Фаны. Николай

Я решился. Оторвав ладони от сухой, вкрученной в базальт ветки, я сделал первый шаг. Их нужно было сделать несколько — пять или шесть коротких шагов вдоль нависающего над пустотой карниза. Царапая лбом шершавую стену, я всасывал в себя разреженный воздух. Мне хотелось вгрызться в холодный камень, врасти в него. Стучало в висках, ноги не слушались — боязнь потерять равновесие, тишина пропасти за спиной сковали мышцы, и тогда, медленно разведя руки, я захрипел:

— Ля Иляхи Иля Аллах!
— Нет бога кроме бога, нет бога кроме бога!

Я слышал биение своего сердца. Глаза застлала красная пелена страха.

Крутая тропа осыпалась крошкой. Не слыша криков Афганца и уже не чувствуя впивающихся в мою плоть мелких пластин, я съехал вниз по шершавому жёлобу. Афганец поднял меня и, взвалив на плечи, потащил к валуну. На камне сидели остальные ребята.

— Поправь мне очки, — кривясь от боли, просил я его.
— Сам поправишь, — отвечал Афганец.

Прошло время, прежде чем я смог прийти в себя и понять, что нахожусь вне опасности. Я сидел на камне и смотрел себе под ноги, слушая смех ребят. Постепенно их возбуждение от пережитого передалось и мне; шок начал проходить, но боль не отпускала, и озноб ещё долго бил меня.

— Ору ему, сучку этому, а он не слышит, на голых локтях сползает. Ясное дело, до мяса... — услышал я рассказ Афганца.

Скала осталась позади, и теперь нам предстояло спуститься вниз по опасной каменной осыпи. Мы шли небыстрым шагом, боясь оступиться. Вдруг Афганец свернул и исчез в стороне; мы лишь заметили, как он смешно размахивал над головой палкой. Не понимая причины, мы ошарашенно смотрели ему вслед. Афганец с азартом гнал зайца. Его колени блестели на солнце, потная майка прилипла к телу. Резко остановившись, он метнул палку в ускользающего зайца. Заяц, хоть и пожирнел к середине лета, легко пружинил — палка лишь взметнула пыль в том месте, где он только что был. Косой вильнул в сторону, перемахнул через россыпь камней и быстро затерялся среди серых валунов. Немного погодя, отдышавшись, Афганец вернулся к нам.

Склон постепенно наполнялся зеленью, камни редели, темнели кусты облепихи, и вскоре ниже по склону, увидев кривую линию тополей, мы зашагали быстрее, а затем и вовсе побежали, одержимые жаждой. Афганец подхватывал падающего от слабости Чеха.

Услышав шум воды, мы рванули, обгоняя друг друга, и немного погодя оказались у горной реки с пологим берегом, каменистым дном и порогами. Мы захватывали ледяную воду пригоршнями, пили, обжигаясь, и никак не могли напиться.

Николай стал первым русским, которого я встретил в горах Памира. Худой, с усталым лицом и копной светлых неухоженных волос. Летом он уходил с женой и сыном за перевал — держал пасеку в верховье Искандер-Дарьи, а зимой работал электриком на алюминиевом заводе в небольшом провинциальном городке. Позже я узнал, что он никогда не был в России — вообще далеко от насиженных мест не уезжал. Из армии его комиссовали по ногам. Добрым и беззлобным он мне показался сразу — по глубоким морщинам вокруг серых, вприщур глаз.

Судьба случайно свела нас на берегу той реки. Огромный пёс, перепрыгнув по камням реку, вцепился в мою голень и, наклонив лохматую голову, повалил в прибрежную гальку. Я не успел ни испугаться, ни раскрыть рта, как из темноты леса раздался короткий крик. Услышав голос хозяина, волкодав ослабил хватку, однако ноги моей не отпускал, а только рычал, оскалив клыки. Николай схватил пса за загривок, встряхнул его и сердито рявкнул, показывая, кто здесь хозяин. Он осмотрел ногу и обильно промыл рану водой. Пёс перестал рычать, улёгся рядом на землю, положил морду на передние лапы. К моему счастью, клыки оставили лишь две влажные точки на обгорелой коже. Этот волкодав был из породы охранных и знал своё дело хорошо.

Николай отвёл нас на свою делянку, находившуюся на покрытом цветущей зеленью склоне горы, и там, среди пчелиных ульев, в компании пасечника, его жены и двух волкодавов, мы провели остаток уходящего дня.

Отблески заката высвечивали склоны, выделяя позади них серую линию каменной гряды. Жена Николая — молчаливая женщина с копной волос, скрученных на затылке и там же спрятанных в тёплый платок, мешком съезжавший вбок на афганский манер, и, как мне показалось, одетая в странную мешанину из длинной шерстяной безрукавки поверх платья и широких шаровар — вынесла нам в больших эмалированных мисках куски жёлтого мёда в сотах и ломти домашнего хлеба.

