Автолорд. Глава 1 и 2

Глава 1. Тётенька

Надежда Петровна стояла посреди комнаты и пыталась понять, в какой момент её жизнь свернула не на тот съезд.

Под ногами хрустели кубики. У дивана лежал робот без ноги. Из-под кресла торчал пластмассовый экскаватор, а на ковре, прямо посреди всего этого детского дорожного строительства, лежала какая-то деталь от чего-то важного. По виду — уже давно никому не нужная, но всё ещё опасная для пятки.

Надежда Петровна посмотрела на деталь, потом на Митю.

Митя сидел в красном пластмассовом джипе, упирался пятками в пол и делал вид, что едет по трассе федерального значения. Джип был ему маловат, но Митю это не смущало. Он вообще производил впечатление человека, которого в жизни смущало только одно: когда взрослые не выполняли обещаний.

— Тётя Надя, смотри! — крикнул он и врезался в мягкий кубик. — Авария!

— Вижу, — сказала Надежда Петровна. — Пострадавшие есть?

Митя задумался, вылез из джипа, посмотрел на кубик и серьёзно ответил:

— Только дом.

— Дом жалко.

— Ничего. Я новый построю.

Вот это Надежде Петровне понравилось. Правильный подход. Не сидеть над развалинами с причитаниями, а строить новый. Её этому, правда, учили в автодорожном институте, а не в детской комнате, но разница была небольшая. Там тоже сначала всё разворачивали, потом все ругались, а потом кто-то должен был сделать так, чтобы можно было проехать.

Она аккуратно переступила через робота, подняла с пола носок и задумалась, чистый он или уже прошёл боевое крещение. Носок был красный. В этой семье, как Надежда Петровна успела заметить, красное вообще часто становилось причиной событий.

— Тётя Надя, — сказал Митя. — А ты умеешь чинить батут?

Надежда Петровна медленно положила носок на подлокотник кресла.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— А если отвёрткой?

— Особенно если отвёрткой.

Митя нахмурился. На его лице появилось выражение человека, который столкнулся с кадровым дефицитом.

— Папа сказал, что починит.

— Хорошо.

— Потом сказал, что в выходные.

— Бывает.

— Потом сказал, что у него нет инструмента.

— Тоже бывает.

— А бабушка сказала, что у папы нет не инструмента.

Надежда Петровна посмотрела на Митю.

— А чего, по мнению бабушки, у папы нет?

Митя открыл рот, потом закрыл. Видно было, что слово он запомнил, но где-то внутри уже понял: при тётеньке его лучше не произносить.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Бабушка сказала громко.

— Понятно.

В комнате на секунду стало тихо. Только за окном кто-то хлопнул дверью машины, а в кухне едва слышно тикали часы.

Надежда Петровна присела на корточки. Колени хрустнули так, будто тоже хотели написать заявление об увольнении.

— Мить, взрослые иногда говорят лишнее. Особенно когда устали.

— Бабушка устала?

— Думаю, да.

— Мама устала?

— Думаю, тоже.

— Папа устал?

Надежда Петровна покосилась в сторону прихожей, где на тумбочке лежал мужской шарф, брошенный так, будто его владелец воевал с бытом и проиграл.

— Папа, наверное, тоже. Только у пап это иногда выглядит странно.

Митя подумал.

— Он лежит.

— Вот. Очень странно.

Митя кивнул, принимая это как официальный ответ.

— А мне что делать?

— Тебе четыре года. Твоя работа — играть, есть йогурт и иногда слушаться.

— Иногда?

— Я женщина опытная, Митя. Я лишнего не обещаю.

— Йогурт хочу.

— Вот это уже конкретный план.

Он тут же забыл про батут, папу, бабушку и взрослую усталость, сел в джип и поехал в сторону кухни. По дороге переехал одного динозавра, извинился перед ним и продолжил движение.

Надежда Петровна проводила его взглядом.

«Четыре года, — подумала она. — А уже понимает, где у взрослых ямы на дороге».

Она подняла с пола ещё один кубик, потом второй. На третьем решила остановиться. Няня — не экскаватор. Хотя, если честно, иногда разницы никто не видел.

