Свобода

Вечереет.  В комнате становится темнее, и если бы мне захотелось почитать, то пришлось бы включать свет.  В домах напротив уже загорелись первые нетерпеливые окошки.  Я недавно проснулся, лежу на диване, наслаждаюсь тихими, цвета крем–брюле, сумерками с убаюкивающим перезвоном троллейбусных проводов за окном, и мне ничего не хочется делать.  Не хочется вставать, не хочется есть, не хочется сходить в душ и встряхнуться, не хочется никуда выходить, не хочется читать.  Не хочется включать телевизор.  Там, в углу у окна, где стоит массивный чёрный ящик телевизора, я вижу твоё лицо.  Тебя на самом деле там нет, ты уже давным–давно ушла от меня, а я не хочу с этим мириться и продолжаю разговаривать с твоим призраком, который остался жить со мной вместо тебя.  Теперь он вселился в телевизор и, шевеля твоими губами, что-то говорит мне.  И я поддерживаю эту игру и начинаю вслух разговаривать с ним, как будто я разговариваю с тобой.  И я вижу твоё лицо так же чётко, как раньше — но почему-то в нашем разговоре слышны только мои слова…

Я гляжу на тебя и внимательно слушаю, а ты почему-то всё время говоришь о свободе.  Да, ты и при жизни говорила мне не раз, что ты любишь свободу.  Ты делаешь на этом упор.  Ты хочешь быть свободной.  Я вижу, что ты боишься меня и убегаешь от меня, будто я завоеватель, который хочет покорить тебя и лишить тебя свободы.

А я тоже люблю свободу.  Можешь ли ты понять, можешь ли допустить хотя бы на миг, что я, может быть, больше тебя люблю свободу?  Я безумно люблю свободу, а ты не можешь безумно любить.  Как я могу объяснить тебе, что за неё, за эту самую свободу, отдал я лучшие годы своей жизни?  Много лет испытывал лишения, сражаясь за свободу.  Сколько лет я мечтал о ней!  Я не имел её, я не был свободным, да и весь наш мир вокруг был несвободным, а я считал одного себя обделённым, обиженным судьбой.  И сколько себя помню, я всегда отвоёвывал свободу у остального мира — у родителей, у государства, у предприятий, на которые работал, у жён, которых назначала мне судьба.  Ты вряд ли поймёшь меня.  Думаешь, что я преувеличиваю?  Нет, я говорю правду, так, как я её вижу.  Да, моя жизнь — война.  Никто не стреляет в меня, но я знаю, что это война.  Все вокруг только и ждут момента, как бы лишить меня хотя бы маленького кусочка свободы.  Поэтому я вынужден быть воином.  Но я же не завоеватель, не поработитель.  Это освободительная война.  Я сражаюсь за свою свободу, а теперь, когда я встретил тебя, я сражаюсь и за твою тоже.  Кто же ещё будет защищать твою свободу, если не я? 

Но вот беда — наши свободы разные.  Похоже на то, что та твоя свобода, за которую сражаюсь я, мало имеет общего с той свободой, которая сидит у тебя в голове.  Коварное это слово — свобода.  Каждый человек вкладывает в него свой собственный смысл.  И мы часто спорим о свободе, до хрипоты, до оскорблений, и совершенно не можем понять друг друга.  Потому что не замечаем, что спорим о совершенно разных вещах.

Ты тоже вечно не соглашаешься со мной, как будто хочешь нарочно позлить меня.  В полутёмной комнате твой образ светится так ярко, но ты не подходишь ко мне, ты только удаляешься от меня.  И я чувствую, что в нашем воображаемом споре что-то не так.  Пытаюсь удержать тебя и понять тебя, ведь я в глубине души серьёзно подозреваю, что ты очень близкий мне человек, столь же необычный, не похожий на других, как и я.  Близкий, родной мне человек, я почти готов сказать, что люблю тебя больше самого себя.  И, конечно, мне очень интересно узнать, какая ты, что считаешь важным, что считаешь ценным.  Но легче переплыть море, чем понять женщину.  Настолько далёк человек от человека, а ведь насколько ещё более далека женщина от мужчины! 

Ты смотришь на меня и ничего не говоришь.  И вместо того, чтобы понять тебя, я пытаюсь понять сначала самого себя.  Ведь если я не пойму даже и себя, какой же мне смысл пытаться понять тебя?  Но и понять самого себя не так уж просто.

