Дымов. Разговор. часть первая

Welcome to Pennsylvania. America starts here. Каждый раз, возвращаясь из Нью-Йорка, на границе штатов Дымов читал надпись на рекламном щите: «Америка начинается отсюда».

Густой снегопад, вызванный мощным циклоном, выбелил всё восточное побережье. К ночи снег сменился ледяным дождём. Дождь стекал с крыш и тут же застывал, превращая деревья в причудливых хрустальных чудовищ: их длинные ветви тяжелели под коркой льда, гнулись, ломались, рвали провода. Вереницы автомобилей медленно скользили к теплу своих гаражей.

— Ба! Не было ни гроша, да вдруг алтын. А ведь в самое захолустье забрался, настоящая деревня… барная стойка, камин, ты погляди, какие хоромы! — язвительно цокал языком Берник. — Сколько времени ты уже здесь? — глаза его сощурились.

— В Филадельфии? Третий год.

— Три года? Здесь же умереть можно от скуки. В этих сонных пригородах одни амиши. А ты, я смотрю, вписался.

Холодильник светился изумрудом пивных бутылок. Акварельные этюды были раскиданы по пушистому ковру. Берник поднял один из них, повертел в руках, спросил:

— Твои?

— Её. Они не закончены.

Дымов убрал этюды, выудил из ящика бутылку вина и передал Бернику. Тот, усевшись на диван, принялся рассматривать этикетку.

— Забьём косяк?

— Поздновато, мне утром на работу.

— Работать в такую погоду? — Берник кивнул на бутылку: — Перелей в декантер, насытим твоё американское пойло кислородом. Я наивно полагал, что ты привёз меня сюда курнуть и выпить по-людски.

То, как Дымов делал вид, что ничего не происходит, раздражало Берника. Он, не спрашивая, раскрыл коробку с сигарами, вынул одну, задымил, кивая головой — одобряя вкус табака и одновременно приглашая Дымова последовать его примеру.

Дымов помолчал, глядя, как огонь лижет угли. Потом поднял глаза и тихо, без просьбы:
— Я не договорил.

Он включил что-то тихое, наполнил декантер вином и, поставив перед Берником пепельницу, присел у камина. — Я рад, старик, что ты приехал. По эту сторону океана у меня нет друга. Порой мне не с кем даже поговорить, а так иногда хочется, чтобы просто выслушали.

— Прошу тебя, — презрительным тоном прервал его Берник. — Давай без театральщины. Не такие уж мы теперь и друзья. Я устал с дороги, готов слушать, но только по существу. — Он откинулся на спинку кожаного дивана, разбросав руки поверх подушек, смотрел на разгорающийся огонь. — Говори, — примирительно добавил. — И молча я не умею, терпеть не могу, ты же знаешь.

Дымов разлил вино по бокалам, сел напротив:

— Не испытав, я вряд ли мог бы судить о некоторых вещах. Она считала, так будет лучше для нас обоих.

Берник перевёл взгляд на бокал, принюхался к аромату и с недовольным видом начал изучать цвет калифорнийского:

— Ароматизаторы, подсластители, красители. Не вино, а бюргер в бокале. Бр-р-р. Не покупай американское. Лучше немного переплати и возьми бургундское. — Он поставил бокал на столик, выудил из вазочки кубик сыра, надкусил его, оценивающе прислушался ко вкусу и продолжил: — Не думаешь ли ты, что женщина способна на проявление добродетели? Позволь мне тебя разуверить. Женщины совершают поступки, которые нам, мужикам, кажутся нелогичными и бездумными, но на деле они вполне продуманны и последовательны. Нежнейшие из них способны но вероломное предательство, и если такая решила наставить рога, её уже не остановить.

— Я не могу в это поверить. До сих пор. — Дымов набрал в грудь воздуха. — Я не рассказывал тебе — да я никому об этом не говорил. Она объявила о том, что уходит, за неделю до своего дня рождения. Она ушла, закрыла дверь, не оставив мне надежды на то, чтобы вернуть её. Ушла с тем, кого я считал своим. Я солгу, если скажу, что не замечал этого, но я был уверен, что в моём доме игра идёт по моим правилам.

Берник поднял руку с дымящейся сигарой, словно хотел остановить Дымова, но тот, углублённый в свои мысли, не заметил жеста.

— Молодой красивой замужней женщине нужен... не знаю. Не любовник даже. А кто-то, кто будет её слушать, сопереживать, поддержит её. Я вбил себе в голову, что их взгляды и перешёптывания у меня на глазах — это всего лишь интрига, которая её забавляет. Я продолжал её любить. Даже когда понял, что теряю. Однако со временем я увидел: я выполняю роль не хозяина дома, а наблюдателя. Наши разговоры с ней становились короче, смех — реже, трещина на глазах расширялась. Нет, никакой бури не было. Пространство между нами заполнило что-то более коварное. Как солёный прилив. В безветрие. Чёрт возьми, и чувак-то, хоть и крепыш, а рожей не вышел.

— Видимо, одного сопереживания твоему приятелю показалось мало, захотелось влезть между ног чужой жене. Господи, ну и дурак же ты. Наивный шлемазл. — Берник сунул горящий кончик сигары прямо под нос Дымова. — На вот, попробуй аромат свободы. Говорят, кубинки их скручивают на своих потных ляжках.

Дымов вдохнул — густой, сладковатый, чужой — и закашлялся, выхватив взглядом за плечом Берника темнеющий камин, в глубине которого тлели догорающие поленья.