Аттестат зрелости

    На всю жизнь мне запомнится день, когда Мистер Льюис пропал, внезапно не явившись к нам на занятия: группа с четверть часа прождала его в тишине, пахнувшей солнцем и едва разовравшимися древесными почками. Я сидела, съежившись за партой в дальнем углу, и наблюдала, как раздувается полупрозрачная штора на окнах. Во рту было сухо, от нервов в животе отдавалось режущей болью. Я догадывалась, почти все слышали сплетни на перерывах. Я чувствовала, как все тайком на меня оборачиваются, и знала, что в упор не смотрят они специально. 

    Дверь распахнулась, поднялся сквозняк, раскидавший по классу планы занятий – листы со знакомым всем нам педантичным забористым почерком. Внезапно вслед за директором в класс ворвалась группа следователей. Все они даже опешили, застав только школьников в молчаливом безделии. 

    Помню, как с еще парой девочек меня вывели и очень долго, монотонно расспрашивали. Остальных отпустили быстрее, и только мне пришлось раз за разом повторять разным людям идентичные фразы: как проходили наши занятия, как к мистеру Льюису относятся в группе. Я с трудом размыкала пересохшие губы; язык ворочался грузно как после наркоза. Хотелось заплакать, а я все сидела на стуле в окружении учителей и полиции. И повторяла, как проходили занятия в нашем кружке, сколько нас было, какие стихи мы разучивали.

    Когда меня наконец заботливо вывели, школа уже пустовала – оказалось, из-за произошедшего отменили остальные занятия. С трудом я вышла в пустой коридор, ноги подкашивались; звонкая свинцовая боль в голове перестукивала, как мячик для тенниса. На выходе я поскользнулась и едва не упала, но меня подхватили и усадили в машину полиции. Дружелюбно предложили проехать до дома с мигалкой. Я отказалась. Хотелось не создавать вокруг шум, а наоборот раствориться. Превратиться в мельчайшую пыль, как ссохшийся лист в сжатой руке. Прямо как сам Мистер Льюис.

    И лишь дома. оставшись одной в своей комнате, я поняла, о чем полицейские расскажут родителям. И разрешила себе побыть слабой. Я сломалась как ветка. И наконец разрыдалась.

***
    Со дня пропажи мистера Льюиса прошло больше пятнадцати лет – ни в школе, ни в городе о нем больше не слышали. Его ни найдешь ни в пересудах, ни в статьях из газет, фамилия быстро пропала со всех преподавательских списков. Будто местный учитель словесности разом всеми был позабыт. Лишь я до сих пор вспоминаю о нем с содроганием.

    Потому что учитель живет у меня под кроватью все эти годы. В тот самый день, когда Льюис пропал, он тайком залез в мою комнату – пробрался в мансарду прямо через окно, за собой оставляя темную склизкую полосу.

    Еще ни разу жилец не выдал себя – с ним не встретишься днем, и если внезапно заходят родители. Как забрезжит рассвет, он, как паук или земноводная тварь, забирается в шкаф, в пыльную темень, дожидаясь возвращения сумерек. И выползает, когда стихает весь дом, извиваясь кольчатым с десятками лапок хвостом, протянувшимся вместо задних конечностей.

    Стоит раздеться и улечься в постель, как доносится его копошение. Я всегда пытаюсь плотно зажмуриться и притвориться, что сплю, когда он вылезает с тихим постукиванием. Но чувствую, как неестественно длинную шею Льюис тянет ко мне и замирает над самым лицом, изо рта источая зловоние.

    Пятнадцать лет напролет он так и изводит меня, то скребясь на полу, то выползая, обвивая мои ноги кольцом и обдавая затхлым прелым дыханием. И ночь за ночью он является, чтобы напомнить. каково это.

    Каково приходить с подругами на внеурочный литературный кружок, где обсуждают книги для старшей школы и колледжа. Знать всю программу на годы вперед; слышать похвалу среди тех, кто и так признан в школе особенным. Читать по ролям, разделять вдохновенный творческий жар. Убеждаться, что ты «не такая как все» и наконец ощущать себя понятой.

    Каково приходить на персональный урок, когда за окном - гнетущая сизая мгла, а учеба для всех классов закончилась. Ощущать на бедре внезапный едкий ожог и вырываться, насильно придавленной к полу. Бороться с тошнотой и удушьем от инородного тела во рту, словно живую мурену протолкнули до самого горла, задыхаться от осипшего визга и слез, чье эхо раздается по стенам пустой школы.
 
    Когда внутрь будто вбивают два грубых деревянных штыря, от которых кости внизу удар за ударом разъезжаются в стороны. Когда кажется, вот-вот разорвутся мышцы силком расставленных ног, а внутри – резкая боль, как от тупого ножа, чей ржавый металл воткнули до основания в лоно.

    Когда голос сел, и остается лишь трястись и скулить в чужую ладонь, увлажненную потом. И слушать, забываясь от страха и боли, гадко-приторный шепот:
 
                «Я всегда знал, что ты не такая, как все, моя девочка»

    Я так и не нашла в себе сил, чтобы попробовать с кем-то возлечь. С кем-то обняться, позволить коснуться своей голой кожи.

    Ведь шестнадцатый год, куда бы я не уехала, мистер Льюис настигнет меня в каждой новой обители. И начнет напевать, как колыбель под аккомпанемент моих слез, дрожащим от похоти голосом:

Не пытайся меня позабыть -
Соскоблить из кошмаров, как остатки плоти от кости.
Ни время, ни люди вокруг не залечат твой шрам,
Не облегчат нарыв под старой гнойной коростой.

Ведь даже рождение происходит сквозь боль -
Перед каждым предстанет его экзамен на зрелость,
Чей результат загодя предрешен,
Тем, кто, искалечив жестокой рукой,
оставит клеймо, что ты взрослый.

Ломают того, кто не ломал других сам –
В цветущем саду не горюют по одной загубленной ветке
Ты уже никогда не получишь свой аттестат, 
Я словно срубил молодую лозу на корню -
От тебя остались лишь щепки.