Да, я на самом деле очень люблю свободу.  Я считаю её краеугольным камнем своих ценностей.  На каждом углу кричу я, что я свободный человек.  Я считаю, что наконец-то, после многих лет войны за свободу, я заслужил право так называться — свободный человек.  Но какой смысл в этих словах?  Какой смысл для меня — и есть ли какой смысл для другого человека?  Для тебя? 

Ты знаешь, я ведь говорю, что я свободен, потому что мой образ жизни — продукт моего свободного выбора.  Я свободен, потому что я не привязан ни к кому и ни к чему.  Я свободен, потому что у меня ничего нет, и меня ничто не держит.  Ничто не тянет меня к земле.  Я свободен, потому что у меня нет семьи.  Была когда-то давно, но я сам её разрушил в ходе своей перманентной войны за свободу и нисколько об этом не жалею.  Нет постоянного места проживания.  Сегодня я живу в одном городе, завтра в другом.  Не вкладываю больших денег в жильё, всегда могу продать квартиру и купить её в любом другом городе по своему — опять же свободному — выбору.  Нет у меня и постоянного места работы.  Сегодня я работаю на Севере, завтра на Юге, послезавтра в Москве или куда ещё занесёт меня ветром.  Нет машины, нет дачи, за которыми нужен глаз да глаз.  Я свободен, потому что я делаю то, что мне хочется, и так, как мне хочется.  Я свободен, потому что у меня есть деньги, чтобы делать всё это "как хочется", совершенно не интересуясь, что об этом подумают другие люди.  А деньги-то эти и есть у меня как раз потому, что я свободен не жить и не работать в своём родном городе, где зарплата меньше, а условия работы хуже.

Главное в моей свободе — не то, что я делаю всё, что мне в голову взбредёт, а в том, что я свободен всё это делать или не делать.  Свобода моя в том, что у меня есть возможность, не завися ни от кого и никого не ставя в известность, купить машину или квартиру.  Или не купить.  Есть возможность сходить в ресторан или Большой театр.  Или не сходить.  Или съездить просто так, для разнообразия, в Рио-де-Жанейро.  Или не съездить, а лучше купить девушке дорогую шубу.  Или опять же не купить ей шубу, а купить себе новые модные ботинки.  Или подумать и не покупать, а вместо этого купить лучше дешёвые ботинки и дорогое шотландское виски, которое тут же и выпить.  Или не выпить, а оставить на потом.  Вот когда ты выйдешь из этого сгущающегося полумрака в углу у окна и материализуешься, когда я смогу обнять тебя и взять на руки, я унесу тебя на кухню, я приготовлю чего-нибудь нам с тобой поесть, потому что ты будешь страшно голодная, и мы отпразднуем твоё возвращение из небытия.  Вот тогда-то я и достану этот большой чёрный картонный цилиндр с трудночитаемыми надписями, открою его и вытащу пугающую тебя бутылку со странной коричневой жидкостью, которую разолью в большие круглые прозрачные стаканы со льдом, и потом ты будешь морщиться и брезгливо ворчать, что это просто самогон, но я всё равно заставлю тебя допить её, и ты будешь, по необразованности своей, пить виски залпом, как водку, а потом мы проведём с тобой самую красивую ночь в нашей жизни…

Как же презрительно смеялась ты надо мной, когда я признался тебе, что у меня нет машины!  А ведь когда я был моложе, я безумно мечтал о своей машине.  Мне казалось, что без неё я являюсь неполноценным человеком, которого никто не будет любить и уважать — вот как ты сейчас считаешь.  Мне же было примерно столько же лет тогда, сколько тебе сейчас, даже меньше.  Но Бог не дал мне машины тогда.  Не дал мне возможности купить машину тогда.  А сейчас?  Смейся надо мной на здоровье.  Ту самую машину, которая была некогда пределом моих мечтаний, я могу купить, проработав один только месяц.  А раньше и за десять лет бы не накопил на неё.  Так почему же не бегу я в магазин или на толкучку и не хватаю её, желанную, блестящую, новенькую или хотя бы даже подержанную?  Может, она мне совсем не нужна? 

