Мама

I.

Здравствуй, мама, это опять я пришёл. Надеюсь, не надоел тебе со своими проблемами. Как ты? Я снова на перепутье: ничего не ладится — ни в семье, ни на работе. Прямо полоса невезения какая-то.
;Ничего, не нервничай, не переживай — всё образуется, всё будет хорошо. Ну вот, ты опять беспокоишься обо мне… Не надо. Всю жизнь ты меня опекала, старалась оградить от всех неприятностей — зачем? Это моя жизнь, и мне нужно самому во всём разобраться.

Что ты говоришь? Ты можешь помочь? Но как? Она ушла от меня — как тут поможешь? Помню, ты любила её, хорошо к ней относилась. Порой мне казалось, что она была тебе ближе, чем я, твой собственный сын. Она говорила, что любит тебя даже больше, чем свою мать, ласково называла «мама», помнишь?
;А ты говорила, что у тебя никогда не было дочери — а теперь есть… Ты всегда умела выслушать её, дать добрый совет. Может, я и был плохим мужем, но ведь она была частью нашей семьи. Любила и меня, и тебя — а потом так поступила, разорвав всё, что нас связывало.

У нас не было детей: мы так и не узнали, по чьей вине. Может, это я такой, может, она… а может, мы просто несовместимы. И всё-таки прожили вместе больше десяти лет. Как она могла?
;Нет, не надо ей звонить, не надо беспокоить. Она больше не любит твоего сына-неудачника. Видишь, как ты воспитала меня! Нет, конечно, это не твоя вина — сам вырос таким, во всём виноват только я. Думаешь, я этого не понимаю?

Пытался продвинуться на работе, получить должность повыше, больше денег, лучшую ставку — целовал чьи-то задницы, чтобы этого добиться.;А потом, когда этот старый идиот наконец ушёл на пенсию, его место отдали сыну главного инженера. Этому недотёпе, который ничего не смыслит в нашей работе.
;Столько времени, столько труда — зря… Думаешь, ей понравилось, что мужа отпихнули от сытного пирога, как собаку?

А ведь это время мы могли бы провести вместе: сходить в кино, в гости, в ресторан, уехать куда-нибудь в отпуск — да мало ли куда.;А я пропадал на работе, надеялся на повышение, брался за лишнее, обещал, что скоро всё будет по-другому… а тут…

Что ты говоришь? Она должна была понять? Может быть. Но когда у женщины нет ребёнка, а муж всё время занят работой, ей становится грустно и одиноко.
Что? Её работа? Ты же знаешь, мама, она всегда относилась к ней с прохладцей. Там она всё знает, коллектив ей не нравится, и давно хотела найти что-то другое. С её специальностью это не проблема.

Нет, не надо ей звонить — что можно сказать, не понимаю. Ты была ей МАМОЙ, когда она жила со мной. А теперь ты для неё посторонний человек. Как и я. Бывший…;Слово-то какое — бывший, как бывшее в употреблении грязное бельё.

Ладно, не буду больше. Хорошо, позвоню, передам от тебя привет, скажу, что ты спрашивала о ней.

Кто он? Я ничего не знаю. И не хочу спрашивать — унижаться. Чем он лучше меня? Да всем. Потому что она сейчас с ним, а не со мной.
Не буду об этом. Зачем тревожить старые раны? Знаешь, мама, я не понимаю, почему всё время говорю о ней: потому что всё ещё люблю — или потому что потерял её навсегда.



II.

У меня так много вопросов, на которые я никак не могу найти ответы. Вроде взрослый человек, уже под сорок, а всё бегу к тебе, советуюсь, спрашиваю.

Наверное, ты для меня — как психотерапевт для других. Только ты не прописываешь мне таблетки и не берёшь деньги за потраченное время.

Мама… мама, если бы ты знала, как мне хочется вернуться в детство, когда я был маленький. Ты пела мне колыбельную.
Она такая грустная:

«Спи, мой воробушек, спи, мой сыночек,;  Спи, мой звоночек родной».

Ты, конечно, помнишь её.

Я закрывал глаза, но, когда ты уходила, думая, что я уже уснул, горько плакал в подушку — от этой песни, от этих слов, от твоей любви. Наверное, чувствовал, что детство скоро пройдёт и я больше не услышу твоего голоса, твоей песни.;А сейчас снова хочу вернуться в те вечера — и знаю: это невозможно. Все мои тогдашние трудности можно было легко разрешить, и ты всегда помогала мне.
 
