Фаны. Скала. часть вторая

Где-то глубоко внизу тёмным бумерангом изгибалась долина; тонкой серебряной нитью резала её Искандер-Дарья.

Из-под большого валуна, на который мы, возбуждённые подъёмом, залезли фотографироваться, с шумом вылетела крупная птица. Её бурая тень промелькнула рядом, заставив нас замереть от ужаса. На четвереньках, задрав головы, мы наблюдали, как она, сильно и широко взмахивая огромными крыльями, закружила, ввинчиваясь в высь, и я в оцепенении ждал, когда она выберет одного из нас и, упав камнем, вопьётся в него когтистыми лапами. Но она не вернулась и, расширяя круги, вскоре исчезла. Мы понемногу пришли в себя и, спрыгнув с валуна, начали молча одеваться, стараясь не смотреть друг другу в глаза.

— Беркут, — через некоторое время сказал Афганец. — Вы светлые пятна на её крыльях видели? Гнездо бережёт, как пить дать вернётся — и тогда, Серый, тебе конец.

— Почему это именно мне? — округлил глаза Серый.

— Блондинов орлы не любят, вот почему! — усмехнулся Афганец.

Никто не улыбнулся.

Мы осмотрели каменную глыбу и каменистую вершину вокруг. К счастью, гнезда поблизости не оказалось.

Кожа начала саднить под солнечными лучами. Лицо и плечи покраснели за то недолгое время, что мы находились на вершине. Когда мы лезли на неё, гора защищала нас, оставляя в прохладной тени. Здесь же укрыться от солнца было негде. Мы сгрудились в тени камня — эйфория подъёма постепенно спадала. Намотав на голову тенниску, я прислонился к тёплому камню и прикрыл глаза. Вдруг я осознал, как вымотан подъёмом: почувствовал боль в паху — видимо, растянул связки. И сильно захотелось воды.

Южная сторона горы, снизу казавшаяся нам пологой, на самом деле являлась заснеженным продолжением Фанского хребта, белые макушки которого уходили в слепящую небесную высь. Восточная часть, примерно в полукилометре от нас, примыкала к темнеющей громаде Кырк-Шайтана. С запада гора пестрела острыми глыбами, изрезанными ледником и ветром, с пустотами, образовавшимися за миллионы лет и непригодными для безопасного спуска.

Осмотрев окрестности, Афганец рассказал нам о своём плане. Для спуска он выбрал северный склон, хотя безопасным его можно было назвать лишь с большой натяжкой. Я слушал Афганца и в изумлении смотрел себе в ноги, скованный страхом. Я чувствовал бездну всем своим телом. Меня начала бить дрожь. Все мы, кроме Афганца, вдруг сникли — на наших лицах сквозила беспомощность.

— Каждый спускается сам. Я иду первым, — Афганец говорил спокойным, ровным голосом. Он смотрел сквозь нас, слова его звучали обыденно, и в какой-то момент я понял: он нисколько не шутит, предоставляя нам разбираться со своими страхами перед обрывом. Вид Афганца, стоявшего на самом краю, и его деловито-спокойные слова вызвали у меня приступ рвоты.

— Не смотрите вниз, — продолжал он наставлять. — Делайте шаги уверенно и быстро. При спуске не поворачивайтесь лицом к стене, не теряйте скорость и помните — спускайтесь только быстрым зигзагом. — Голос его терялся в вышине. — Не забывайте приставлять ногу. И не бойтесь, потому что страх в горах — это смерть. Он парализует. Не сможешь побороть страх — остановишься, и тебя потащит вниз. Не ссы;те, духи, прорвёмся. Жду вас внизу, под скалой.

Афганец, живым вернувшийся с недавней войны, два года прослужил «за речкой»* рядовым в разведроте. Он понимал, куда попал, и иллюзий не строил: переводил ротному с русского на дари; таскал на себе килограммы свинца, раненых, пленных; страдал от жары, холода и страха быть убитым; убивал сам; был дважды ранен. В его дембельском чемоданчике под общежитской кроватью лежали, скрытые от посторонних глаз, две боевые награды. Сегодняшняя вылазка в горы была для него не более чем приключением. Для остальных страх перед спуском оказался неожиданным и настоящим.

— Серый, про орлов и блондинов — это я малька загнул, — Афганец оглядел всех нас, хмыкнул, убрал свою тёмную, безволосую ногу с камня и растворился в небесной дымке.

В те минуты я не запомнил ни одного из его наставлений. Я понял только одно: спускаться придётся самим. В беззвучной злобе мы остались сидеть в тени нагретой солнцем каменной глыбы. Рядом трясся Чех, Серый был готов сойти с ума от страха.

Прошли долгие минуты, прежде чем мы очнулись от оцепенения. Пересиливая страх, я подошёл к краю, лёг на плоский камень и, медленно высунув голову, заорал истошным голосом:

— Мерзкий предатель! Этому тебя учили в твоём сраном Афгане? Бросать своих?!

К нашему удивлению, Афганец быстро шёл к неширокой, отполированной ледниками и камнепадами до блеска полосе, уходившей вниз метрах в ста от нас. Для меня, человека, впервые попавшего в горы, его техника спуска по крутому склону вызвала изумление. Он двигался легко, прыгуче, сгибая колени и быстро переставляя ноги. Иногда останавливался, приседал на корточки и, опираясь на палку, отдыхал. Вскоре он вышел к полосе и плавно начал спускаться по ней, едва касаясь рукой скалы. Он пересекал узкую опасную гладь зигзагами, лицом вниз, игнорируя страх перед высотой — словно спускался на эскалаторе в московском метро: «Стойте справа, проходите слева»…

— Попади я на такую полосу — в три секунды сотрут в порошок, — глядя на спускавшегося Афганца, произнёс Серый.

— Сука он, — сказал Чех.

Тень Афганца вскоре растворилась в горной дымке.

— Сука и есть, — подтвердил я слова Чеха сквозь зубы и сплюнул.

Крепкий высокий Чех вдруг опустился на корточки рядом со мной. Профессор тронул Чеха за плечо и тихо спросил:

— Ты сможешь идти? Мы спустимся. Афганец прав: это, наверняка, пустяковое дело.

Никто не проронил в ответ ни слова. Каждый из нас, преодолев приступ страха, сделал первый шаг к пропасти.

•Афганистан