Нет.  Она мне, может быть, и нужна.  Просто я свободен её НЕ покупать.  Я обрёл свободу быть выше этого примитивного долженствования: мужчина должен иметь машину, иначе это не мужчина.  Подумай сама, и мне кажется, ты согласишься со мной.  Мужчина, если он мужчина, должен только одно.  Точнее, две взаимосвязанные вещи: должен уметь любить женщину и уметь её обеспечить.  Разве есть ещё что-то?  Всё остальное — от лукавого.  Должен я просто иметь деньги купить машину, когда мне — или тебе — этого уж очень сильно захочется.  Не только ты любишь свободу — я тоже очень люблю свою свободу и я знаю, что с машиной у меня будет меньше свободы.  Да хотя бы меньше свободы что-либо подарить тебе!  Поэтому у меня и нет пока машины — у меня всегда найдутся деньги на такси.  Или лучше на метро.  И мне абсолютно плевать, что об этом подумают люди.  Пусть они считают меня идиотом.  Или, скажем, неудачником.  Я свободен, я могу позволить себе не обращать на это особого внимания.  Я сам решу все свои проблемы.  Я никому ничего не должен.  Ведь я живу на свои деньги.  Я не прошу денег у людей.  Это они, когда им плохо, приходят ко мне и просят о помощи.  А когда им хорошо, то они и не приходят.  И это нормально.  Так и должно быть.

Тебе будет непривычно это слышать, но моя свобода — это свобода купить всё, что угодно, или не покупать.  Свобода просто иметь возможность.  Практически во всех случаях я останавливаюсь, когда мне понятно, что я МОГУ что-то купить.  Зачем тогда покупать?  Сознание своей способности что-либо получить уже наполняет меня удовольствием.  Тем более если я вспомню, что раньше-то, когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я ничего этого НЕ МОГ.

Вот она, моя свобода — это деньги, комфорт и пренебрежение к общепринятым нормам.  Но, пренебрегая общественным разумом, я вовсе не отрицаю личного.  Я анализирую имеющиеся возможности и делаю лишь то, что мне кажется выгодным.  У меня много потребностей.  Имея возможность удовлетворить какую-либо из сегодняшних потребностей, я не спешу.  Я пытаюсь определить, нет ли у меня какой-либо более важной потребности, сегодня или в обозримом завтра, для удовлетворения которой необходимо отказаться от удовлетворения сегодняшней сиюминутной.  И то же самое повторится и завтра.  Я свободен, но я не свободен.  Я подчиняюсь своему внутреннему прагматическому контролёру.  Своей логике, не очень похожей на логику других людей.

Вот так свобода, скажешь ты.  Свобода всех послать к чёрту и, с разрешения собственного прагматического цензора, иногда выкинуть какую-то странность.  А свободен ли ты, милый мой, скажем, в тот момент, когда мне захочется твоей любви, отменить совещание, бросить свой компьютер, проигнорировать распоряжение начальника и, рискуя карьерой, примчаться ко мне тотчас же?  А не уговаривать меня подождать до вечера?  Или подождать какой-то там месячишко до возвращения с вахты?  А ведь я женщина, я могу всегда, но не всегда хочу — так ведь вечером я, может быть, уже не буду хотеть — а сейчас, именно сейчас, когда тебе нельзя, я хочу?  Буду ли я хотеть тебя, если ты не хотел меня в тот момент в середине твоего рабочего дня?  Не был свободен всё бросить ради меня? 

И свободен ли ты в тот момент, когда у меня плохое настроение и я не хочу тебя, подождать, пока я остыну и приду в чувство, а не проклинать меня и не прогонять меня?  Так ты скажешь, так ты спросишь меня: свободен ли ты признать мою свободу не хотеть тебя? 

И я закричу: да, конечно, свободен!  Но в душе останется какой-то привкус неискренности.  Почему?  Ведь я не купил машину, потому что на ней доеду только на дачу — или, в лучшем случае, до Сочи — а на самолёте долечу хоть до Сингапура, если не куплю машину.  А если я не помчусь к тебе сию минуту, то не потеряю работу, а значит, отказавшись от потребности в тебе прямо сейчас, я буду иметь возможность потом иметь тебя в больших количествах и в лучших условиях.  А, может, и не тебя вовсе, а и более красивую, более умную, более интересную девушку? 

Грош цена твоей свободе, скажешь ты, приходя в такое очаровательное бешенство, если только ты слышишь сейчас меня.  Да, моя свобода — это колосс потрёпанного гордого презрения и откормленного самодовольства на хрупких тоненьких глиняных ножках денег... Я свободен, только если я что-то могу.  Я что-то могу, если есть деньги.  Нет денег — нет и свободы.  Нет денег — нет и меня самого.  Всё верно: в прошлом у меня не было денег, не было и чувства полноценной свободы, и был я забитым, жалким научным сотрудником, смертельно боявшимся какого-то получающего ныне гроши академика — начальника нашего отдела.  Это просто была совершенно другая жизнь.  Не было денег, не было и меня.  Я был совершенно другой человек, не такой, как сейчас.