Воздух звенел. Мы сидели вокруг деревянного стола, пили густой, пахнущий дымом травяной настой, поедали хлеб с мёдом. Пахло полынью и яблоками. Николай колдовал над моими локтями, что-то рассказывал о жизни русских в Душанбе, о церковном приходе. Кожа моя саднила, ладони и ноги ныли. Утыканный колючками, я вполуха слушал Николая и радовался, что наше приключение наконец-то закончилось. Чех приходил в себя, его перестало тошнить. Он отказался от травяного настоя, пил лишь воду, жевал воск, медленно высасывая из него тёмный мёд.

— Зинке бы сегодня отдельно лечь, — отозвав меня в сторону, назидательно проговорил Афганец. Я мотнул головой, делая вид, что не понимаю, о чём он. — Замуж она в сентябре выходит, так понятней? — Он с размаху швырнул огрызок в темноту.

Я соображал, озадаченный вопросом. С Афганцем спорить себе дороже — его чувство справедливости не знает полутонов, а я и так сегодня был основательно потрёпан. В глазах висели розовеющие барашки облаков. Да и что я ему скажу? Чтобы не лез не в своё дело? Что мне с моими ободранными локтями сегодня не до Зинки?

— Начальник лагеря обещал палатку, с кроватями проблем быть не должно, — издали начал я, а немного погодя закончил тихо: — Слушай, сам к ней не полезу, но если она придёт ночью...

— Да ладно, чего уж. Девка не маленькая. Заодно и подлечит. — Внезапно улыбнулся Афганец, медленно растирая бугристый шрам у голени. — Ты про мой разговор с этим начальником помнишь? Ну, сегодня во время завтрака, — повысил он голос. — Узбек он, из местных, папаша у него в Душанбе шишка, сынка по блату пристроил. Земляки мы, из одного района... Вечером подсел ко мне, чарс курнули. Он кайфанул, языком трепать начал: дай, мол, девчонку на ночь, плов возьми, арбузы, деньги совать начал, а сам на Зинку зверем смотрит. Нашёл земляка, рожа дисбатская.

— А ты? — спросил я Афганца, с опаской поглядывая на собак.

— Что я? Сдержался, — он покачал головой. — Перевёл всё в шутку, знал, где мы. Нашим сказал, чтобы ночью из палатки не вылезали.

— Утром-то что он от тебя хотел?

— Да напомнил по-свойски: мол, вчера никаких разговоров не было.

Афганец замолчал на время, смотрел на закат, раздувая ноздри.

— Повезёт кому-то с Зинкой, один смех чего стоит, — проговорил я, выдёргивая колючку из колена, и затем, посмотрев Афганцу в глаза, добавил: — Ты почему нас бросил сегодня, там, на горе?

Афганец помолчал, опять качнул головой: — Ты, татарин, зла не держи. Вы ж не дети, ты вон до старшины дослужился. Да и не так там, наверху, и опасно было, не пятитысячник. — Хмыкнул, будто скашливая ненужные воспоминания. Он не умел просить прощения и сейчас, отведя взгляд, выдавил из себя: — Так... душу бередит... Вспомнил первый выход на боевые. Ты про Саланг слышал? Насиделся я там в засадах... Со жратвой беда, воды самая малость... Сухпаёк задолбал, неделями горячего не ели... Счастлив я был сегодня, сам пойми: без броника, без боекомплекта, ДШК и продзапас не тащить, никто в тебя не стреляет — красота.

— Ну ты и гад, — уже без злобы в голосе сказал я.

— Знаю, сам иногда не рад, — ответил Афганец.

Недолго погодя начало смеркаться. Мы сидели рядом, Афганец смотрел куда-то вверх.

— Дикая, свободная земля, — проговорил он наконец. — Знаешь, татарин, не могу надышаться горами, любой цветок, даже самый чахленький, любой камень мне здесь дорог. Жив я здесь... А в городе меня ничего не радует, люди мне неинтересны, не выношу дождливый Питер.

Вторя его словам, темнеющие энотеры начали распускаться бутонами, светлой фатой покрывая весь куст. Раскрывающиеся в закате цветы источали пьянящий аромат, он кружил голову, заставляя забыть беды прошедшего дня.

Из-за горы выползла луна. Мягким светом покрыла она долину, в прохладе приближающейся ночи выступили очертания гор, одна, за ней вторая, третья, небо обросло звёздами. Мы тронулись в обратный путь. Николай вызвался проводить нас к тропе, а прощаясь, вздохнул и размашисто перекрестил. Мы прошли около километра, когда Чех неожиданно остановился. Он отошёл от тропы, сел в пыльную траву и сказал, что останется здесь. Как оказалось, он боялся потерять из виду тёмные тополиные вершины, в тени которых стекала к долине шумная горная река.