На холодильнике висели магнитики, детские рисунки и бумажка с неровным списком:

молоко
йогурт
памперсы?
позвонить Яне
Ева — документы
мусор!!!
БАТУТ

Последнее слово было подчёркнуто три раза.

Надежда Петровна усмехнулась. Хороший был список. Честный. В нём вся семья помещалась: дети, еда, забытые дела и один несчастный батут, который, кажется, держал на себе больше брака, чем положено спортивному инвентарю.

В прихожей вдруг грохнула дверь.

Не открылась — именно грохнула. Сначала в квартиру влетел пакет с продуктами, потом второй, потом Жанна.

Рыжая, худая, в расстёгнутом пальто, с телефоном, прижатым плечом к уху, и лицом женщины, которая за день успела поработать, поругаться, промолчать, пожалеть, что промолчала, и снова поработать.

— Яна, я сказала: не сейчас, — говорила она в телефон, пытаясь снять ботинок без рук. — Нет, я не забыла. Да, я поговорю с учительницей. Нет, Боря не поговорит, потому что Боря... Боря занят. Чем? Яна, я не знаю, чем Боря занят. Спроси у батута.

Она увидела Надежду Петровну, закрыла глаза и на секунду прижала ладонь ко лбу.

— Я перезвоню. Нет, не через месяц. Через двадцать минут. Яна, двадцать минут — это не предательство.

Жанна сбросила вызов и поставила пакеты на пол. Один пакет тут же завалился набок, из него выкатился лимон и покатился к роботу без ноги.

Митя высунулся из кухни с йогуртом в руке.

— Мама!

— Митенька, привет, мой хороший.

Жанна присела, обняла его одной рукой, второй продолжая держать телефон, потому что телефон уже снова завибрировал.

Митя ткнулся ей в плечо носом.

— Папа починит батут?

Жанна застыла ровно на одну секунду.

Этой секунды хватило, чтобы Надежда Петровна всё поняла.

— Починит, — сказала Жанна. — Когда-нибудь.

— В следующем году я уже буду большой?

Жанна закрыла глаза.

— Надеюсь, раньше.

— А бабушка сказала...

— Митя, йогурт.

— Я ем.

— Тогда ешь активнее.

Митя решил, что это хорошая мысль, и исчез обратно в кухне.

Жанна медленно выдохнула. Потом посмотрела на Надежду Петровну.

— Простите. Я сегодня... Я не знаю, какая я сегодня. Наверное, никакая.

— Бывает и такой режим, — сказала Надежда Петровна.

— У меня таких режимов уже неделя. Боря опять не вынес мусор. Я ему написала утром. Потом днём. Потом поставила пакет у двери. Он переступил через пакет. Понимаете? Не обошёл. Не не заметил. Переступил. Это уже почти философия.

— Мужчина и препятствие, — кивнула Надежда Петровна. — Классический сюжет.

Жанна хмыкнула, но тут же снова стала серьёзной.

— Мама вчера сказала: «Дочь, если ты с ним разведёшься, мы не расстроимся». Представляете? Так спокойно. Как будто речь про старый диван. Не подошёл по цвету — вынесли.

— Диван хотя бы не ждёт похвалы за мусор.

Жанна посмотрела на неё.

Секунду молчала.

А потом рассмеялась.

Смех вышел громкий, неровный, немного опасный — такой, после которого человек либо начинает плакать, либо вспоминает, что ещё живой.

Жанна выбрала второе.

— Господи, — сказала она, вытирая глаза. — Спасибо. Я, кажется, с утра впервые не хочу кого-нибудь убить.

— Это уже прогресс.

— Митя ел?

— Йогурт ест. До этого ел макароны. Три штуки уронил на пол, одну отдал динозавру.

— Динозавр хотя бы доволен?

— Больше, чем некоторые взрослые.

Жанна снова улыбнулась, но усталость никуда не делась. Она сняла пальто и повесила его на крючок. Пальто тут же сползло и упало.

Жанна посмотрела на него сверху вниз.

— Вот. Даже пальто не держится.

