пауза в соревновании революции и автор этой паузы — я. Лука!

Лука. Скажи мне одно: ты знал, что она Чайка?

Я. Нет!

Она. Знал… Я ему говорила…

Лука (позвонив в связную команду, жестом показывает красноармейцам отвести Марину. Выждав, пока её отвели, снова ко мне). Скажи, как другу, Илька, знал?

Я. Нет!.. Но я знал, кто такой Пероцкий.

Лука (задумался глубоко. Говорит больше к себе). Надо прежде всего сказать что? Что наскок этот случился бы и вне того, спас бы Пероцкого или нет. Нашли бы второго, не Пероцкого. Но Пероцкого избавил ты, и это измена.

Я. Измена, Лука! Да какая! Куда не пойду, везде за мной будет бежать от века, через все миры тень этой измены.

Лука. Бессознательная. И хорошо, что уже случилось, потому что что? … Потому что непреходящая была, потому что результат она этих чердачных мечт … (Уже ко мне). Положи и себе за знак и предупреждение в дальнейшем, потому что гей ещё сколько ждёт нас искушений, шатаний и измен в далёких походах, что через все миры, к далёкой цели!.. А теперь иди я тебя запру, постерегу и завтра в ревтриб, потому что что?… Потому что судить тебя надо, а я твой друг и вообще ещё молод… Ты ещё, наверное, и не ел? Принесу…

Заводит меня в комнату Пероцких. Жмём друг другу руки Лука выходит и запирает дверь. Слышу такое искреннее, общительное, трогательное.

Спокойной ночи, Илька!

Я. Нет, Лука, добрый день! Смотри, уже светает…

Мне становится легко. Окно как огненный флаг. Меня охватывает чрезвычайный подъём. Мне слышно, что весь мир начинает играть сначала на геликонах, баритонах, тромбонах патетической симфонии, которая впоследствии переходит на кларнеты, флейты, скрипки. Я это знаю. Лука тоже сейчас смотрит в окно и слышит симфонию.