Сейчас? Везде одни проблемы. Вот ты говоришь: не нужно торопить события, найти другую женщину, узнать её получше — и, может быть, это будет та, которая мне нужна. Я пробовал… но, наверное, больше не привлекаю женщин.

Кому нужен немолодой, покинутый всеми мужчина, который не в силах забыть свою бывшую жену, у которого проблемы на работе, долги — и к тому же он не может стать отцом?;Теперь ты понимаешь меня? Только не надо спорить. Чем ты можешь мне помочь? Разве что спеть свою грустную колыбельную.

Иногда, когда ты работала допоздна, я отправлялся к родственникам с ночёвкой. У них была дочка — девочка примерно моих лет, и мы играли вместе. Там всегда было шумно: громкие разговоры, песни, споры с соседями.;А когда наступала ночь, я лежал в кровати и думал, что будет со мной, если ты вдруг умрёшь.

Я считал: когда мне будет десять, тебе — тридцать восемь; когда пятнадцать — сорок три. Так доходил до того момента, когда мне становилось сорок, как сейчас, а тебе — шестьдесят восемь.

Тогда я не представлял, что мне когда-нибудь будет сорок — больше думал о том, какой ты будешь в старости. Будешь ли ты ещё жива — думал я, и мне становилось страшно. Страшно оттого, что мне было всего пять лет: я вырасту, а ты, мама, постареешь.

А помнишь, как мы однажды бросили всё и уехали к твоей двоюродной сестре? Тебе дали отпуск, ты купила два билета — и мы поехали. Я впервые уезжал из города.

Как всё было интересно: мелькающие пейзажи за окном, остановки, люди в вагоне. На перронах всегда что-то продавали. Мы с тобой выходили на долгих остановках, гуляли по перрону. Ты покупала мне газированную воду из автомата; на фрукты, овощи и орехи у нас не было денег.

Я ничего не просил — всё понимал. Однажды засмотрелся на спелые вишни, и продавец насыпал мне небольшой кулёчек. Ты стала предлагать ему деньги, но он не взял. Вишни были очень вкусные. Я хотел, чтобы ты тоже попробовала, но ты съела две-три штуки и сказала, что больше не хочешь.

А какой необыкновенно вкусной казалась мне еда в поезде! Мы взяли с собой огурцы и помидоры, а ещё ты сварила в дорогу картошку, яйца и кусок курицы. Мы ели всё это с таким удовольствием!

А потом проводник принёс горячий, крепко заваренный чай в гремящих медных подстаканниках. Пассажиры пили его, обжигаясь. До чего он был вкусный!

Мы приехали в город, где жила твоя двоюродная сестра. По дороге ты говорила, что у неё не сложилась жизнь. Я ожидал увидеть грустную женщину в тёмном, старше тебя.

Но она оказалась моложе — весёлая, жизнерадостная, даже красивая. Она встретила нас на вокзале, и мы сразу подружились. Твоя сестра много рассказывала о своём городе — сколько интересного мы здесь увидим, расспрашивала меня о планах, о том, чем я занимаюсь, что мне нравится.

Жила она в небольшом домике где-то на окраине. Туда ходили трамваи.

Мы гуляли по городу: ходили в кино, катались на аттракционах, смотрели картины в городском музее, она показывала дом, где в детстве жил известный писатель. Потом сели на пароход и увидели город со стороны реки.

Я не понимал, почему у неё не сложилась жизнь. Она была хорошая, добрая. Через несколько дней мы освоились. Когда она уходила на работу, мы садились на трамвай и снова ездили в те места, которые полюбили.
Ты покупала мне ванильное мороженое, помнишь?

А в выходные она научила меня кататься на велосипеде. Сначала ничего не получалось: я падал, никак не мог удержать равновесие. Уже хотел всё бросить, а она только смеялась и снова показывала, как начинать движение, разгоняться, тормозить.

Она держала велосипед. Я влез на него, стал медленно крутить педали. Потом отпустила — и я поехал.

— Я еду, еду, смотри, у меня получается! — громко кричал я.

Мы катались до темноты, потом у меня даже немного болели ноги. Как же нам было хорошо в том городе, с твоей двоюродной сестрой!

Две недели, которые мы провели там, казались самыми счастливыми в моей жизни. Потом мы вернулись домой. Было немного грустно: путешествие закончилось, я уже скучал по ней…
И ещё — потому что дома у меня не было велосипеда.

А потом она умерла.