— Крючок слабый, — сказала Надежда Петровна.

— Нет, Надежда Петровна. Это я слабая.

Она сказала это почти шутливо, но слишком тихо.

Надежда Петровна не стала сразу отвечать. Такие фразы нельзя поднимать с пола, как носки. Их надо сначала заметить.

Из кухни раздалось:

— Мама! Я пролил!

Жанна дёрнулась.

— Иду!

— Сидите, — сказала Надежда Петровна. — Я посмотрю.

— Нет, я сама.

— Жанна.

Жанна остановилась.

Надежда Петровна посмотрела на неё спокойно, без жалости. Жалость в таких случаях только раздражает.

— Снимите второй ботинок. А то вы сейчас пойдёте спасать йогурт в одном сапоге. Это уже будет не семья, а цирк.

Жанна посмотрела вниз. Один ботинок действительно был снят, второй всё ещё держался на ноге.

— Я даже этого не заметила, — сказала она.

— Вот поэтому сначала ботинок.

Жанна послушалась. Села на край банкетки и сняла второй ботинок. Потом вдруг закрыла лицо руками.

Не заплакала. Просто закрыла. Будто ей на секунду нужно было выключить весь мир.

Надежда Петровна пошла на кухню.

На столе лежала лужа йогурта. Митя стоял рядом с ложкой и виноватым лицом.

— Я нечаянно.

— Вижу.

— Мама будет ругаться?

— Нет.

— Потому что устала?

Надежда Петровна взяла тряпку.

— Потому что йогурт — не конец света.

Митя подумал.

— А батут?

— Батут тоже не конец света.

— А что конец?

— Когда никто никого не слышит.

Митя нахмурился.

— Это громко?

— Иногда очень тихо.

Он не понял. И правильно сделал. В четыре года не всё надо понимать.

Когда Надежда Петровна вернулась в прихожую, Жанна уже стояла у зеркала и пыталась собрать волосы в пучок. Телефон снова вибрировал на тумбочке. На экране высветилось: «Боря».

Жанна посмотрела на звонок так, будто телефон предложил ей самой починить батут.

— Возьмёте? — спросила Надежда Петровна.

— Не знаю.

Телефон звонил.

Жанна взяла.

— Да, Борь. Нет, я дома. Нет, мусор не вынесен. Да, я видела. Нет, пакет не сам туда дошёл. Борь, я не хочу сейчас... Нет, я не кричу.

Она действительно не кричала. От этого было хуже.

Надежда Петровна сделала вид, что изучает магнитики на холодильнике.

— Боря, — сказала Жанна уже тише, — пожалуйста. Просто вынеси мусор, когда придёшь. И посмотри батут. Не «потом». Посмотри. Сегодня.

Пауза.

— Потому что Митя спрашивает. Да. Твой сын. Тот, который живёт с нами.

Надежда Петровна прикусила губу.

Жанна закрыла глаза.

— Ладно. До вечера.

Она положила телефон на тумбочку. Очень аккуратно. Так аккуратно обычно кладут предметы, которые хочется швырнуть.

— Он сказал: посмотрит, — произнесла она.

— Это уже почти начало.

— У нас всё почти, Надежда Петровна. Почти поговорили. Почти договорились. Почти семья.

Из кухни снова донёсся голос Мити:

— Мама! А если папа посмотрит на батут, он сам починится?

Жанна медленно повернула голову к кухне.

— Нет, Митя!

— Тогда пусть не просто смотрит!

Жанна молча подняла палец, будто хотела что-то сказать, но передумала.

Надежда Петровна не выдержала и улыбнулась.

— Мальчик мыслит практически.

— Мальчик мыслит лучше нас всех, — сказала Жанна. — Ему бы семью доверить.

— Рано. Он йогурт проливает.

— Зато честно.

Жанна наконец рассмеялась по-настоящему. Недолго, но уже без истерики.

Надежда Петровна подняла упавшее пальто и повесила его на другой крючок. Тот выдержал.

— Вот, — сказала она. — Иногда надо просто найти крючок покрепче.

Жанна посмотрела на неё. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность, но с опаской. Люди, которые долго всё тянут сами, не сразу верят в чужую помощь.

