Фаны. Горы

Мы пересекали Анзоб. Перевал, который делит Таджикистан надвое. Группа восточников ЛГУ, языковая практика, Средняя Азия — всё это будет потом, в отчётах. А тогда — просто дорога.

Конечной остановкой значился палаточный лагерь у Искандеркуля. Того самого, что прикрыт Гиссарским хребтом от знойных афганских ветров. В Пенджикенте, обвешанном садами, как базарный торговец — связками булок, мы сменили комфортабельный автобус на горный ПАЗ. И повёз он нас по узкому серпантину южных склонов Зеравшана.

— Как можно не знать Джурабека Муродова! — скалился вертлявый водитель. — Эээ, весь Советский Союз знает нашего Джурабека.

Из допотопного магнитофона безостановочно тянул протяжный мужской голос. Вторил ему громкий хорасанский рубоб. Водитель не мог усидеть в потёртом кресле: то и дело оборачивался к светловолосым студенткам, хлопал себя по коленке, подпрыгивал — словно танцевал за рулём. В какой-то момент он лихо остановил автобус, перебежал дорогу и купил у придорожного торговца маленький кулёк, скрученный из газеты. Запрыгнув в салон, принялся высыпать белые, обжаренные в сахарной пудре ядра миндаля прямо в наши ладони.

— Весёлый парень, — буркнул я Афганцу.

Через некоторое время дорога перестала виться по пологому предгорью. Она сузилась, ушла круче вверх, прижалась к скале. Горные ручьи подтапливали гравий — асфальт давно кончился. Мы смотрели с обрывистых склонов вниз и со страхом наблюдали, как наш ПАЗ разъезжался со встречными машинами на пятачке шириной в полторы колеи. Поведение шофёра изменилось: он сосредоточенно глядел вперёд и цепко держал баранку.

Фанские горы очаровывают мгновенно. За скальными откосами белел снежный Зеравшан. В обрывах под серпантином тянулись долины. От них вместе с утренним туманом поднимался запах травы, мелькали рощицы, стайки тонких осинок. Над ними ревели потоки, вырывавшиеся из-под тёмных ледниковых пластов и пропадавшие в трещинах каменных отвесов.

Лабиринты кишлаков, жмущихся друг к другу вверх по склону. Птица в небе. У дороги — дети в обносившейся одежде, провожающие нас взглядом. Отражение костра в небольшом пруду, сидящие вокруг люди. Плетущийся вдоль обочины старик в чапане — согнутый в три погибели, рука за спиной, в другой — тростинка. Две-три тонконогих овцы.

Афганец, не просыпаясь, отмахивался от назойливой мухи. ПАЗ скрипел рессорами.

В одном из горных селений водитель остановился. Напротив, в тени большого дерева, шумел базар. Невдалеке у водопада горела на солнце крыша чайханы — красивое, обжитое место. Водитель высунулся в открытое окно, покрутил головой, дёрнул рычаг. Заскрипела коробка. Автобус медленно покатил назад и остановился, упёршись колёсами в каменный выступ.

Измотанные тряской, мы дремали на тёплых сиденьях. Несильный толчок разбудил нас. Я потянулся, разминая затёкшие мышцы, покрутил шеей и посмотрел в раскрытую дверь. Сочные краски вросшего в дорогу можжевельника — рядом с убогими домиками. На топчанах пылились стёганые матрасы. В тени ветви сидели бородачи в белых рубахах — на головах чалмы и тюбетейки. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву, играл в серебре узоров. Выше по склону выбивалась из камня зелень, крутилась вверх арча, заслоняя вершину.

— Смотри сюда, татарин, — громко позвал меня Афганец.

Я развернулся и выглянул в заднее окно.

Мурашки хлынули вниз по позвоночнику: задняя часть автобуса, где мы сидели, свисала над пропастью. Дна не было видно.