Сколько ей было тогда? Рак съел её за несколько месяцев — может быть, его поздно обнаружили. Ты ездила на похороны одна, помнишь? Потом говорила, что не узнала её.

Она лежала в гробу — худая, бледная, измученная. А я помнил её другой: весёлой, жизнерадостной, болтливой.

Мне было тогда лет пятнадцать. Я часто вспоминал её и горько плакал.


III.

Я помню столько разных историй из детства — не хочу морочить тебе голову. Ты всегда старалась оградить меня от напастей, чтобы я как можно дольше не узнал, какая тяжёлая жизнь меня ждёт. Может, напрасно?
Твой сын узнал её гораздо раньше, чем ты думаешь.

Однажды я гулял в соседнем дворе и вдруг увидел толпу, обступившую кого-то. Подошёл ближе — и увидел старика. Он лежал на земле, с разбитой головой; кровь текла по лицу и рукам.

Старик был мёртв.

В толпе говорили, что его сын заболел смертельной болезнью. Отец приехал к нему издалека, не смог пережить болезнь сына и выбросился из окна.

Вскоре появились врачи на машинах с тёмными стёклами. Они накрыли старика простынёй, положили на носилки и увезли. Белая простыня сразу пропиталась кровью.

Мне тогда было лет пять или шесть. Я пришёл домой и рассказал, что увидел. Ты прижала меня к себе, посадила на колени, целовала мои мокрые глаза и утешала.

Говорила, что жизнь очень тяжёлая, что люди должны быть сильными, чтобы пережить эти невзгоды. Ещё — что всегда будешь со мной, всегда поможешь.

А я никак не мог успокоиться — всё видел этого человека, лежащего на земле, и эту окровавленную простыню.

Знаешь, мама, почему я тогда плакал? Мне, конечно, было жаль старика и его сына. Но плакал я потому, что представлял СЕБЯ под такой простынёй — что когда-нибудь и меня вот так накроют и увезут.

И всё же, несмотря ни на что, у меня было счастливое детство. Мы нуждались в деньгах и многого не могли себе позволить.

Помнишь тот салатовый свитер? Я надевал его почти каждый день во втором классе. Он был очень тёплый. Мне казалось, в нём есть частичка твоего тепла — ведь это ты купила его мне.

Через год свитер как будто скукожился: рукава стали коротки, и я уже не мог его надеть. Ты отрезала рукава и сделала из него жилетку. Я надел её и пошёл в школу.

Как же смеялись дети — они ведь помнили мой прошлогодний свитер. Я смеялся вместе с ними, говорил, что просто сильно вырос за лето. Мне было стыдно, но я всё равно продолжал ходить в этой жилетке. Надевал сверху пиджак, чтобы её не было видно.

Скоро о ней забыли.

Я понимал, что у нас нет денег, что ты воспитываешь меня одна. Дети в школе тоже это понимали. Просто дети жестоки — им нужно быть сильными, чтобы выжить в этом мире.

Только я не мог быть таким: не мог ударить кого-то, чтобы доказать свою правоту, не мог даже дать сдачи. Странно, что они не трогали меня — смотрели, как на пустое место.

Помнишь, однажды ты увидела синяки на моём лице? Это соседский мальчишка крепко побил меня — за что-то, а может, просто хотел показать свою силу. Ты взяла меня за руку, и мы пошли к нему домой.

Не помню, что ты сказала его родителям, только отец громко позвал сына и так ударил его, что тот отлетел в угол и разбил лицо. Отец ничего не спросил — видел лишь, что тот выше меня на целую голову.

А может, зря ты это делала? Может, надо было позволить мне самому решать свои проблемы, не надеяться на тебя? Ну побили бы меня ещё — научился бы давать сдачи? Смог бы разобраться и со своей женой — и она бы не ушла? Да что я опять об этом…

Знаешь, а ведь после её ухода, я хотел всё бросить: уволиться, переехать в другой город, чтобы ничто не напоминало о ней. Думаю, это было бы правильным решением — начать всё заново: жить самостоятельно, познакомиться с другими людьми. 

Но представил, что ты будешь далеко, и я не смогу приезжать к тебе так часто. Ты ведь не сможешь уехать со мной.

Нет, мама, не уговаривай — я не уеду. Не оставлю тебя одну. Здесь хоть могу навещать тебя, разговаривать… а там?

Думаешь, я смог бы начать всё сначала, устроиться на новом месте? Ты правда так думаешь?



IV.