— Даже не знаю, кто вы у нас, — сказала она. — Няня? Психолог? Свидетель обвинения?

— Я тётенька с автодорожным образованием.

— Это многое объясняет.

— Пока нет. Но потом пригодится.

В этот момент Митя выбежал из кухни, держа в руках робота без ноги.

— Тётя Надя! Он сломался!

— Кто?

— Робот.

— Это не ко мне.

— А к папе?

Надежда Петровна посмотрела на Жанну.

Жанна посмотрела на робота.

Робот, к счастью, ничего не сказал.

— Давайте начнём с того, что папа вынесет мусор, — сказала Жанна.

— А робот?

— Робот подождёт.

Митя вздохнул. Очень серьёзно. Так вздыхают люди, которые уже поняли жизнь, но всё ещё надеются на гарантийный ремонт.

— Все ждут папу, — сказал он.

И уехал обратно в комнату.

Жанна осталась стоять в прихожей. Надежда Петровна — рядом. Между ними лежали пакеты, ботинки, красный носок, лимон у робота и невынесенный мусор у двери.

Обычная квартира.

Обычная семья.

Обычная усталость, которая, если её долго не замечать, начинает разговаривать голосом бабушки, молчанием мужа, звонками дочерей и вопросами четырёхлетнего мальчика.

Надежда Петровна посмотрела на всё это и подумала:

«Ну вот. А я ещё утром переживала, что будет скучно».

Из кухни донеслось:

— Тётя Надя! А йогурт считается супом?

Надежда Петровна вздохнула и пошла отвечать.

Похоже, дорога здесь действительно была сложная.

Но проехать, кажется, можно было.

Глава 2. Разговор в машине

Борис был в хорошем настроении. Во всяком случае, он так считал.

Утро началось удачно: сослуживец Слава согласился отдать ему старую электродрель. Не продать, не одолжить под залог достоинства, а именно отдать. Сказал: «Забирай, всё равно лежит». Борис воспринял это как знак.

Теперь он точно починит батут.

Где-то глубоко внутри, в той части души, куда мужчина заглядывает только в момент сборки шкафа без инструкции, Борис понимал: дрель тут не поможет. Батут был сломан так основательно, что его мог починить только человек с инструментами, опытом и лёгким презрением к чужой самоуверенности.

То есть не Борис.

Но Борис старался об этом не думать. В конце концов, дрель у него уже почти была. А мужчина с дрелью — это уже не просто мужчина. Это направление движения.

На детской площадке Митя катался на беговеле вокруг песочницы и периодически кричал:

— Надя, смотри! Я быстро!

Надежда Петровна сидела на лавочке, держала в руках маленькую машинку и изображала ремонтную бригаду.

— Вижу, — говорила она. — Только на поворотах не ложись в занос.

— Я не ложусь! Я еду!

— Именно это обычно и говорят перед заносом.

Борис подошёл к ним с видом человека, который освободился раньше не просто так, а по стратегическим причинам.

— Добрый вечер, — сказал он, стараясь звучать весомо. — Я сегодня раньше. Давайте я вас подвезу. Заодно обсудим некоторые вопросы.

Надежда Петровна подняла на него глаза.

Он сказал «добрый вечер». Сказал «подвезу». Сказал «обсудим вопросы». Но не спросил, как Митя ел, спал, гулял и не пытался ли разобрать голубя.

Она это отметила.

Не вслух.

Няня с автодорожным образованием быстро учится: иногда яму лучше сначала обозначить флажком, а не прыгать в неё с лекцией.

— Спасибо, — сказала она. — Если вам удобно.

— Конечно удобно.

Митя подъехал к ним, затормозил ногами и посмотрел на отца.

— Папа, ты батут починил?

Борис вздрогнул. Не сильно. Но Надежда Петровна заметила.

— Я занимаюсь этим вопросом.

— Как?

— У меня будет дрель.

Митя подумал.

— Батуту нужна дрель?

— Митя, — сказал Борис с достоинством, — взрослые иногда знают, что делают.

Надежда Петровна отвернулась и посмотрела на качели.

