Фаны. Подьём. часть первая

      Рыжая псина, высунув длинный язык, зевала и равнодушно оглядывала сидящих  в тени сарайчика ребят. Мы, разбредясь по двору, доедали остатки лагерного завтрака. Мухи кружились над горкой лепёшек, жёлтое масло успело подтаять, его мягкие кубики плавали в кастрюле с холодной водой. Таджик, отмахиваясь от мух, о чём-то бойко нашёптывал Афганцу, поодаль сидели на корточках и смотрели в сторону хозяина в ожидании на что-нибудь понадобиться два молчаливых его работника. Афганцу разговор был явно не по душе, он сидел с отрешённым видом и вскоре, закончив его коротким "тушиндым"*, подошёл ко мне.

- О чём задумался, татарин?

- О чём о чём, о Зинке, конечно, - выхватив в тени сарайчика её круглый зад, проговорил я. Пять лет назад мой брат, закончивший кафедру арабской филологии, и только вернувшийся из командировки в Южный Йемен, узнав, что я поступил, поучительно инструктировал:

- Нехер им знать, о чём ты думаешь, в универе все разговоры своди к байкам про баб. Стукачи проявятся, сам увидишь, особенно, в командировках. Спрашивает тебя особист о чём-то, а ты ему анекдот, и чем скабрезней, тем лучше.

Афганец, оглянувшись в сторону девушек, осклабился: - Знакомо.

- Посмотреть бы на Искандеркуль оттуда, - я мотнул головой в сторону розовеющего в утреннем свете склона.

- А кто тебе мешает, день намечается хорошим, - уперевшись в затёртую стенку сарая, сверкнул глазами Афганец, - Зира созрела, самый сезон для сбора.

Он замолчал, слова выходили из него тяжело.

- Я на железнодорожном переезде родился, недалеко от Душанбе. Семья бедная, пять братьев, две сестры. Отец всё время на станции, я за старшего.

- Расскажи, - попросил я. Мимо нас проносились, жужжа, пчёлы, из сарайчика шёл приятный фруктовый аромат.

- Да нечего рассказывать. Для вас, городских, природа это отдых. Здесь это прежде всего труд. Собирали, сушили, коленки с локтями обдерёшь, пока соберёшь. Мать потом весь год зиру в еду добавляла, ну, и настойку делала от изжоги, в порошок измельчит и даёт нам с водой кипячёной.

     Таджик, лукаво посмеиваясь, прошёл мимо нас и с самодовольным видом что-то прокричал своим работникам, те быстро поднялись и, стряхивая с себя шелуху, безропотно последовали за ним.
    
     Между тем день только начинался, каждый из нас ожидал от него чего-то праздничного, радостного, яркого. Афганец наконец созрел, он решил лезть по склону. Мы окружили его и принялись уговаривать взять нас с собой, уж больно заманчивой показалась нам идея подняться на плато, чтобы оттуда увидеть озеро. Наш приезд сюда не предполагал ни восхождений, ни вообще каких-либо авантюр, но пока преподаватель, взявший с нас предварительно слово, что вести себя мы будем тихо, был в отъезде, мы хотели заняться чем-нибудь необычным, томимые праздностью, мы искали приключений.

     Долго уговаривать Афганца не пришлось. Он прикинул, что на подъём с нами понадобится ему пара часов, чуть дольше должно было уйти на спуск, и, с учётом отдыха, пяти часов должно было хватить на всю прогулку. Искандеркуль расположен на двухкилометровой высоте. Вместе со временем, проведённым в пути от Пенджикента, срок пребывания в горах приближался к трём дням, акклиматизация нас уже не пугала. Покончив с завтраком, мы начали готовиться к походу.

     Профессор наполнил фляжку кипячёной водой из титана, который заполнялся  из большой лагерной бочки, стоявшей под худым навесом на приспущенных колёсах, на её синем боку чьей-то рукой намалёвана была на русском надпись «ВОДА ПИТЬЕВАЯ». Для бочки полагалась лошадь, которая и паслась неподалёку. С самого приезда наши девушки, как только увидели эту старую кобылу позади бочки, начали приносить ей хлеб. Она брала его с благодарностью, жевала, фыркая, и косила глаза с удивлением, на них, улыбающихся, светловолосых.

    У остальных ребят фляжек не было. Афганец не хотел вмешиваться в наши приготовления, и о необходимости запастись водой ни словом не обмолвился. Подъём в гору представлялся мне не более чем прогулкой, да и вода здесь была повсюду, оттого и положил я в рюкзачок лишь дешёвенький  фотоаппарат и невесть откуда взявшуюся банку тушёнки, надел на себя белую тенниску, шорты и лёгкие парусиновые туфли, совсем не предназначенные для горных походов. Сборы оказались недолгими, и вскоре мы запылили по каменистой дороге, уводящей вверх. В придорожном ивняке Афганец наломал крепких прутьев, срезал сучки, подравнял их ножом, и потом уже каждый как мог смастерил себе палку. У места, где река шумным водопадом сбрасывала свои воды в нижнее русло, Афганец решил начать подъём.

     На сколько хватало глаз тянулись горы. Солнце слепило глаза. Пологий, долго тянущийся косогор был нами пройден довольно легко. Кололись ветки скрюченной облепихи, между ними резали склон бараньи тропы. Гора уходила резко вверх и подъём становился круче, иногда приходилось обходить узкие лощинки, вдоль которых темнел низкий можжевельник. Низкая высохшая на солнце трава издавала аромат зиры, зонтики которой начали попадаться мне на глаза. Под ногами забелели булыжники, из-за крутизны склона и камней под ногами идти стало заметно труднее. Растительность постепенно  исчезла, её заменила острая базальтовая крошка. Мы шли друг за другом, стараясь ступать аккуратно, не отталкивая булыжники. Из-за отсутствия опыта хождения по горам нам это не удавалось, и отлетающие камни стали попадать в головы идущих позади. Заметнее напрягались мышцы ног, каждый из нас стал сильнее опираться на посох.

* Я понял (узб)
** Стройотряд

Продолжение: http://proza.ru/2024/08/28/731