Вот ещё одна история из детства — знаю, ты их любишь. Может быть, я уже рассказывал её. Помнишь, ты купила мне маленький жёлтый мячик с разводами? Он был лёгкий и высоко прыгал. 

Когда я в первый раз принёс его во двор, мы стали играть. Вдруг кто-то случайно ударил его так, что он перелетел через забор. Мы прибежали на другую сторону — но мячика нигде не было. Наверное, он упал в открытую яму с водой, и его унесло.

Мне было так грустно — я пришёл домой и горько заплакал. Плакал потому, что ты подарила мне этот мячик, а я его потерял. 

Я представлял, как он плывёт где-то один, подгоняемый потоком воды. Мне было жаль и его, и тебя, мама. Знаю, он стоил совсем дёшево — но я так его любил…

Скажи лучше, как тебе здесь живётся? Я уже столько наговорил о своих проблемах, а ты всё молчишь… Тебе жаль своего бестолкового сына. Не надо так говорить? Но ведь это так. Тебе, наверное, надоело слушать мои детские воспоминания.

Хочешь, расскажу о своих студенческих годах? Это как раз то, о чём ты не знаешь, о чём я никогда тебе не рассказывал. Ты гордилась мной, что я поступил в колледж. Может, не самый лучший, но меня приняли туда бесплатно. 

Кстати, в этом колледже до сих пор есть хорошая программа для инженеров. Тогда я впервые уехал из дома. Ты волновалась, как я смогу жить один и учиться. Почему-то считала, что я совсем не приспособлен к жизни. 

А я смог — даже устроился на вечернюю работу, чтобы самому оплачивать квартиру.

Мы жили втроём. Плата за квартиру была небольшой, но я всё равно решил содержать себя сам — не хотел, чтобы ты платила за меня. Знаю, мама, ты могла бы и дальше заботиться обо мне. Тебе, наверное, не понять, но я хотел стать независимым, уйти из-под твоей опеки, понимаешь?

Я устроился на первую же работу, куда меня приняли, — мыть посуду в ресторане по вечерам и в выходные. Это только кажется: подумаешь, мыть посуду. 

Этих проклятых тарелок за вечер набиралось так много — не знаю, сколько я их перемыл: сто, двести, тысячу. В кухне всегда стоял пар, было жарко от горячей воды и огромных плит, на которых готовили еду. Работало несколько вентиляторов, но и они не спасали — не давали прохлады. Летом мы просто задыхались.

В те вечера, когда играли свадьбы, тарелок набиралось столько, что пальцы распухали, становились как большие красные сосиски. По ночам они так ныли, что было больно даже пошевелить ими. Потом привык. 

Ты, наверное, спросишь, почему я не пытался найти другую работу. Не знаю… Мне казалось, что здесь неплохо платят, а еды иногда оставалось столько, что я мог принести её домой и угостить ребят, с которыми жил.

Однажды, когда мне исполнилось восемнадцать, они решили отпраздновать мой день рождения. Я принёс еду; накануне в ресторане мне дали большой кусок торта — знали о моём празднике. 

Видишь, как уважали твоего сына, а ведь я всего лишь мыл посуду.

Ребята купили разные напитки: кажется, на столе стояли и вина, и коньяк, и ещё что-то. Они привели с собой девушек, с которыми встречались. У меня никого не было. 

Знаешь, что они сделали? Нашли и для меня какую-то девушку — не хотели, чтобы я встречал свой день рождения один.



V.

Было очень весело, играла музыка, а рядом со мной сидела девушка, которая… Потом я узнал, что это был мой «подарок» от ребят, понимаешь? И всё же я очень благодарен им. 

А ещё больше рад тому, что смог наконец уйти из-под твоей опеки. Я же не думал тогда, что после колледжа снова вернусь домой.

В тот день они заставили меня выпить понемногу из всех бутылок, которые стояли на столе. Потом сказали, что я успешно прошёл боевое крещение и теперь могу считать себя взрослым. 

Конечно, я немного опьянел: кружилась голова, комната ходила ходуном. Ребята оставили девушек за столом и отвели меня в ванную. Там меня вырвало, и они настояли, чтобы я постоял минут десять под прохладным душем. 

Когда я вышел к ним, уже не чувствовал такой дурноты, и комната больше не кружилась. Только всё думал, как хорошо, что ты не видишь этого и не знаешь, что я делаю.

Они ушли со своими подругами и оставили меня наедине с той, которую пригласили. Так я стал мужчиной. 

