Фаны. Скала. часть вторая

Из-под большого валуна, на который мы, возбуждённые подъёмом, залезли фотографироваться, скинув мокрые от пота майки, вылетела крупная птица. Её бурая тень промелькнула над нами, заставив замереть от внезапного ужаса. Мы упали на четвереньки и, задрав головы, наблюдали, как она, сильно и широко взмахивая огромными крыльями, кружила над нами. Тёплый воздух поднимал птицу ввысь; она продолжала парить, и я со страхом ждал, что она сложит крылья и камнем рухнет на одного из нас. Но она не вернулась и, расширяя круги, вскоре исчезла из виду. Мы понемногу пришли в себя и, спрыгнув с валуна, начали молча одеваться, стараясь не смотреть друг другу в глаза.

— Беркут, — через некоторое время сказал Афганец. — Вы светлые пятна на её крыльях видели? Гнездо бережёт, как пить дать вернётся — и тогда, Серый, тебе конец.

— Почему это именно мне? — округлил глаза Серый.

— Блондинов орлы не любят, вот почему! — усмехнулся Афганец.

Мы осмотрели валун и каменистую вершину вокруг. К счастью, гнезда поблизости не оказалось.

Кожа начала саднить под солнечными лучами. Лицо и плечи покраснели за то недолгое время, что мы находились на вершине. Когда мы лезли на неё, гора защищала нас, оставляя в прохладной тени. Здесь же укрыться от солнца было негде. Мы сгрудились в тени валуна — эйфория подъёма постепенно спадала. Намотав на голову тенниску, я прислонился к тёплому камню и прикрыл глаза. Вдруг я осознал, как вымотан подъёмом: почувствовал боль в паху — видимо, растянул связки. И сильно захотелось воды.

Южная сторона горы, снизу казавшаяся нам пологой, на самом деле являлась обледенелым продолжением Фанского хребта, белые макушки которого уходили в слепящую небесную высь. Восточная часть, примерно в полукилометре от нас, примыкала к темнеющей громаде Кырк-Шайтана. С запада гора пестрела острыми глыбами, изрезанными ледником и ветром, с пустотами, образовавшимися за миллионы лет и непригодными для безопасного спуска.

Осмотрев окрестности, Афганец рассказал нам о своём плане. Для спуска он выбрал северный склон, хотя безопасным его можно было назвать лишь с большой натяжкой. Я слушал Афганца и в изумлении смотрел в голубую пустоту. Передо мной была лишь кристально прозрачная, наполненная космической тишиной бездна. Где-то глубоко внизу тёмным бумерангом изгибалась долина; тонкой серебряной нитью резала её Искандер-Дарья. Меня начала бить дрожь.

— Каждый спускается сам. Я иду первым, — Афганец говорил спокойным, ровным голосом. Он смотрел сквозь нас, слова его звучали обыденно, и в какой-то момент я понял: он нисколько не шутит, предоставляя нам разбираться со своими страхами перед пропастью. Вид Афганца, стоявшего над бездной, и его деловито-спокойные слова вызвали у меня приступ рвоты.

— Не смотрите вниз, — продолжал он наставлять нас. — Делайте шаги уверенно и быстро. При спуске не поворачивайтесь лицом к стене, не теряйте скорость и помните — спускайтесь только быстрым зигзагом. — Голос его терялся в голубой пустоте. — Не забывайте приставлять ногу. И не бойтесь, потому что страх в горах — это смерть. Он парализует. Не сможешь побороть страх — остановишься, и тебя потащит вниз. Не ссы;те, духи, прорвёмся. Жду вас внизу, под скалой.

Афганец, живым вернувшийся с недавней войны, два года прослужил «за речкой»* рядовым в разведроте. Он понимал, куда попал, и иллюзий не строил: переводил ротному с русского на дари, таскал на себе килограммы свинца, раненых, пленных, страдал от жары, холода и страха быть убитым, убивал сам, был дважды ранен. В его дембельском чемоданчике под общежитской кроватью лежали, скрытые от посторонних глаз, две боевые награды. Сегодняшняя вылазка в горы была для него не более чем приключением. Для остальных страх перед спуском оказался неожиданным и настоящим.

— Серый, про орлов и блондинов — это я малька загнул, — Афганец оглядел всех нас, хмыкнул, убрал свою тёмную, безволосую ногу с камня и растворился в небесной дымке.

В те минуты я не запомнил ни одного из его наставлений. Я понял только одно: спускаться придётся самим. В беззвучной злобе мы остались сидеть в тени нагретой солнцем каменной глыбы.

Прошли долгие минуты, прежде чем мы очнулись от оцепенения. Пересиливая страх, я подошёл к краю пропасти, лёг на плоский камень и, медленно высунув голову над бездной, заорал истошным голосом:

— Мерзкий предатель! Этому тебя учили в твоём сраном Афгане? Бросать своих?!

К нашему удивлению, Афганец быстро шёл к неширокой, выутюженной ледниками и камнепадами до блеска полосе, уходившей вниз метрах в ста от нас. Для меня, человека, впервые попавшего в горы, его техника спуска по крутому склону вызвала изумление. Он двигался легко, прыгуче, сгибая колени и быстро переставляя ноги. Иногда останавливался, приседал на корточки и, опираясь на палку, отдыхал. Вскоре он вышел к полосе и плавно начал спускаться по ней, едва касаясь рукой скалы. Он пересекал узкую опасную гладь зигзагами, лицом к пропасти, игнорируя страх перед бездной — словно спускался на эскалаторе в московском метро: «Стойте справа, проходите слева»…

— Попади я на такую полосу — в три секунды сотрут в порошок, — глядя на спускавшегося Афганца, произнёс Серый.

— Сука он, — сказал Чех.
Тень Афганца вскоре растворилась в горной дымке.

— Сука и есть, — подтвердил я слова Чеха сквозь зубы и сплюнул.

Крепкий высокий Чех вдруг опустился на корточки рядом со мной — его била крупная дрожь. Профессор тронул Чеха за плечо и тихо спросил:
— Ты сможешь идти? Мы спустимся. Афганец прав: это, наверняка, пустяковое дело.

Никто не проронил в ответ ни слова. Каждый из нас, преодолев приступ страха, сделал первый шаг к пропасти.

· Афганистан