Качели, к счастью, ничего не сказали.

— А ты знаешь? — уточнил Митя.

— Я разбираюсь.

— В дрели?

— И в дрели тоже.

Митя кивнул. Вид у него был уважительный, но не полностью убеждённый.

— Тогда я скажу маме, что ты разбираешься.

— Не надо пока маме.

— Почему?

— Потому что это сюрприз.

Митя оживился.

— Батут будет сюрприз?

— Будем надеяться.

— А если не будет?

— Тогда тоже будет сюрприз, — тихо сказала Надежда Петровна.

Борис сделал вид, что не услышал.

Через десять минут они уже ехали в машине. Митю забрала Жанна — она вышла во двор на пять минут, в домашней кофте, с мокрыми волосами и таким лицом, будто эти пять минут были не выходом во двор, а отпуском. Борис сунул ей пакет с хлебом, который купил по дороге, сказал: «Я Надежду Петровну подвезу» — и ушёл быстрее, чем Жанна успела спросить про мусор.

Теперь в машине было тихо.

Слишком тихо.

Борис молчал ровно до тех пор, пока они не выехали со двора. Потом поправил зеркало, хотя в нём и так всё было видно, кашлянул и начал:

— Надежда Петровна, я хочу спросить ваш совет.

— Слушаю.

— Как женщина, вырастившая троих сыновей.

— Это звучит так, будто сейчас будет тяжёлый участок дороги.

— Что?

— Ничего. Продолжайте.

Борис посмотрел вперёд, на светофор. Красный горел долго, и это придало ему уверенности: когда машина стоит, говорить проще.

— Митя растёт. Скоро садик, кружки, потом школа. Жанна работает в другом городе. Я тоже занят. Светлана Ивановна с её педагогическим образованием уже всё решила. Ева с Яной вообще смотрят на меня так, будто я мебель. Причём неудачная. А я считаю, что в семье должен быть порядок. И мать должна быть рядом.

Надежда Петровна молчала.

Светофор переключился на зелёный. Борис поехал, но уже медленнее.

— Я хочу, чтобы Жанна уволилась, — сказал он наконец.

Вот и яма, подумала Надежда Петровна.

Не маленькая. С водой. И сверху ещё листьями прикрыта.

— А Жанна хочет уволиться? — спросила она.

Борис нахмурился.

— Она говорит, что нет. Но она устает. Постоянно на нервах. Ей тяжело. Детям тяжело. Мите нужна мать дома.

— Мите нужна мать живая.

Борис посмотрел на неё.

— В смысле?

— В прямом. Ребёнку не так важно, сидит мама дома или ездит на работу. Ему важно, чтобы мама не была внутри как тряпка после отжима. Если Жанна уволится не потому, что хочет, а потому что вы так решили, дома у вас станет больше Жанны. Но не обязательно больше счастья.

Борис сжал руль.

— Я не «так решил». Я думаю о семье.

— Думаете. Это хорошо. Только семья — не казарма. Там нельзя назначить человека счастливым приказом.

— Я военный, но я не дурак.

— Я этого не говорила.

— Но подумали.

— Я много чего думаю, Борис Михайлович. Если всё озвучивать, мы доедем нескоро.

Он хотел обидеться, но почему-то не смог. Возможно, потому что она сказала это спокойно. Без тёщиного нажима. Без Жанниной усталой злости. Просто как человек, который видит дорожный знак и предупреждает: дальше ремонт.

— Но кто будет водить Митю на кружки? — спросил Борис. — Кто будет заниматься домом? Кто будет всё это держать?

— Вы.

Он чуть не нажал на тормоз.

— Я?

— Вы. Жанна. Светлана Ивановна. Девочки, если им по возрасту и по силам. Не один человек всё держит. Так мосты не строят.

— Какие мосты?

— Нормальные. Если всю нагрузку положить на одну опору, она треснет. А потом все будут стоять у реки и говорить: «Странно, такая хорошая была опора».

Борис молчал.

Слова ему не понравились. Но они попали.

Это было видно по тому, как он вдруг перестал постукивать пальцами по рулю.