Сейчас об этом легко говорить, а тогда мне казалось, что я совершаю что-то гадкое, стыдное, неприличное. 

Потом думал, что смогу встречаться с ней, но ребята только посмеялись надо мной. Сказали, что с такими, как она, не встречаются. 

Оказалось, они заплатили ей за то, чтобы она провела со мной время, понимаешь? С тех пор я её больше не видел. 

И всё же я им благодарен — за то, что не смеялись надо мной, как другие, а пытались помочь. 

Потом немного осмелел и даже стал знакомиться с другими девушками.

Сколько раз хотел поделиться с тобой, мама… Если бы ты знала. Пытался написать письмо, рассказать по телефону — но так и не смог. 

Может быть, я тебя боялся. Боялся, что ты не так поймёшь меня, не примешь меня нового — уже не ребёнка, каким я был раньше, а мужчину. 

Зря, наверное, не сказал: ведь ты любила меня. А боялся, наверное, потому, что ты видела и любила меня именно ребёнком… а теперь я совсем другой. 

Ты понимаешь меня?

Помнишь, я закончил колледж, вернулся домой и устроился на работу по специальности. Ты решила, что мне нужно создать семью, жениться, и стала искать мне невесту. Спрашивала у знакомых, друзей, звала в гости. 

Они приходили, но мне никто не нравился: одна — слишком умная, другая — некрасивая, третья — легкомысленная. 

Я говорил, что встречаюсь с девушками, чтобы тебя не обидеть. На самом деле просто уходил из дома, бродил по улицам, ходил в кино, встречался со знакомыми.

Однажды, во время такой прогулки, я увидел, как мужчина громко разговаривает с девушкой. Она почти плакала, пыталась уйти, а он хватал её за руки и не отпускал. Ещё немного — и он ударил бы её. 

Я не выдержал и сказал:
— Оставь её. Ты что, не видишь — она не хочет с тобой говорить?

Он разозлился, заорал, чтобы я не вмешивался не в своё дело. Я что-то ответил — и он так ударил меня, что я чуть не вывихнул челюсть. 

Девушка помогла подняться и отвела к себе — жила неподалёку. Прикладывала лёд к ушибу… 

Мне стало так спокойно, что в благодарность я поцеловал её руку. Так мы и познакомились.

Но что я опять о ней… Ты ведь знаешь эту историю. Давай о другом.

Рассказать тебе о своих делах на работе? Все знают, что я хороший, безотказный работник, тружусь в этой компании больше шестнадцати лет. Меня не повышают — может, это и правильно. Я не умею выступать, не могу даже толком объяснить, почему не согласен с некоторыми решениями начальства. И главное — ведь я бываю прав.

На одном собрании я возмутился: они решили запустить новую машину в производство. Я говорил, что она работать не будет, что нужны тесты, доработки — какой смысл выпускать непроверенную продукцию? 

Что бы ты думала: я оказался прав. Всё вышло именно так, как я сказал — пошла бракованная продукция. И что же?

Они сделали виноватым меня. Как будто это я не проверил, не довёл, не провёл нужных тестов — а потом ещё и возмущался. Хотя я к этому не имел никакого отношения: только говорил, что не стоит торопиться с запуском. 

Но ведь нельзя перечить начальству, когда они уже всё решили.

Мне вынесли выговор, лишили премии. В должности не понизили и не уволили — просто потому, что у них нет другого такого специалиста. 

Но глава компании теперь смотрит на меня как на врага. Да что говорить… Самое разумное, что я могу сделать сейчас, — найти другую работу и забыть весь этот кошмар. 

Эх, надо было уехать тогда… А может, ещё не поздно, как ты думаешь?

Помнишь, в детстве я спрашивал тебя про отца, хотел понять, почему он не живёт с нами: разве он меня не любит? Ты сказала, что когда я вырасту, то пойму всё сам. 

Наверное, я понял. Только ведь это не ты ушла от него, как моя жена. Это он нашёл себе другую женщину — моложе, удачливее, даже богаче.

Я никогда не чувствовал себя уверенно рядом с ним. Боялся его взгляда: он смотрел на меня так, будто я ему чужой. Никогда не приводил меня в свой новый дом. 

Он давал понять, что в молодости совершил ошибку — что я и есть эта ошибка. 

Пока был маленьким, я этого не понимал. Он дарил мне какие-то подарки, угощал мороженым…

Помню, мы пошли в кино, а отец куда-то спешил. Мы даже не досмотрели фильм: он сказал, что ему нужно идти, и потянул меня за руку. Было очень больно. Я старался больше не смотреть на него. 