И когда я поворачиваюсь поудобней на диване и до меня наконец доходит, что моральные золотистые блёстки на хвастливой коротенькой курточке моей свободы не столь существенны, как её денежная изнанка, мне кажется, что я начинаю чувствовать разницу между моей свободой и твоей.  Я свободен, потому что у меня есть деньги, а завтра будет ещё больше денег.  А ты свободна, потому что у тебя денег нет.  И неважно, будут ли они завтра.  Ты свободна, потому что это твоё нормальное внутреннее состояние.  Просто свободна, как ветер, как море.  Ты не подчиняешься никому не потому, что у тебя есть деньги не подчиняться и делать всё по-своему.  Ты просто устроена так, что не можешь подчиняться никому и ничему, иначе твоё существование прекратится.  Кому придёт в голову подчинить воды моря жёсткой дисциплине текущей всегда в одну сторону реки?  Кому захочется попытаться убедить ветер дуть в более выгодную для него же, для самого ветра более удобную сторону?  А я, старый дуралей, хочу заставить тебя принять мир совершенно других ценностей — пусть и под теми же названиями, но с совершенно другим содержанием.  Ведь я просто хочу уничтожить тебя, вольное дитя природы, стихийную, непреодолимую силу, неподвластную уму — и создать из тебя что-то другое.  Хочу сделать из моря отводной канал, из ветра — аэродинамическую трубу.  Я думаю, что мне всё можно, что я сильный, я всё смогу.  Но поломать тебя не смогу никогда — ведь мне же это и не нужно.  Мне же не нужен канал.  Мне нужно море.  Я люблю море.  Я люблю стихию, люблю ветер.  Я не люблю аэродинамические трубы.  Ещё когда я был женат, мы жили в рабочем районе, и наши окна смотрели на военный завод — и тогда натужный рёв аэродинамических труб, в которых шли испытания двигателей для истребителей, мне часто и подолгу не давал уснуть... А вот свободные завывания ветра мне милы.  Ветер мне нужен, он ведь всегда помогал мне отрываться от земли, когда мне было плохо на земле, и тогда мне именно этого и хотелось — улететь с земли на небо в несбыточной и наивной надежде, что там, на небе, всё по-другому, всё устроено проще, что там меня поймут и примут, как своего, и, может быть, чьё-то крылатое вольное сердце полюбит меня... Поэтому, наверно, мне и кажется, что ты мне так нужна и мне так хочется быть с тобой.  Потому что ты — мой ветер.  Ты, и только ты, даёшь мне силу лететь, отрываться от обычной и скучной земли.

Но ведь как бы ни хотел я отрываться от земли — я хочу отрываться только в одну сторону, вверх, а не вниз.  Свобода моя ограничена комфортом, неким стандартным набором благ цивилизации большого города.  Я не совсем свободен, я же не могу — в общем-то, конечно, могу, но не хочу и не буду — жить в деревне или в маленьком городочке, где нет воды, туалет на улице, по утрам кричат петухи, а вечерами действует на нервы ноющее мычание коров.  Где нет возможности принять душ в любое время суток и в любое время суток купить любые продукты и напитки.  А тебя это просто не волнует.  Ты даже и не знаешь, что такое настоящий сильный душ, впивающийся в кожу и снимающий напряжение, что такое ванна, наполненная прозрачной, изумрудно-чистой нежной московской водой.  Не знаешь, что это такое, и не хочешь знать, и тем более не хочешь выйти из своего мрачного угла, встряхнуть меня, вытащить меня наконец-то из постели и пойти в ванну со мной.  Не представляешь и не знаешь всему этому цену.  А я знаю.  Потому что я это всё имел с рождения и не ценил, а потом, постранствовав по миру, понял, какую роль играют эти мелкие удобства в жизни человека.  И как плохо без них.  И сделал свой свободный выбор отказаться от полной свободы в пользу обладания этими материальными благами, дающими комфорт, спокойствие и удовольствие от того, что живёшь.  А ты как море.  Ты можешь жить везде, даже среди пустыни, и оставаться собой.  Тебе не нужны ни золотые, ни серебряные, ни кисельные берега, ни красивые белые пароходы, покачивающиеся на твоих волнах — это они не могут без тебя, а ты вполне обойдёшься и без них.