— Я просто хочу, чтобы Митя вырос нормально, — сказал он тише.

— Тогда начните не с Жанниного увольнения.

— А с чего?

— С мусора.

Борис моргнул.

— При чём тут мусор?

— При том, что дети понимают заботу не по большим речам. А по мелочам. Мама попросила вынести мусор — папа вынес. Сын спросил про батут — папа не исчез в тумане обещаний, а сказал, когда и как решит. Жена пришла уставшая — муж спросил, как день. Не чтобы получить медаль, а потому что она человек.

— Я спрашиваю.

Надежда Петровна повернула к нему голову.

— Когда в последний раз?

Борис открыл рот.

И закрыл.

На дороге впереди мигнул жёлтый. Он притормозил.

— Вот, — сказала Надежда Петровна. — Уже хороший знак. Тормоза работают.

— Вы всегда так разговариваете?

— Как?

— Будто я машина.

— Нет. Просто вы пока лучше реагируете на дорожные метафоры, чем на семейные.

Борис неожиданно усмехнулся.

— А вы точно няня?

— Формально — да.

— А не педагог? Психолог? Семейный консультант?

— Нет. Я закончила автодорожный институт. И финансовый.

— Автодорожный? — Борис даже повернулся к ней. — Серьёзно?

— Абсолютно. Ремонтировать дороги и считать деньги. Воспитание детей в программу не входило, но жизнь добавила факультатив.

— А я думал... педагогика, психология.

— Асфальт тоже требует психологии, Борис Михайлович. Вы знаете, сколько у него характеров?

Борис посмотрел на дорогу.

Он не понял, шутит она или нет.

И решил, что безопаснее считать, что шутит.

— Тогда понятно, — сказал он.

— Что понятно?

— Почему вы всё время говорите про дороги, мосты и развороты.

— Профессиональная деформация.

— Нет, — сказал Борис и вдруг оживился. — Вы правда как дорожный... как это называется... диспетчер?

— Диспетчер — это скорее самолёты.

— Ну, как человек на сложной развязке. Все едут кто куда, сигналят, подрезают, Светлана Ивановна вообще по встречке...

— Борис Михайлович.

— Образно.

— Очень смело образно.

— А вы стоите такая и рукой показываете: ты туда, ты притормози, ты не ори, ты мусор вынеси.

— Мусор — это вам.

— Я понял.

Он замолчал, но ненадолго.

— Вы не няня, — сказал он наконец.

— Вот сейчас осторожнее.

— Я в хорошем смысле. Вы... автолорд какой-то.

Надежда Петровна медленно повернулась к нему.

— Кто?

Борис сам услышал, как это прозвучало, и покраснел.

— Ну... лорд дорог. Главная по трассам. Повелительница разворотов. Я не знаю, как это правильно называется.

— Никак это не называется.

— Уже называется.

— Борис Михайлович, пожалуйста, не размножайте это слово.

— Я никому не скажу.

Пауза вышла слишком длинной.

— Вы уже собираетесь сказать, — заметила Надежда Петровна.

— Только Жанне.

— Тем более не надо.

— Почему?

— Потому что Жанна уставшая. Ей нельзя давать новые слова. Она их начнёт использовать.

Борис засмеялся.

Надежда Петровна впервые за вечер увидела, что он не только раздражённый муж с отложенными обязанностями. В нём был живой человек. Неловкий, упрямый, с дрелью вместо плана, но живой. Просто дома он почему-то всё время занимал оборону.

— Борис Михайлович, — сказала она мягче, — вы не плохой отец. Но иногда вы приходите в семью как проверяющий. А им нужен не проверяющий.

— А кто?

— Свой.

Борис долго молчал.

Машина повернула во двор Надежды Петровны. Колёса медленно прокатились по выбоине, которую она знала уже третий год и мысленно чинила каждый раз, когда через неё проезжала.

— Я свой, — сказал Борис.

— Тогда ведите себя как свой. Свои не только требуют. Свои ещё и спрашивают. И делают.

Он кивнул.

Не сразу. Но кивнул.

— Я попробую.