Когда через несколько лет я отказался с ним встречаться, это, кажется, стало облегчением для него. Зачем ему сын, который всё время ходит в салатовом свитере? Он стеснялся меня.

Отец даже не пришёл на мою свадьбу. Подумаешь — бастард женится, большое дело. 

Через много лет позвонила его жена (как она нашла меня — не знаю, наверное, это ты, мама, дала им мой номер) и сказала, что ему осталось совсем немного…
Я ответил, что «сожалею», но так и не пришёл.

Зачем? Дать ему понять, что прощаю его? За что? За то, что я был его ошибкой?

Нет. Я не хотел видеть его ни молодым, ни старым, беспомощным. 

Даже не спрашивал у тебя, ходила ли ты к нему на похороны или на могилу. Если и ходила — я тебя не виню. Верно, вас связывало нечто большее, чем меня и его. 

Ведь это вы вместе сотворили «ошибку».


VI.

А помнишь, когда ты встретила «человека», как ты говорила? Мне тогда было лет семь-восемь. Ты приходила домой поздно, хорошо одетая — или мне так казалось, от тебя пахло духами. Иногда приносила цветы. 

Этот человек был толстенький, лысоватый, говорил медленно, важно, одевался аккуратно, пиджаки надевал. 

Я тогда не понимал, что ты хотела устроить свою жизнь. Сколько можно жить одной? Я хоть и был у тебя, но я — сын, а не муж.

Он пытался подружиться со мной: покупал машинки, спрашивал, кем я хочу стать, как учусь в школе… 

Я очень боялся, что если ты выйдешь за него замуж, то больше не захочешь видеть меня рядом — как отец. 

Знаешь, что я сделал? Никогда тебе этого не говорил.

Он спросил меня, много ли к тебе приходило других мужчин. И я ответил, что да — почти каждый месяц приходит кто-то новый, дарят подарки, даже дают деньги.

Когда он ушёл, ты плакала. Я понял, что это из-за меня — из-за того, что я соврал, а он поверил. 

Мне было жаль тебя… но ещё больше — себя. 

Я ведь говорил: дети — очень жестокие существа. Значит, и во мне была эта жестокость. 

Прости меня, мама. Очень тебя прошу. Прости.

Мама… мама, почему вся твоя жизнь была посвящена мне? Тебе нужно было позаботиться о себе, устроить свою жизнь, выйти замуж — а мне дать возможность самому справляться с проблемами. 

Молчишь? Я же прав, ты знаешь.

Вот и сейчас: моя жена ушла — этого следовало ожидать. Мы перестали быть близкими людьми. Никто не виноват. Так сложилась жизнь. 

Поэтому не надо считать меня правым, а её — виноватой, как ты это делаешь всегда.

Помнишь ту историю с детским летним лагерем? Путёвки стоили совсем недорого. Многие ребята из нашего класса поехали. Я тоже очень хотел поехать. Мне тогда было девять лет. 

Так хотелось уехать в другой город, жить вместе с ребятами.

Они потом рассказывали, как играли в футбол, купались в море, смотрели фильмы, жили в палатках. Даже ходили встречать рассветы и провожать закаты, представляешь?

Но ты не пустила меня. Сказала, что я болезненный, слабый ребёнок и обязательно заболею там. 

Почему, мама? Ты, наверное, боялась, что я могу утонуть, что со мной что-то случится.

Нет, мама. НИЧЕГО бы со мной не случилось.

Я ведь так никогда и не встретил ни одного настоящего восхода. И не проводил ни одного заката. Да, я видел, как солнце встаёт и садится… но это было не то. 

Я не был вместе с ребятами. Мы не смотрели друг на друга — радостно, удивлённо — когда появлялись первые лучи солнца.

Ты понимаешь меня, мама?

Кто-то тронул его за плечо. Он вздрогнул и резко обернулся. Рядом стоял старик с седой бородой. Кажется, он уже где-то видел его.

— Зря вы сюда так часто ходите, — сказал старик. — Им здесь хорошо, спокойно. А вы всё приходите… говорите… беспокоите их.

— Здесь моя мама, — ответил он.

В его глазах стояли слёзы.

— Понимаю: вам плохо без неё. Но дайте же ей покой. Не тревожьте. Да и место это не для живущих. Поверьте мне… уж я-то знаю.


(Май - Июль, 2024)

Copyright © 2024 by Марк Лэйн