Ну конечно, ты всё-таки живёшь на земле, и хотя ты и презираешь деньги и не признаёшь их колоссальную ценность и власть, но они тебе всё-таки нужны.  Сколько бы ни говорил я с тобой, я никогда не мог понять, откуда они у тебя берутся.  Ведь были же у тебя откуда-то деньги купить те или иные красивые вещи, съездить в тот или другой город.  Ведь ты не работаешь, не имеешь богатых родителей, не проститутка, и денег у тебя нет и неоткуда вроде бы и взяться им было.  А зачем мне это пытаться понять?  Можно ли понять, откуда берётся сила ветра?  Почему сегодня он утих, а ещё вчера вырывал вековые дубы с корнем?  Была сила — и прошла, а завтра снова вернётся.  Были у тебя или у кого-то для тебя деньги — и носишь ты сейчас свои прелестные обтягивающие блузки.  Сегодня денег нет, а завтра опять откуда-то возьмутся — и снова исчезнут.  И тебя факт их наличия или отсутствия не волнует.  А меня-то волнует, и ещё как!  И я пристаю к тебе снова и снова, терроризируя тебя до того, что тебе уже, наверное, хочется выпрыгнуть из телевизора и улететь через окно, как Маргарита, в ночное, простроченное огнями рекламы московское небо, но всё же я опять навязчиво, до отвращения, как трудолюбивый учитель, разжёвываю: я дам тебе настоящую свободу.  Я дам тебе деньги.  Я дам тебе возможность превращать твои фантазии в реальность.  Дам тебе возможность выучиться самой зарабатывать деньги.  Дам тебе возможность жить так, как тебе хочется, возможность удовлетворить любую потребность.  Хочешь новый купальник, туфли, шапку из соболя, машину, бриллианты, экзотические туры, концерты Аллы Пугачёвой или Роллинг Стоунз — пожалуйста.  Всё для тебя.  Любое твоё желание будет больше значить для меня, чем моё собственное.  Я буду твоей волшебной палочкой, я исполню любое твоё желание.  У меня есть такая возможность, если даже и нет сегодня, то будет завтра.  Разве ты не мечтала о свободе — вот это и будет Свобода с большой буквы!  Свобода выполнить любое желание.  Да я же дам тебе самую высшую свободу, которой тебе не даст ни один известный мне мужчина — свободу уйти от меня в любой момент, когда тебе этого захочется, так, чтобы всё у тебя было, чтобы не удариться тебе больно о землю и не разбиться при падении с небес, чтобы не было у тебя опять нищеты после меня…

А ты не находишь слов так философствовать, как я сейчас.  Ты просто говоришь с милой язвительной улыбкой: да не хочу я с тобой.  Ведь вся эта свобода, которую ты для меня приготовил и живописуешь столь усердно — лишь плата за то, что я буду спать с тобой.  А я не буду спать с тобой, чтобы всё это иметь.  Потому что я не ставлю себе цели всё это иметь.  Моя цель — жить, а для меня жить — должна была бы сказать ты, но скажу я сам за тебя — быть ветром, капризным и беспризорным, дуть куда понесёт, а не куда выгодно.  А спать всё время с тобой — или ещё с кем-то — это для меня смерть.  Плотина поперёк моря.  Может быть, и очень приятная, и очень сладкая смерть, но смерть.  А я же хочу жить, скажешь ты.  И других желаний у меня пока нет.  А жизнь для меня — это отсутствие логики, порядка, подчинённости, пусть даже подчинённости себе самой.

И вот тут-то и наступает момент, когда мне хочется закричать так, что соседи услышат и начнут возмущённо стучать ножом по трубе: остановись, одумайся, не уходи!  Ведь моя свобода — это свобода созидать, создавать счастье, твоё и моё, а твоя свобода — это свобода всё это разрушить и перечеркнуть.  Ведь мы же созданы друг для друга, а твоя свобода — это свобода уничтожить счастье, которое даётся с таким трудом!  Свобода не воспользоваться шансом, который выпадает людям так редко…

Но не будем об этом.  Ведь счастье тоже каждый понимает по-разному.  И мы с тобою не исключение.  Так что давай не будем сейчас о счастье.  Ты же уже собралась уходить, ты покидаешь меня и не хочешь рассказывать мне больше ни о чём.  А разве мужчина может понять женское счастье?  Дай Бог понять своё мужское.

Я нехотя вылезаю из-под жаркого одеяла, включаю свет.  Ёжась от вечерней прохлады, накидываю длинный и смешной махровый халат.  Всё-таки пора уже и поесть.  Философию на голодный желудок разводить — занятие не столь благодарное, как могли бы подумать какие-нибудь романтики, давно оторвавшиеся от реальности.  И всё равно один вопрос, я знаю, не даст мне спать спокойно и будет волновать меня ещё долго–долго: счастлива ли ты?  Будешь ли счастлива когда-нибудь? 

1999