— Не пробуйте сразу всё. Начните с мусора. Потом батут.

— А Жанна?

— А Жанну спросите, как у неё день. И послушайте ответ. Без телевизора.

Борис поморщился.

— Вы откуда знаете про телевизор?

— У меня трое сыновей. Телевизор — это международный мужской язык избегания.

— Справедливо, — признал Борис.

Он остановил машину у подъезда.

Надежда Петровна взяла сумку.

— Спасибо, что подвезли.

— Вам спасибо, — сказал Борис. — За... дорожную консультацию.

— Это не консультация. Это разметка.

— Понял.

Она вышла из машины, закрыла дверь и уже почти дошла до подъезда, когда Борис опустил стекло.

— Надежда Петровна!

Она обернулась.

— Я правда вынесу мусор.

— Борис Михайлович, не надо анонсов. Дорога ценится не по знакам, а по покрытию.

Он поднял большой палец.

Стекло поднялось. Машина уехала.

Надежда Петровна поднялась к себе, поставила чайник и только тогда посмотрела на телефон.

Перевода не было.

Она посмотрела на экран. Потом на часы. Потом снова на экран.

— Забавно, — сказала она пустой кухне. — В магазине не забывает. За бензин платит. Тренеру переводит. А мне — забывает. Это не память. Это выбор.

Она села за стол.

Раньше она бы промолчала. Подумала бы: неудобно напоминать. Они семья уставшая. У них дети, батут, мусор, Светлана Ивановна по встречке.

Но чем дольше Надежда Петровна работала с людьми, тем яснее понимала: если ты сама ставишь себя в конец списка, не надо удивляться, что другие быстро учатся делать так же.

Она открыла чат с Жанной.

Набрала:

«Жанна, добрый вечер. Борис Михайлович сегодня меня подвёз, спасибо. Но оплату за неделю пока не перевёл. Напоминаю, чтобы не копилось».

Подумала.

Добавила:

«И пожалуйста, давайте дальше договоримся, что оплата в день работы. Мне так спокойнее».

Отправила.

Чайник щёлкнул.

Ответ пришёл почти сразу.

«Надежда Петровна, простите. Сейчас напомню. Вы абсолютно правы».

Через минуту появилось ещё одно сообщение.

«Он сказал, что вы сегодня его разметили».

Надежда Петровна усмехнулась.

Следом пришло третье:

«И ещё сказал слово “Автолорд”. Я не знаю, что у вас там было в машине, но я впервые за день смеюсь».

Надежда Петровна закрыла глаза.

— Боря, — сказала она тихо, — вас же просили не размножать.

Телефон снова пикнул.

На этот раз — перевод.

Сумма была правильная. Даже на пятьсот рублей больше.

Следом сообщение от Бориса:

«Надежда Петровна, извините. Забыл. Исправляюсь. Мусор вынес. Батут завтра смотрю. Спасибо за разметку».

Надежда Петровна долго смотрела на экран.

Пятьсот рублей сверху она, конечно, потом зачтёт в следующую оплату. Она не брала чаевые за воспитание взрослых. Хотя иногда, честно говоря, стоило бы.

Она написала Жанне:

«Оплата пришла. Спасибо. Насчёт Автолорда — это недоразумение. Не поддерживайте».

Жанна ответила:

«Поздно. Митя услышал. Спрашивает, ездит ли Автолорд на большой машине».

Надежда Петровна посмотрела на чайник, на чашку, на окно, за которым вечерний город мигал фарами и окнами.

Потом написала:

«Скажите Мите: Автолорд ездит на трамвае. Так экологичнее».

Ответ пришёл почти сразу:

«Он сказал: “Значит, Надя главная по трамваям тоже”».

Надежда Петровна засмеялась.

И вдруг поняла, что смеётся не из вежливости и не чтобы не устать окончательно. А просто потому, что смешно.

Она налила чай и подумала:

«Ну вот. Устроилась няней. В первый месяц получила семью с батутом, мужчину с дрелью и титул, от которого не отмоешься».

За окном по мокрой дороге проехала машина.

Дорога была неровная.

Но, если ехать внимательно, вполне проходимая.